С тех пор как Кёко в очередной раз поверила в судьбу и злой рок, обрушившийся на неё при рождении, она перестала попрекать Странника за его лень и безразличие к её обучению, а во время привалов начала незаметно стелить свою циновку поближе к его. Пережить поздней ночью встречу с паучьим чудовищем, выползшим из её ножен, которые она носила на поясе круглые сутки, почему-то оказалось сложнее, чем инцидент с Юроичи Якумото. Быть может, потому что тогда Кёко была готова (по крайней мере, она так считала), а сейчас – нет. Здесь она лежала, парализованная от макушки до пят, и могла сгинуть от разрыва сердца и лёгких, потому что именно это и случалось с жертвами мононоке, если те приходили к ним во сне. Так, быть хозяйкой Кусанаги-но цуруги теперь означало быть под прицелом девяти тысяч девятьсот девяносто девяти озлобленных душ, жаждущих отмщения в смерти, и потому ещё никогда Кёко не спала так плохо и не бежала через лес так резво, как к некой Нане, которую она знать не знала, но на которую очень надеялась.

Они со Странником оказались там спустя три дня, а «там» – это в роще из чёрного тутовника, в листьях которого, прямо меж пузырчатых, поспевших раньше срока ягод, ворочались белые шелковичные черви и гроздья их куколок. Последние поблёскивали на заходящем солнце, пушистые, как дорогая ткань, которой им и было суждено стать. Такие хрупкие, такие маленькие, размером с ноготок или всего-навсего чуть больше. Кёко даже не представляла, сколько таких коконов нужно на одно кимоно или хотя бы на нижнее платье. Зато ягоды были сладкими, вяжущими на языке: она сорвала несколько мимоходом и из-за того, что отвлеклась, опять чуть не потерялась.

Заблудиться Кёко не дали нити, что в какой-то момент заблестели меж листьев и которые Кёко поначалу приняла за паутину, пока, в глубине тутовой рощи, их вдруг не стало так много, что из пейзажа исчезла вся зелень и осталось лишь серебро. Уходящие в бесконечную даль, тянущиеся высоко-высоко, точно от самой луны берущие своё начало, нити запутывались в верхушках деревьев с неестественно толстыми, извивающимися ветвями и обряжали их. Местами они так тесно переплетались, что образовывали тугие мосты, соединяя одну часть рощи с другой, как живое и мёртвое. А мёртвого в тутовой роще было удивительно много – как и во всём остальном мире ровно пополам с живым: свежие, ещё шевелящиеся куколки внезапно сменились на сухие и неподвижные, рассыпающиеся от дуновения ветра. Зато нитей там было в три раза больше, в несколько слоёв, и рос из-под земли древний ветхий храм.

Красные тории не венчали его – только два многовековых камфорных древа, шириной с дозорные башни и обвязанных теми же шёлковыми нитями. Кёко сроду таких громадных деревьев не видела, даже её легендарная ива хакуро казалась на их фоне кустом. Странник стоял между ними и торопил её, махая рукой. Нити качались в такт, хотя ветер с самого утра спал. День выдался душным, Кёко чувствовала себя в низине тутовой рощи как на дне кипящего чугунка, накрытого крышкой, и успела как следует пропотеть, пока спускалась вниз по каменной лестнице. Раз ступенька, два ступенька… Всего три сотни, вымощенных камнями. Кёко быстро омыла руки и прополоскала рот в тэмидзуи, прежде чем они со Странником, уже завершившим ритуал, подошли к самому храму.

– Какой маленький, – вырвалось у неё. – Здесь правда кто-то живёт?

Камиурские жрецы приняли бы этот храм за курятник. Но это не мешало ему быть красивым в мелочах: в маленьких деревянных бабочках, нанизанных на черепицу по краю крыши; в зажжённых даже днём каменных фонарях; в светлячках, кружащихся вокруг чашек со сластями, преподнесёнными предкам; в нежно-бирюзовых занавесках-норэн, развевающихся вместо сёдзи; и в самой тутовой роще, лелеющей крошечный храм в своих длинных, ломящихся от коконов и пузырчатых ягод руках. Серебряные нити тянулись у Кёко и Странника над головами, навесом выстилая сверху дорожку к крыльцу. Проникая в отверстия крыши, они обвивались вокруг балок и пальцев той, что танцевала перед алтарём.

То была мико, но на мико совсем непохожая: косоде белое, а хакама сапфирово-синие, и рукава длиннее положенного раз в пять или десять, настолько, что волочились за ней по полу. Каштановые волосы тоже длинные, забранные в толстую, перевязанную красными нитями косу. Ни браслетов с колокольчиками на руках, ни людей вокруг, но храм поёт ей, сам воздух играет музыку в ритм её бон-одори – танцу неупокоенных духов. И пузатые маленькие фигурки, расставленные на перилах и окнах, подпрыгивают. Кажется, из редкого белого кахолонга – Цумики называла его жемчужным опалом. Прыжок, взмах, поворот, прыжок снова… Мико танцевала неистово, точно сама беспокойным и неутомимым духом стала, и ткала кругом полупрозрачные полотна, выстилая изнутри храм мягким, бархатным серебром.

Кёко мгновенно поняла, на кого эта мико похожа – на бабочку. И в то же время на ткача-паука, а ещё на Кагуя-химе, которая танцует так же умело и прекрасно. Правда, было в ней что-то пугающее… Возможно, округлая белая маска, расписанная на щеках и оставлявшая открытыми лишь губы, пухлые и тёмно-сливовые, как от вина.

Ещё один взмах, прыжок, прыжок…

Резкий вскрик.

– Ай! Что же ты, глупая лодыжка, – проныла мико, осев на пол и схватившись пальцами за тонкую, перевязанную бинтом щиколотку, которую вытянула из-под подола кимоно в сторону пузатых фигурок. На секунду Кёко померещилось, что их кольцо стало плотнее, точно они столпились вокруг неё, предлагая помощь. – Да, болит. Наверное, мне ещё рано танцевать… Ох, правда? Если ты так считаешь. Может, и впрямь попробовать… Угу…

Голубые шнурки, завязанные по бокам маски, легли ей на плечи, когда она наклонилась к статуэткам – послышался шёпот, которым мико с пустотой обменивалась. А затем она подтянула к себе ногу, пряча её обратно под подол, и захихикала.

– Ты что такое говоришь! Фу, как пошло. Перестань! Мы же не одни!

Кто-то однажды сказал Кёко, что родинка над уголком рта – признак безумия или врождённой склонности к нему. А учитывая, что у мико таких родинок было сразу две, прямо в её ямочках на щеках – и справа, и слева, – Кёко даже почти не удивилась. Но на всякий случай наклонилась к плечу Странника, пока они оба стояли перед крыльцом, и спросила шёпотом:

– С ней всё нормально?

– Нет, – ответил Странник. – Но ты не обращай внимания.

И, поправив короб за спиной, двинулся вперёд.

Кёко была уверена, что точно не сможет не обращать внимания на такое, тем более что мико, похоже, и была той самой Наной, на которую Кёко молилась все последние дни… Но нет, знакомство прошло на удивление гладко. Мико вышла к ним сразу, как заметила (одна из статуэток, которую она поставила на ладонь и поднесла к лицу, словно шепнула ей что-то на ухо, заставив наконец-то повернуться к входу), – и тут же расплылась в улыбке. Но маску так и не сняла: ни когда они кланялись друг другу, ни когда она пригласила их войти в храм, ни даже когда накрыла небольшой столик во внутреннем святилище. Там, возле печки, лежал такой же шёлковый пёстрый футон, а ещё стоял большой сундук и гора медной посуды, среди которой затесалось штук двадцать пиал, наставленных друг на друга горкой и опасно кренящихся вбок. Кёко гипнотизировала их взглядом, пока пила суп из чашки – горячий бульон с пастой мисо и водорослями вакаме был именно тем, что нужно после долгого дня пути, как и долгожданный уютный дом вместо соломенных циновок на земле.

Даже сейчас Странник не изменял себе и молчал, зато вот Нана болтала без умолку, будто воссоединились не два, а сразу три старых друга:

– Это храм местной богини шелковичных червей. У него нет названия, как у богини нет имени, но он здесь уже больше семисот лет стоит, представляешь?

От неё же Кёко узнала, что храм построили ещё в эпоху Хэйан – эпоху элегантной тьмы, как её прозвали поэты. И он дольше был заброшен, чем обитаем, пока Нана его не нашла. Не спрашивая ни у кого разрешения – не то чтобы здешнему даймё, а уж тем более сёгуну, вообще было до этого храма дело, – она прибрала здесь всё к рукам, а заодно прибралась сама: отремонтировала крышу и стены силами тех, кто натыкался на храм в своих путешествиях, как Странник; перестроила крыльцо, вернула к жизни тутовую рощу, которая перестала цвести ещё в прошлом веке, снесла тории и…

– Что-что ты сделала? – переспросила Кёко, не поверив своим ушам и чуть не опрокинув на себя чашку с супом.

– Снесла тории, – повторила Нана с улыбкой. – Они мешали.

«Обозначение священной земли, защищающее от всего нечистого и опасного, злонамеренного и даже смертельного, как проклятия и мононоке! – ужаснулась Кёко, но уже не вслух. – Эта жрица вообще в своём уме?!»

За них порой сами оммёдзи прятались. То, что возводили всегда в первую очередь, даже прежде самого храма, дабы отделить мир земной от божественного, грязное от сакрального, эта Нана просто взяла и…

– Спилила, ага, – пожала она плечами. В прорезях её маски – лишь темнота. Кёко убеждала себя, что это из-за недостатка света и неравномерно расставленных вокруг свечей. Тени забивались под её маску и превращали лицо в пустой провал. – Я только комаину оставила, уж больно они прелестные, на моих любимых сиба-ину похожи! Понимаешь, юная госпожа… Ты ведь уже взрослая и наверняка успела заметить, что то, что тебя защищает, всегда тебя саму же и ограничивает. Невозможно посадить в банку бабочку и в то же время познать её истинную красоту, ибо красота бабочки заключается в свободном полёте. Да и за тории прячутся, когда боятся, а я вот ничего не боюсь. Моя богиня очень гостеприимна, и потому я тоже должна гостеприимной быть. Храм мой открыт для всех, кто человек, был им когда-то или хотел бы им стать. Видела же, как тутовая роща расцвела? А ведь она ещё десять лет назад не была такой! Гостеприимных хозяев даже природа любит.

И она заулыбалась, будто правда не понимала, что натворила, а затем принялась рассказывать Кёко про то, как правильно срывать куколки шелкопрядов и замачивать их в горячей воде, чтобы размягчить и размотать нить. Все кимоно, что отбрасывали длинные тени сквозь бумажные дверцы шкафчика-тэнсу и чьи рукава выглядывали из щелей наружу, точно внутри прекрасные девы толпились, Нана ткала сама, а затем через неких друзей продавала на рынке Минато, негласной столицы провинции Кай, границу которой Кёко со Странником пересекли этим утром.

– А этот прохиндей теперь правда твой учитель? – Нана вдруг мотнула головой на Странника, и Кёко промычала смущённо, пытаясь вспомнить, когда она или Странник успели упомянуть о том:

– Да, вроде того…

– Соболезную.

– Спасибо, – ответила Кёко, не успев подумать, на что Странник бросил на неё поверх своей миски с супом неоднозначный взгляд. – Гхм. Значит, в свободное время ты прядёшь и танцуешь одори? – попыталась сменить тему Кёко.

– Нет. Я пряду, когда танцую. С помощью танца ведь многое делать можно, – объяснила она, и Кёко бережно натянула между пальцев одну из тугих толстых нитей, серебрящихся прямо между ними и чайными чашками. Свет от пламени словно путался в них, и вместе с нитями узлами завязывались причудливые и непропорциональные тени. – Танец – это всего лишь инструмент, не так ли? Проводник желания.

– Ох, да, да, точно, – закивала Кёко рассеянно. – Кстати об инструментах и желаниях… У нас тут есть меч, который нужно…

– Что случилось с твоей ногой, Нана? – встрял неожиданно Странник, и Кёко покосилась на него озадаченно.

«Возможно, – решила она, – он просто не хочет нарушать гостевой этикет. Так сразу переходить к столь сложным просьбам и вправду невежливо».

По крайней мере, это правило было важно соблюдать ей, незнакомке. Впрочем, была ли Кёко для Наны такой уж незнакомой?.. Хотя Странник не представил их друг другу, та четырежды к ней обратилась «юная госпожа» и один раз даже по имени. Это вызвало у Кёко внутренний зуд. И взгляд начинал невольно цепляться за белоснежную маску, пытаться понять, что под ней.

«Откуда? Откуда? Откуда она меня знает?»

Нана неловко потеребила голубую завязку сбоку от этой самой маски и инстинктивно подтолкнула под себя щиколотку, пряча её поглубже в складках хакама.

– Ох, то нелепая случайность! На краю рощи в этом году столько мушмулы поспело, что грех было не сходить и не набрать несколько корзинок. Мы с подругой отправились туда на рассвете, и по пути к нам ещё кое-кто присоединился… Вы вот знали, что мушмулу медведи любят? И что они бегают с такой скоростью – один в один, как кони! Нам даже корзинки побросать пришлось. Я ногу подвернула сильно. Ничего, пустяк. – Нана отмахнулась и добавила совершенно будничным тоном: – Вот моя подруга вообще так навернулась, что аж с обрыва упала и свернула себе шею, бедняжка.

Кёко подавилась супом.

Нана со Странником обменялась ещё несколькими любезностями. Он предлагал поделиться мазью из короба, Нана отнекивалась; он сочувствовал и предлагал притащить поленья к печке, Нана снова отнекивалась; он сказал, что может принести ей мушмулу на обратном пути, и она согласилась… А Кёко тем временем ждала, когда же речь пойдёт о мече, и молча смотрела перед собой. Нить разговора после сломанной шеи для неё окончательно потерялась. Зато вокруг пальцев Наны, которыми она по привычке перебирала в воздухе, завязывалось всё больше и больше узлов. Пузатых фигурок из жемчужного опала вокруг них тоже стояло много: то были какие-то человечки, похожие на Дзидзо, и существа, доселе Кёко невиданные, с животными мордами, множеством глаз и хвостов. Странник набил кисэру свежим табаком, закурил, и Кёко, вдохнув уже знакомый потянувшийся к ней дым, моргнула раздражённо…

А затем резко распахнула глаза, вспомнив, что пять минут назад в комнате не было никаких фигурок вовсе.

– Эй, – шепнула она, подтолкнув Странника локтем. – Ты ничего не замечаешь?

– М-м? Хочешь ещё супа? Вот же обжора! Как мне тебя такую прокормить?

Он опустил трубку и посмотрел на Кёко. Рот его приоткрылся беззвучно и изогнулся, кончики ушей, сплошь в жемчужных серёжках, дёрнулись. Кёко не сомневалась: так он смеётся над ней, просто не вслух. Она постоянно видела это его выражение, когда спотыкалась о бурелом или спрашивала, что за очередной гриб достала из его короба смущённая женщина.

«Идзанами-но микото, клянусь, однажды это я буду так смотреть на него, а он будет беситься и чувствовать себя идиотом!»

Пока Нана продолжала болтать, Кёко отвернулась и быстро пересчитала каменные фигурки взглядом: где-то с десяток на подоконнике, столько же у Наны за спиной и половина у раздвижной двери, к которой Кёко повернула голову, когда что-то дёрнуло её за подол кимоно. Она осторожно отодвинула ткань, чтобы понять, что именно, проверить, не Кусанаги ли это на её поясе ожил раньше назначенного девятого дня… Порезы на ладонях только-только подсохли и перестали её беспокоить, но снова заныли, когда Кёко стиснула кулаки.

Нет, то был не Кусанаги-но цуруги.

Его вообще на её поясе не оказалось.

– Эй!

Вместо этого красные лакированные ножны лежали под бамбуковой ширмой у раздвижной двери – слишком далеко для того, чтобы оказаться там случайно. Прямо на них стояла ещё одна каменная фигурка, серо-бронзовая в свете свечей и персиковых лучах солнца, что уже заходило снаружи храма. Казалось, то была собака, как комаину, но со змеиным хвостом и крючковатым птичьим клювом. Кёко моргнула снова – и меч отполз от неё ещё дальше. Вместе с фигуркой. Моргнула ещё раз – и вот они оба уже почти за ширмой.

– Какого?.. Верни сейчас же!

Кёко была готова поклясться, что фигурка двигается и не двигается одновременно. Тяжёлая, из цельного куска кахолонга, она завалилась на спину с подозрительной лёгкостью и укатилась под ширму, утаскивая вместе с собой её ножны за кожаный ремешок. Кёко мгновенно вскочила и, едва не порвав покров шёлковых нитей под ногами, вывалилась через раздвижные сёдзи во внешнее святилище следом за катящимся – точнее, украденным – мечом.

Благо, что украсть его по-настоящему не успели – только выволокли на порог, и Кёко тут же ножны за тот самый ремешок и перехватила, удержала на месте и притянула к себе. Фигурки рядом никакой уже и в помине не было – они стояли на окнах и странно гудели. Прошло несколько секунд, прежде чем Кёко, выпрямившись, поняла: это звук исходит не от них. То топот лошадей с улицы.

Кто-то резко дёрнул Кёко за оби, вернув во внутреннее святилище к горке пиал, которая опять покачнулась. Её окутали табачный дым и шёлк.

– Вам срочно надо уйти, – сказала Нана.

Кёко встрепенулась, махнула головой и выставила перед собой Кусанаги-но цуруги.

– Сначала меч!

– Меч?.. А что с ним? – спросила Нана, и хотя Кёко не видела её глаз, она точно знала, что та хмурится, нервно озираясь на окно, за которым нарастал шум.

– Ах да, совсем забыл. Проклятый, сломанный, – объяснил в двух словах (буквально) Странник, стоящий возле ширмы. – Запечатать надо. Офуда для того нужны, да посильнее. Эти твои особые…

– Я ведь показывала тебе, как их изготавливать.

– Так я же это, ну…

– Ты что, до сих пор не научился писать? Обещал же, что поработаешь над своей каллиграфией!

– Он правда писать не умеет? – изумилась Кёко, ведь тогда, в городе, она решила, что Странник шутит.

Нана только покачала со вздохом головой.

– Ладно, ладно, – сдалась она. – Я всё сделаю. Но не сейчас.

– Долго нам ждать?

– Дней пять.

– Хорошо, – сказал Странник.

– Не хорошо! – воскликнула Кёко, сжимая пальцы на лакированных ножнах, которые уже вернула себе на пояс и придерживала теперь на всякий случай рукой, косясь назад, на каменные фигурки. – Ты сам сказал, что мононоке каждые девять дней появляться будут. А через пять дней как раз настанет девятый, и если мы не успеем запечатать меч до ночи…

– Хм, действительно. Надо управиться за четыре, Нана, а не то Кёко окончательно рассудок потеряет.

– Всё с моим рассудком в порядке! Я ведь оммёдзи. Дело не в этом…

– Конечно-конечно. Напомни, кто из нас двоих видит бегающих каменных человечков?

– Но они правда чуть не утащили мой меч, эти статуэтки из святилища! – вспыхнула Кёко, тыча пальцем в сторону алтаря, где по-прежнему стоял их ровный ряд, пока до неё дошло. – Минутку… Я ничего не говорила о каменных человеках. Ах! Так, значит, ты тоже их видел!

– А? Что ты сказала? Какие человечки?

Кёко знала, что обучаться у Странника, величайшего из экзорцистов, будет непросто и что ей наверняка придётся страдать. Но она никогда не думала, что страдания эти будут настолько ужасны. Горение плоти живьём не сравнилось бы с тем, что Кёко чувствовала, когда он пытался делать вид, что он не говорил минуту назад то, что сказал, и улыбался вот так, демонстрируя звериные клыки, из которых две пары особенно сильно выпирали и заострялись сверху и снизу. Зверем он и был во плоти. Нет, чудовищем! Хуже, чем мононоке, которые собирались терзать Кёко по ночам на протяжении трёх лет, потому что Странник делал это ежедневно. Согласился учить, но не учил; отвечал на вопросы, но ответов Кёко каким-то образом так и не получала; вёл за собой, но никуда не приводил; и только раздражал её, дразнил, издевался. В какой-то из дней Кёко даже решила, что это и есть один из его уроков – урок терпению, – пока она наконец не поняла.

Народный титул «Великий» просто не означает, что человек при этом не идиот.

– Ну вот, слишком поздно, – охнула Нана, и они оба повернулись к ней. – Вам надо спрятаться. Сидите здесь, и чтоб ни звука, поняли? Я позже всё объясню.

А в следующую секунду храм вздрогнул, и желание спрятаться у Кёко действительно возникло, хотя она ещё и не понимала от кого. Судя по нарастающему грохоту, по каменной лестнице с холма спускалась по меньшей мере дюжина лошадей. Они громко ржали, остановившись где-то возле тэмидзуи, а затем всадники спешились, и звуки снаружи стали ещё хуже: мужские голоса, лязг железных доспехов, крик «Стройся!», который всегда знаменует по меньшей мере появление благородных господ.

«По крайней мере, не разбойники», – утешилась Кёко, но при виде Наны, судорожно задёргивающей занавески и тушащей очаг водой, засомневалась, не было бы лучше повстречаться с ними. На мгновение под кухонной занавеской мелькнуло золото паланкина, который по лестницам с холма спустили не иначе как с помощью ветряных ками, и показался широкоплечий высокий силуэт, прыжком покинувший его.

Кёко тут же пригнулась, руководимая жестом Наны, а Странник надел на спину свой короб, продев руки через ремешки. Крышу паланкина, успела увидеть Кёко, венчали резные львы и кисточки чёрной бахромы.

«Чёрная! – ахнула про себя Кёко. – Выше этого цвета только пурпур, а значит…»

– Нана, у тебя неприятности? – спросил Странник, но Нана на вопрос не ответила. Сказала только:

– Прошу вас, не вмешивайтесь. Он не должен узнать, что здесь есть кто-то ещё. Я ему обещала.

И выскочила за дверь. А вместе с ней повыскакивали все каменные статуэтки, которые в этот раз исчезли даже быстрее, чем Кёко моргнула, просто «оп» – и нет их. Шёлковых нитей, выстилающих потолок, тоже поубавилось: все они, очевидно, устремились вслед за своей хозяйкой, как змеи. Покой внешнего святилища уже нарушил топот. Половицы скрипели под весом самураев в рогатых шлемах, и Кёко успела насчитать аж десять таких, подставив зрячий глаз к узкой щели вдоль сёдзи. Тени оттуда легли на лицо Кёко, и на несколько минут она словно и на второй глаз ослепла – настолько много во внешнем святилище скопилось людей и так мало осталось фонарей, которые они бы не закрыли собой.

Когда самураи рассредоточились по углам, Кёко наконец увидела то, что увидеть и пыталась: тот самый человек, выбравшийся из паланкина, очутился в центре зала. Прямой, как игла, и такой же колющий в своих резких движениях и жестах. Чёрная накидка без рукавов, накрахмаленные и торчавшие, как наконечники стрел, наплечники, струившиеся в пол хакама, и шёлковые завязки-помпоны в виде хризантем под грудью и на боковинах штанин. Все слои расписывал столь мелкий и утончённый узор перламутра, что казался игрой света на ткани, но присмотрись – и разглядишь среди тех камоны благородного рода, вытканные такой же серебряной нитью, как та, которую протянула за собой Нана. Она прямо напротив молодого господина и стояла.

– Скучала по мне, жрица? – спросил её он, поддев кончиком пальца за подбородок, опущенный вместе с маской.

Пепельные волосы, забранные на его затылке атласной лентой и костяным гребнем, напомнили Кёко о дыме из кисэру Странника, которую он успел затушить, чтобы запах табака и белёсый дым не просочились за дверь. А ещё Кёко почему-то вспомнила любимую сказку Цумики о жестоком лунном принце, которому до того не нравилось, что его невеста смотрит по ночам на звёзды, что он выколол ей глаза и всегда носил их с собой, дабы они только на него отныне и глядели, когда он вытаскивает их из кармана.

Кёко бы не удивилась, если бы и этот молодой господин вынул из-за пазухи нечто подобное.

– Ты ведь не нарушила наших правил? Ты здесь одна?

– Конечно, ваше благородие. Я готовила ужин. Желаете угоститься?

– Нет, не желаю.

Кёко отодвинулась от сёдзи и на всякий случай забралась за ширму к Страннику, сидящему там. Нефритовые глаза светились в темноте, как драгоценности на дне шкатулки.

– Это даймё провинции Кай, – сообщила Кёко тихо, наблюдая, как подёргиваются его уши, будто он слышит всё даже на таком расстоянии. – Вот только… Необычно это…

– Что необычно? – впервые Странник посмотрел на Кёко так, как она хотела, чтобы он посмотрел на неё хотя бы раз – с неподдельным интересом.

– Конечно, я могу ошибаться, ибо всего в Идзанами двести шестьдесят два даймё и всех упомнить невозможно, но… Я уверена, что даймё провинции Кай должны звать Шин Такэда, и он прославленный воин. В газетах писали, что год назад он одержал победу над варварами за океаном и доставил сёгуну целый корабль, нагруженный золотом и каменьями. А где это видано, чтобы воинов в паланкине носили? Или чтобы они по маленьким лесным храмам ездили, когда дел в провинции всегда невпроворот. К моему дедушке в Камиуру один даймё как-то заглядывал, когда я ещё была ребёнком, так вот он Ёримасу за год о своём визите предупреждал…

Странник снова молчал, но внимал ей – впервые Кёко в этом не сомневалась. Видела мельком, как щурятся нефритовые глаза, вспыхивают и гаснут за смоляными ресницами, когда он что-то обдумывает.

– Может быть, сегодня ты наконец снимешь для меня маску, милая Нана? – раздалось из-за сёдзи.

– Нет, ваше благородие, пока не могу.

– Очень жаль. Тогда ты станцуешь для меня.

Кёко выбралась из-за ширмы и снова втиснула лицо в щель. Молодой господин больше не стоял, а сидел в позе лотоса на необычайно высоком дзабутоне, где обычно сидит сама жрица, когда возносит молитвы. Подпирая левой рукой подбородок, второй он небрежно взмахнул – и главные двери храма, открытые до этой поры, захлопнулись, отрезая поток посвежевшего к вечеру воздуха, раскачивавшего бумажные фонари. Оттого всё вокруг замерло, и самураи, выстроившиеся шеренгой вдоль голых стен, тоже. У Кёко сердце ухнуло в груди от того, как страшно, оказывается, звучит лязг мечей и доспехов, когда они окружают тебя кольцом. Теперь им со Странником уж точно не уйти незамеченными. Знать бы только, какой секрет связывает этого молодого даймё и жрицу заброшенного храма и почему им нельзя показываться… Неужто запретная любовь? Да непохоже. Впрочем, едва ли Кёко достаточно знала о любви, чтоб судить.

Сложив руки поверх пояса сапфировой юбки, Нана поклонилась восседающему перед ней господину.

– Боюсь, я не смогу и этого, ваше благородие. Несколько дней назад я ходила в лес и повредила ногу…

– Это отказ?

– Не отказ, господин, а лишь просьба выждать время. Каждый мой шаг нынче пронизывает боль, а боль портит красоту, которую вы достойны видеть. Следовательно, танец тоже окажется испорчен.

– Нет, Нана, это отказ, как бы поэтично ты его не описала. Значит, ни маску снять не хочешь, ни показать мне танец, который, говорила, второй месяц для меня готовишь… Зачем же я тогда сюда приехал?

– Сжальтесь, господин! Вы говорили, что прибудете на следующей неделе, но навестили меня раньше. Я не успела подготовиться. Обещаю…

– Что за жрица такая, которая не может танцевать из-за мозолей? Или что там у тебя, – продолжал возмущаться даймё. – Может быть, тебе и храм не очень-то и нужен? Гляди, как много стоит кругом свечей… Что, если одну кто-нибудь уронит? А всё здесь из сухого дерева и соломы. Полыхнёт так, что не останется ни храма, ни тутовой рощи, ни этих чудесных нитей, из которых ты плетёшь себе роскошные кимоно. Зато и танцевать не придётся, верно?

Воцарилась трескучая, неестественно морозная для июня тишина. А затем нечто за спиной Кёко загудело, точно ветер в дымоходе завыл или волк оскалил зубы. Но не было здесь ни того, ни другого – только Странник, который медленно выпрямился во весь рост, стиснув пальцы на ремешке короба так, что его длинные когти вошли ему в ладонь, оставляя красные серпы. Он сделал шаг к двери, а Кёко – от неё. И оглянулась, ища каменные фигурки поблизости, надеясь, что хоть одна да спряталась тут вместе с ними.

– Что ты задумала? – спросил Странник, когда Кёко дёрнула его за край кимоно, останавливая, молча покачала головой и бросилась к подоконнику.

«Зачем тебе это? – Кёко прочла этот вопрос в отражении собственного лица, мелькнувшего в отполированных пиалах, мимо которых она проскочила. – Ты даже не знаешь эту женщину! – услышала она в шорохе нитей, каскад которых случайно задела плечом. Вдогонку ей донеслось вместе с эхом шагов по ту сторону сёдзи: – Неужели всё это ради того, чтобы впечатлить Странника?»

Нет, вовсе не ради него. Кёко это знала точно. Даже если ей нравилось, как его тревога, прежде проступавшая на поверхности напускного спокойствия, вдруг становится осязаемой, колючей, заставляет его потянуться к ней и попытаться перехватить когтистыми пальцами. Даже если ей правда хотелось, чтобы он не дразнился, а общался на равных, воспринимал как оммёдзи, а не как служанку, принятую на службу из жалости. Даже если Кёко чувствовала себя в долгу перед Наной, хотя та ещё даже не нарисовала ни одного талисмана.

Кёко поступала так ради себя – чтобы позже, когда она будет смотреться в настоящее зеркало, не видеть там вместо «Зачем тебе это?» вопрос «Почему ты ничего не сделала?».

Она поймала в кулак маленькую пузатую фигурку, притаившуюся под окном, и поднесла её к глазам – видящему и невидящему.

– Я знаю, ты живое, – прошептала Кёко. – И Нана тебя слышит, а я и другие – нет. Скажи ей, чтобы согласилась станцевать перед молодым господином. Пусть она ответит ему, что стерпит ради него любые мучения, и то будет самый прекрасный танец, который он видел в жизни. Ибо я станцую вместо неё.

Целую минуту ничего не происходило. По крайней мере, Кёко так думала, а когда перестала пристально вглядываться в камень фигурки, которую вернула на место, и моргнула, то вдруг поняла, что её уже давно там нет. А ещё спустя минуту скрипнули, отодвигаясь, сёдзи, и Странник пропустил вперёд Нану.

– И что же ты собираешься ему танцевать? – спросила она у Кёко, и та хмыкнула потрясённо. Надо же, сработало!

– Я только один танец знаю, и, к счастью, он идеально подходит для мико, – призналась Кёко тихо, так, будто не была в ужасе от собственной затеи. – Кагура. Я станцую ему кагура.

– Кагура? – переспросила Нана таким утробным, жужжащим голосом, словно повторяла какое-то проклятие. Кёко не была уверена, на какую именно реакцию она рассчитывала, но она точно не ожидала того, что прорези в маске Наны вдруг станут ещё темнее, как если бы глазницы её провалились на самое дно черепа. – Нет, нет. Ни за что! Мы не танцуем кагура в этом храме!

– Нана, не так громко, – зашипел на неё Странник у ширмы.

И без того глупая улыбка Кёко, которой она пыталась вселить во всех уверенность (в первую очередь в саму себя), стала выглядеть ещё глупее.

– Что не так с кагура? Это же храм… Кагура и храм – почти синонимы…

– Мой – нет. Кагура здесь запрещена.

– Но…

– Нет. Я всё сказала.

– Зря ты так, – вмешался Странник. – Кёко танцует кагура просто великолепно. Ну, уж точно лучше, чем готовит рис.

– Откуда ты знаешь? – сощурилась подозрительно Кёко. – Про то, как я танцую. Я даже не помню, чтобы рассказывала об этом, а на моём выступлении ты точно ни разу не был.

– Хм, как странно, – улыбнулся он, потирая подбородок. – Я уверен, что был. Может, ты просто меня не заметила?

– Невозможно.

– Я сидел в первом ряду. Даже хлопал.

– Снова издеваешься!

– Накодо и желчный пузырь змеи.

– Что?

Странник улыбнулся чуточку шире. Кёко перестала улыбаться вообще. И дышать тоже.

«Откуда, откуда он, ёкай его побери, знает?! Не сидел он там! Не сидел, я уверена. Снова за нос водит, хитрый лис!»

Но больше, чем неправда, которую Странник умел каким-то образом превращать в правду, Кёко ошеломил жар, вдруг разгоревшийся на её щеках, как от пчелиного жала. Благо, что больно так же, как от пчёл, не было, только горячо и красно, хотя кожа её ни того, ни другого никогда не терпела.

«Он правда считает, что я хорошо танцую? Ох…»

– Никакого кагура в моём храме! – повторила Нана, стоя между ними двумя, и Кёко очнулась.

– А что тогда? Лучше будет, если он сгорит?!

Нана застопорилась, задрожала, как голубые шнурки по бокам её маски. В отчаянии она прильнула к Страннику, зашептала ему что-то настолько тихо, что даже Кёко, стоящая почти вплотную, не услышала, а затем, дождавшись такого же мягкого ответа, Нана кивнула, схватила в охапку несколько мотков шёлка и нырнула за другую ширму. Та разделяла внутреннее святилище с подсобным помещением и шкафом.

– Что с ней не так? – спросила Кёко, кажется, не в первый раз. – Почему мне нельзя танцевать здесь кагура?

– Говорил же, не обращай внимания, – вздохнул Странник. – Лучше поторопись и одевайся. Очевидно, этот господин не отличается терпением.

Так Кёко и сделала. Нана вернулась к ним из-за ширмы с вытянутыми руками, на которых лежали сверкающие пояса и ткани, гребни и заколки. Даже новенькие гэта она принесла, да на опорах повыше, почти с ладонь высотой, ибо Кёко была ниже Наны на несколько сунов[47], но походить на неё должна была точь-в-точь. Нана также была тонкой, как стебель, и оби вокруг талии и груди Кёко пришлось затянуть настолько туго, чтобы сравнять с костями всякую округлость, сжать, как пружинку или жгут. Причёску же, наоборот, распушили, закололи чёлку, подвернули локоны так, точно они тоже длинные, но забранные на затылке. Нежно-бирюзовое кимоно скрадывало оставшиеся различия в фигурках, а маска – совершенно непохожее лицо. Нана отказалась снимать и отдавать свою, но принесла похожую, только чёрную, с позолотой вместо киновари. Кёко её надела и окончательно перестала чувствовать себя собой.

– Наконец-то! Я уж начал думать, что ты сбежала.

Кёко коротко улыбнулась в ответ. Губы, покрытые толстым слоем сафлоровой краски, чтобы казаться ярче и пухлее, ощущались тяжёлыми и неподвижными, будто в гипсе. Она делала короткие, маленькие шажки, подражая шагам Наны, которые мысленно отметила про себя и запомнила, как по привычке, с детства, запоминала всё вокруг. Нана при ходьбе слегка отводила назад локти, руки держала всегда под животом, а маску вскидывала вверх, точно та ничего не прятала, а лишь подчёркивала. Кёко делала всё то же самое.

Всего раз она ходила на представление театра кабуки, но легко убедила себя, что сейчас это оно и есть. Теперь Кёко – мико, жрица заброшенного храма в тутовой роще безымянной богини, и перед ней восседает её молодой господин, для которого несколько дней пути – ничто, лишь бы узреть, как она танцует. И все актёры Кёко знакомы, и весь сюжет она знает наизусть… Но понятия не имеет, кто эта женщина, сидящая позади даймё.

«Она была здесь всё это время?»

В полупрозрачных пионовых платках, эта женщина глядела на Кёко, что была Наной, так двояко, что под этим взглядом могла как ледяная ненависть свербеть, так и простая скука.

«Получается, это она вылезала тогда из паланкина? Приехала вместе с даймё? Как я сразу её не заметила!»

– Я жду, – напомнил о себе молодой господин. – Начинай.

Кёко с детства ненавидела кагура. Может быть, потому что она знала, что если в оммёдо ей никогда со Странником не сравниться, то в кагура ей никогда не сравниться с Кагуя-химе. Та знала больше тридцати видов танца, различающихся от провинции к провинции, и в четыре раза больше связок. То облегчение, которое танец всегда приносил Кагуя-химе, Кёко приносил только меч, и даже неважно, деревянный или железный. Ей было не дано танцевать безупречно, божественно, невыносимо прекрасно – словом, так, как танцевала мачеха, – но она и впрямь танцевала великолепно. По крайней мере, Странник так сказал.

Удивительно, как сильно Кёко теперь хотелось в это верить.

Она взмахнула коротким шестом с лоскутами разноцветной ткани, который ей вручила Нана вместо гохэя, и покрутилась на цыпочках. Один в один Кёко повторяла тот танец, который исполняла последним, когда её жизнь ещё не разбилась на кусочки, как Кусанаги-но цуруги. Тем не менее кагура всё равно получался другим. Шаги стали резче, взмахи шире, а разноцветные лоскуты то взмывали вверх, то падали вниз, летели, летели, как стрелы, которые Кёко воображала себе.

«Дзинь! Дзинь! Дзинь!» – звенели бубенцы на лодыжках. И кроме них и скрипящих под весом гэта половиц не было в святилище прочих звуков. Кёко танцевала в тишине между самураями, бумажными фонарями и каменными статуэтками, что незаметно начали собираться вокруг.

Бум. Бум. Бум!

«Это… барабан?»

И певчая, точно пастушья флейта-сякухати. И сямисэн, который в дрожащих струнах своих напоминал детский плач. И бива, чей низкий, басовитый звук навевал мысли о стрекочущих в траве цикадах. Выходя из внутреннего святилища, Кёко нарочито прихрамывала, как Нана, изображая несколько секунд, что превозмогает боль, но сейчас же и вправду нечаянно споткнулась. Ибо музыка, что вдруг подхватила Кёко и которую невольно подхватила она, играла сама по себе. Даймё этому даже не подивился, словно здесь то считалось нормальным. Взор его ни на секунду от Кёко не отставал, точно его к рукавам её кимоно пришили. Всё мельтешило в узких прорезях фарфоровой маски – «Ох, Идзанами-но микото, как Нана вообще в ней что-то видит?!», – и лишь когда Кёко остановилась на миг, чтобы перевести дыхание, она вдруг заметила, что зрителей у неё куда больше, чем кажется.

Каменные пузатые фигурки больше таковыми не были – теперь вокруг неё сидели не то звери, похожие на людей, не то люди, похожие на зверей. Гигантские жабы размером с пятилетних детей, разодетые в банные халаты, с теми самыми музыкальными инструментами в руках; тануки, енотовидные собаки, в соломенных шляпах и плащах, высовывающие чёрные мокрые носы из-за фонарей; мужчина в гребенчатой кирасе, которого можно было бы спутать с одним из самураев даймё, если бы не карминовая кожа; женщина со слишком длинными руками и ногами, которыми она обматывала саму себя, как платьем, и человек неопределённого пола и внешности, который неожиданно повернулся к Кёко задом, раздвинул его половинки и высунул наружу круглый синий глаз. И все, как один, висят над полом, муслиновые, как пар от закипающей воды, сквозь который просвечивается мебель. Как и положено призракам, они источали холод, который Кёко не чувствовала, разгорячённая от танца, но который заставлял женщину в пионовых шелках зябко ёжиться и зарываться в них поглубже.

«О таком я точно должна буду спросить! Пусть Странник хоть тысячу мон запросит, но не отвертится!»

Ещё никогда Кёко не собирала вокруг себя столько зрителей – мёртвых и живых, человеческих и не очень, подыгрывающих ей на музыкальных инструментах (а жабы знали в биве толк!) и просто покачивающихся в такт. Кёко моргала так часто, как могла, надеясь, что они вот-вот опять исчезнут, и решила закончить выступление побыстрее.

Она вытянула носок и прочертила вокруг себя круг, присела, а затем неожиданно заметила, что один из самураев оттолкнулся от двери и направился вперёд…

И резким движением вскинул над молодым господином короткий меч, трясущийся в покрытой жилами руке.

И, так и не донеся его до темечка даймё, вместе с оружием упал плашмя.

– Ваше благородие! Ваше благородие! Вы целы?! Ваше благородие!

Кёко не поняла, что произошло, да и вряд ли понял кто-то другой. Призраки, ещё мгновение назад хлопавшие в ладоши, растаяли, точно их здесь никогда и не было. Только пузатые фигурки, в которые они попрятались, покачнулись. Несколько покатились по импровизированной сцене, сбитые самураями, которые ринулись к сидящему на полу даймё со всех сторон. Женщина в шёлковых платках зашлась леденящим душу воплем: оказывается, несостоявшийся убийца завалился прямо на неё, исторгая из-под рогатого шлема поток зловонной чёрной рвоты, как давно запёкшаяся кровь. Скрюченные пальцы всё ещё стискивали эфес короткого меча, и всего несколько сунов разделяли его лезвие с даймё, который медленно, почти лениво повернулся. Ни испуга на лице, ни ярости, но изумление и даже недовольство, когда, расталкивая их всех, мимо Кёко и самураев промчался Странник с деревянным коробом наперевес.

– Отойдите! Отойдите! Я могу помочь!

Он упал рядом с самураем на колени, с поразительной лёгкостью перевернул его, всего в доспехах, на спину и нырнул рукой в свой короб, крышка с которого уже съехала вбок. Даймё отодвинулся в сторону, наблюдая, как Странник возится с хлопковыми мешочками и склянками, выбирая нужное, пока вдруг не убирает всё назад.

– Не успел.

Самурай, распластанный перед ними, уже не двигался и не дышал.

Нана возникла рядом с Кёко, опустившей рукава и шест. На обеих – маски, обе как две капли воды похожие, пока Кёко не решила снять свою. Под вновь обратившимся к ней взором молодого господина она со вздохом поражения вытащила украшения из волос…

Глаза у даймё оказались голубовато-зелёными и тёмными, как полынь и ночь. В такую же ночь Кёко и Странника уже спустя несколько минут выволокли за шкирку самураи, связав им руки обрывками верёвки из храмового колодца, прежде чем втолкнули обоих в паланкин. У Странника отобрали короб, у Кёко – возможность переодеться, а у Наны, оставшейся позади и упавшей перед разгневанным даймё на колени с криком «Сжальтесь, господин!», – шанс объясниться и всё исправить.

– Что ж, зато нас подвезут, пешком тащиться не придётся, – сказал Странник с неуместной улыбкой, когда под страшный лязг доспехов и ржание лошадей их с Кёко паланкин взяли и понесли куда-то. – А танец и вправду был хорош.