Сами боги позаботились о том, чтобы Кёко Хакуро никогда не стала экзорцистом… Поэтому и согласились даровать ей Странника в качестве учителя.

За целый день пути они не обменялись ни единым словом. А путь тот, начавшийся ещё на рассвете, пролегал через кленово-хвойный лес, в обход крутых камиурских гор, зыбких в окутавшем их утреннем тумане, и часто шёл ухабами или через бурелом, о который Кёко вскоре отбила себе все пальцы на ногах. Прежде лишь единожды она покидала родной город – пять лет тому назад, когда дедушка взял её с собой в столицу, чтоб уважить традицию синкай котай[44], к которой его, как тодзама, обязали наравне с даймё. Однако всё, что Кёко запомнила из той поездки, – хлопья снега, что обжигали ей лицо, чашку чая сенча в обмороженных руках и лютую метель, какая на целую неделю заперла их в вымирающей, но милой деревеньке по пути обратно. В картах же Кёко разбиралась из рук вон плохо, сколь бы ни старалась, а потому и не представляла даже, что ждёт их там, за лесом, который они пересекали. Вероятно, торговый тракт, возможно, даже Накасэндо – один из пяти крупнейших, а потому многолюдный, шумный, такой, что и не протолкнуться между телег и караванов. Кёко толпы не любила – недаром по крышам лазала чаще, чем ходила по каменной тропе, – но сейчас ей это казалось всяко лучше, чем путешествовать со Странником наедине. Ведь хоть он и Странник, прославленный и почитаемый великий экзорцист, но юноша, то есть мужчина. Малознакомый, непонятный, и, вероятно, не человек. Кто знает, чего ей, наивно увязавшейся за ним хвостом, от него ждать?

Впрочем, уже через три часа она перестала переживать об этом и высматривать в нём замаскированную под доброту опасность. Странник оказался тихим, если не сказать вообще отсутствующим. Шёл бесшумно, но ловко и решительно, словно не чувствуя веса короба за спиной, высоты гэта и никакой ответственности за Кёко: несколько раз она застревала меж деревьями, цепляясь за коряги, и теряла Странника из виду, из-за чего он, забыв о ней, уходил далеко вперёд. Не сразу, но Кёко всё-таки заметила: нет, отнюдь не через дикие и неведомые заросли ступает Странник, а по давно кем-то вытоптанной, но запрятанной от чужаков тропе – её им прокладывали чайные кусты с гибискусом и листья, опавшие от жары раньше срока. Кажется, тут росли даже ивы, в том числе хакуро. Причём почти такие же высокие, как дома: каждый раз, когда Кёко оборачивалась, то видела где-то вдалеке розовые, махровые ветви с дивными распушёнными лепестками. Впрочем, быть может, то был мираж, плод её тоски по дому, с которой она тут же отворачивалась назад.

«Вот, значит, как скитается между городами Странник», – думала Кёко, глядя ему в спину. Десятилетиями или даже столетиями несёт на плечах этот свой таинственный короб и не известное никому бремя, действительно странствует. Вот как колышется при этом его золотисто-жёлтый оби в облачном узоре с коричневой тесьмой и развеваются по-женски длинные рукава, в которые он прячет ягоды и недозревшую хурму, срывая мимоходом. Вот каково следовать за кем-то столь могущественным и проницательным, загадочным и недостижимым, о ком слагают легенды, но кого при этом даже не узнают и не примечают на улицах.

Вот каково быть ученицей лучшего в Идзанами оммёдзи, в одиночку изгнавшего сотни мононоке.

Словом, очень и очень никак.

– Хм. Мне казалось, до торгового тракта ближе… Что ж, видимо, придётся заночевать прямо тут. Юная госпожа ведь не против спать на свежем воздухе?

Кёко всё-таки угадала: они шли к Накасэндо. И в то же время ошиблась – на последовавший за тем вопрос, в какой именно город они направляются, Странник только пожал плечами. Он буквально на всё ими пожимал, чем уже начинал её безмерно раздражать. Не то чтобы она много о чём его расспрашивала («Это ведь невежливо, это навязчиво, это ни к чему», – одёргивала себя без конца Кёко), но всякий раз, как только подворачивалась возможность, он делал это. Приподнимал сначала правое плечо, а затем левое. Или оба сразу. И сам так и не заговорил, ни словом не обмолвился ни о себе, ни об их планах, ни об обучении, на которое отнюдь не силком, а по доброй воле согласился. Конечно, глупо было ожидать, что последнее начнётся тотчас же, как они покинут Камиуру, и всё же да – именно на это Кёко в глубине души надеялась. Дедушка приучил её знания поглощать, а не выпрашивать, но, видимо, то и будет первый ей урок.

– Отныне в день можно бесплатно задать только два вопроса.

– Что?

Кёко не знала, как именно Страннику удалось подобрать столь подходящий момент, но она как раз только-только открыла рот. Он распахнул крышку короба, установив его под деревом, и обернулся с тем самым довольным выражением на лице, которое Кёко ненавидела даже чуточку больше, чем его пожимание плечами.

– Я изгоняю мононоке бесплатно, а потому приходится экономить и зарабатывать на всём остальном. К тому же ты теперь моя ученица… А за содержание учеников отвечает учитель. Это значит, что экономить мне отныне придётся ещё усерднее, в том числе свои силы.

– Но разве из твоего короба нельзя достать что угодно и когда угодно?

– Нет. Один человек – одна вещь в сутки, та, в которой он нуждается, даже если сам о том не знает. Вдобавок со мной это не работает, ибо я коробу хозяин, а значит, нуждаюсь в нём самом, – ответил Странник и зачем-то выставил перед Кёко указательный палец. Только спустя несколько секунд растерянных морганий она поняла, что это значит: один вопрос из двух уже засчитан.

Вот же!

Кёко плотно сжала губы. Странник улыбнулся:

– Тоже экономить решила?

– Пожалуй, да. На всякий случай уточню, а дополнительные вопросы в какую стоимость?

– Каждый по пятьсот медных мон или сто серебряных.

– Сколько?!

И сжала губы ещё сильнее, вспомнив, что у неё в кармане всего пятьсот медняков и есть.

И пусть это было возмутительно, глупо, даже кощунственно – так он обычный торговец или всё же её учитель?! – Кёко так и подмывало спросить что-нибудь ещё. Как он находит мононоке? Откуда у него этот короб? Правда ли, что её дедушка видел его ещё юнцом, а значит, время над ним не властно? Сколько же ему тогда лет и откуда он? Где овладел таким оммёдо, каким не владел из экзорцистов никто и никогда? Вот только чем больше нарядов в шкафу, тем сложнее из них выбрать – и с вопросами точно так же.

– И ох, да, совсем забыл: вопросы могут касаться только оммёдо. Никаких вопросов о моём прошлом и кто я такой.

– Так нечестно!

– Будешь меньше отвлекаться, и так за мной не поспеваешь, спотыкаешься без конца.

– Но…

– Цыц.

«Посланник Инари?»

И пускай половина вопросов из-за его ограничения тут же отсеялась, у Кёко остался один, задать который хотелось особенно сильно. Она думала об этом всё то время, что выполняла наказ Странника приготовить ужин: высыпала пакетик со специями в варящийся рис и мешала его деревянной ложкой в чугунном котелке, чтобы он как следует разварился и разбух.

«Красные волосы всего лишь волосы. Настоящие лисы выглядят иначе. Они выглядят, как…»

Кёко поначалу решила так же, как Кагуя-химе, но чем дольше косилась на лениво развалившегося под клёном Странника зрячим глазом, тем больше в этом сомневалась. Изобильной Лисице, чьи посланники – другие лисы, не было никакого дела до оммёдо и злых духов, а потому и её верным слугам тоже. Разве что это был совершенно другой лис другого рода, происхождения и племени – кицунэ. Не божественный слуга, а демон – ёкай, – каких тысячи видов живёт на свете, даже побольше, чем самих людей.

Хуже только если это ногицунэ…

«Дикий лис? Пфф, нет, на него он точно не похож», – быстро рассудила Кёко, как только снова глянула на Странника и убедилась, что у того ни кровавых слюней нет, размазанных по лицу, ни когтей по локоть длиной, ни чёрных хвостов, острых, по преданиям, как стрелы, и как стрелы своих жертв пронзающих. То безумные существа, одержимые неутолимым голодом – лисы, что ели лисов, и поплатились за это. Может быть, они даже страшнее, чем мононоке. Но именно поэтому Странник однозначно на них не походил.

Однако он явно всё-таки ёкай. И это по-прежнему звучало глупо: зачем ёкаям изгонять тех, кто не так уж далеко ушёл от них по своей природе? Кто тоже из тьмы сотканный, во тьме живущий, тьмой питающийся. Мононоке ведь даже их формы способны принимать, носить те же названия, которые и нужно знать для ритуала изгнания. И пусть ёкаи вовсе не синоним зла, в отличие от мононоке, разве станут первые вторых бояться? А зачем им тогда помогать в избавлении от них?

И это уже не говоря о том, что ёкаи появляются всё реже и реже.

«Но ведь появляются! А когда-то и вовсе на каждой улице жили», – напомнила себе Кёко и почему-то сделала это именно голосом дедушки. А затем сама же принялась с собой спорить: «Так раньше же то было, намно-ого раньше». Ещё когда Аояги была просто ивой, дом Хакуро – горсткой дощечек, на которых каннуси рисовали священные знаки, а Камиура – малочисленным селением, не успевшим разрастись до гор, где построили самые первые храмы. Тогда ёкаи и впрямь там жили. Тогда они себя даже супругами с людьми нарекали, у святилищ с ними венчались, а затем зачинали детей. Делили с людьми страну почти поровну и перемежались друг с другом, как чёрные овцы с белыми, ибо одним стадом и являлись на самом-то деле – все дети одной Идзанами.

Где-то, слышала Кёко, так до сих пор и есть, но в Камиуре оно давно уже в прошлом: храмы, не считая храмов Идзанами, ёкаи не любили – якобы симэнава и тории доставляли им дискомфорт, а в Камиуре и шагу нельзя было ступить, чтобы на них не наткнуться. Может, раза три или четыре Кёко видела на рынке кого-то, кто не являлся человеком, но старался на него походить: пушистый, словно беличий хвост, торчащий из-под юкаты; рога на висках, пустое лицо без рта, носа и глаз. Одни говорили, что ёкаи просто научились так мастерски походить на людей, что теперь стали от них неотличны. Другие же утверждали, что ёкаи вымерли, а третьи – что просто ушли.

Пословица, сохранившаяся от них, которую и Ёримаса порой использовал, объясняла не всё, но достаточно: «С людьми жить – себя не ценить». Странно, но теперь Кёко, кроме как на самых старых дощечках, почти не встречала молитв, где «Богиня браком со светом сочеталась, и ками – восемь миллионов ками, – и первые люди – восемь тысяч первых людей, – и первые звери – восемь сотен первых зверей…» дополнялось бы «и первые ёкаи – восемь тысяч первых ёкаев». С каждым столетием одно отделялось от другого лишь больше, как масло от воды. Но до сих пор встречались «капли», которые стать частью воды стремились, и наоборот.

Кёко это нисколько не пугало. Не пугали её ни ёкаи, ни даже ониби – блуждающие огни, души мёртвых, ведущие путников к погибели, – или убагаби, огни пламенные, испепеляющие всех, кто их увидит. Её пугали только мононоке, сломанный меч в ножнах, который громыхал при каждом шаге, и, может быть, немного – Странник. А точнее, его наточенные и мелкие, как у полевого хищника, зубы. И этот взгляд… Почему он так на неё смотрит?

– Горелым пахнет.

– Ой!

Кёко быстро переложила в пару лёгких керамических мисок часть риса – ту, которая не почернела и не прилипла ко дну котелка, – и подала одну Страннику вместе с мочёными сливами из домашней банки и лепёшками Кагуя-химе. Рядом с его соломенной циновкой, уже расстеленной для ночёвки, лежала пузатая фляга из тыквы-горлянки и длинная костяная кисэру[45], плотно набитая табаком, вытащенным из развязанного кисета. Курить на голодный желудок было не принято, поэтому сначала Странник взялся за рис. К тому моменту, как Кёко только положила в рот первые рисинки, он уже вовсю жевал, проглатывая комочек за комком.

Вкус добавленной из пакетика специи ужалил язык.

– Какой кошмар! Не ешь это, не ешь!

Кёко вскочила с циновки, плюясь, и выхватила миску у Странника из-под носа, нечаянно опрокинув на землю свою. Он, однако, методично жевать от этого не перестал. Закинул палочками в рот то, что уже держал к тому моменту, и только затем поднял на Кёко прищуренные глаза.

– В чём дело?

– Я задумалась и случайно высыпала сюда всю приправу, которую ты мне дал с чугунком!

– А нужно было не всё?

– Конечно нет! Это же копчёная соль!

– Копчёная соль? Хм. Так вот что мне подарили на камиурском рынке… А я решил, что это толчёная горчица.

– Такую соль надо добавлять всего щепотку, она ведь потому и дорогая, что ужас какая концентрированная! Прошу меня простить, я… я приготовлю новый рис. Хороший рис. Сейчас быстро всё сделаю!

– У нас нет больше риса, – ответил Странник и, забрав назад свою миску, невозмутимо продолжил есть.

Кёко стало дурно. Омерзительно солёный, невыносимо солёный, солёный до горечи и тошноты! Да ещё и с дымным привкусом, как у яблоневых головешек, на которых эту соль и коптили. Кёко съела всего один комок, но рис до сих пор разъедал её губы и десна, того и гляди весь рот волдырями пойдёт. Недаром камиурская соль тем и славилась, что одного её мешка хватало на год, а такого пакетика – на месяц. Одна щепотка на кончике ножа идеально балансировала целую кастрюлю супа, а вот две горстки уже убивали этот суп напрочь. Кёко и себя хотелось убить за невнимательность, за то, что снова воспитание Кагуя-химе позорит. Знай она, что всё так обернётся – что, став ученицей Странника, она невольно станет ему прислугой, – то проводила бы на кухне куда больше времени!

– Всё в порядке, – сказал Странник утешительно и съел у неё на глазах ещё несколько рисовых комочков. Даже тот, что был золотисто-коричневый, всё же подгоревший и со следами копоти от старого чугунка. – Я всё равно не чувствую вкуса.

– Что? – заморгала Кёко удивлённо. – Почему?

– Проклятие, – пожал он плечами. – После встречи с мононоке. Переживать не о чем, такое случается. Лет через сорок само пройдёт.

Проклятие.

Её семья, как и любая семья оммёдзи, знала, что это такое, не понаслышке. У Ёримасы было три сына, и третий, Акио – единственный, кто выжил, – чудом успел зародиться в утробе матери за месяц до того, как Ёримаса ошибся во время одного из обрядов изгнания и стал бесплодным. Кёко не знала, что именно он определил не так у той повесившейся любовницы-юрэй – её Форму, её Желание или же Первопричину, – но последствия были разрушительные и для него самого, и для всего их рода. У оммёдзи столько попыток изгнать мононоке, сколько у него ки и вещей, которых в случае неудачи можно лишиться. Если, конечно, повезёт и этой «вещью» сразу не станет жизнь. Ибо из тьмы сотканное, во тьме живущее, тьмой питающееся и отравляло тоже тьмой. Оттого Кёко даже не знала, что поражает её больше – то, что Странник продолжает уплетать гадкий рис, или же то, что он, выходит, не всеведущ.

Иногда Странник тоже ошибается.

И, будто чтобы доказать это, Странник доел всю миску риса, а затем отставил её на траву и закатал длинные пурпурные рукава кимоно. Запястья тонкие, изящные, как у девицы, и пальцы такие же, не считая ногтей – ногти же скорее звериные, чем человеческие (Кёко мысленно переименовала их в «когти»). Зато кожа была явно людской, нежной и кремово-белой без всякой пудры, и заживала потому так же плохо и медленно, как у всех. А ран на ней, бугристых, вздутых и розовых, образовывающих на руках рыболовную сеть и похожих не то на ожоги, не то на рубцы, было много. Начинаясь над запястьями, они заканчивались невесть где – вероятно, у локтей или даже выше, там, где достать можно было лишь полностью раздевшись.

«И это тоже, должно быть, из-за проклятия? – вспомнила Кёко, вновь сидя на своей циновке и вяло клюя разбавленный водой пересоленный рис, который теперь ей тем более в горло не шёл. – Ноги под хакама забинтованы до колен. Тоже результат проклятия?»

– Да, – сказал Странник вдруг, словно Кёко спросила об этом вслух. – Подарок от цукумогами.

– Старой ожившей вещи, обернувшейся мононоке?

– Доспехи одного ронина, – кивнул Странник. – Разбойник перерезал ему горло во сне, когда тот уже был седым стариком, и присвоил броню. А всё нательное хорошо хозяев своих запоминает, особенно если не расставаться с ним долгие годы, вместе отражая стрелы и мечи… Доспехи убили разбойника сразу же, как он их надел перед своими дружками. И меня убить пытались. Не подумай дурное, мне их надевать ради дела пришлось, чтоб понять, как упокоить… Знаешь, как тяжело с бывшими самураями? Так вот с их вещами ничуть не легче! Благо, что недолгое это проклятие, хоть и болезненное. – Странник скрутил грязные бинты в жгут, сунув в нательный карман, и осмотрел свои запястья придирчиво. – Ага, уже заживает. Будь добра, достань мне маковый бальзам из короба, без него я не усну.

Пока Кёко послушно вставала, она думала лишь о том, как же хорошо, что цукумогами в их краях редкость. Озлобленные люди – это куда ни шло, но разбираться с их озлобленными вещами, обретшими свой характер, – работа грязная, как в хлеву. Изгнать не изгонишь, поэтому их только обезвреживать, запечатывать дюжиной талисманов и хоронить в хозяйской могиле. А ведь ту ещё надо найти, раскопать, потом мёртвых задабривать, просить прощения… Интересно, как Странник смог кусок металла упокоить? Неужто можно отправлять на перерождение духов так же, как и души?

Короб, кстати, стоял к Страннику вплотную: распахни деревянную крышку, протяни руку да просто сунь её внутрь! Но Кёко перечить не стала. Молча перебралась на другой конец зажатой в тисках клёнов поляны, подползла к коробу с другой от Странника стороны и послушно отворила крышку. Та откинулась назад резко, точно волк пасть разинул.

«Наверняка какое-то испытание на смелость», – решила Кёко.

Обычная с виду коробка походила на тёмную бездонную яму. Кёко смотрела в неё и не видела ничего, искала ладошкой стены или дно – и не чувствовала. Со вздохом зажмурилась и залезла туда по плечо рукой, покопошилась, пока не наткнулась пальцами на нечто, плавающее в темноте, и вытащила…

– Дайфуку? – удивился Странник. Кёко, если честно, удивилась не меньше, сжимая в ладони мягкий бледно-розовый кругляш из тонкого теста с бобовой пастой внутри. – Ты что, голодная?

– Да, немного, – призналась смущённо Кёко. – У меня-то вкус не пропадал, а рис солёный! Как это вообще работает? Опять не то! Я ведь думала о маковом бальзаме…

– Неважно, о чём ты думаешь. Важно то, в чём ты нуждаешься, – хмыкнул Странник, привалился спиной к дереву и подложил руки под чернявую, увенчанную бронзовыми бусинами голову. – Можешь съесть дайфуку. Бесплатно.

– Но бальзам…

– Я его и сам достать могу. Просто хотел посмотреть, что достанешь ты.

«Так и знала!»

Кёко едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Он не улыбался, а буквально щерился, как кот, перед которым в траве ковырялась мелкая мышь-полёвка. Стоило Кёко отодвинуться от короба, как тот сам зашевелился, открылся снова, уже без чьей-либо помощи, и выпустил наружу и нужную баночку с мазью, и стеклянного мотылька с нарисованным человеческим лицом, несущего её на своих витражных крыльях.

– Эти мотыльки… Это ведь твои сикигами? – попробовала разузнать Кёко. – Дедушка говорил, у тебя их двадцать четыре…

Странник молча показал ей два пальца – два вопроса, – и Кёко кивнула согласно. Гулкую тишину между ними, порождённую безразличием одного и неловкостью другого, инстинктивно хотелось заполнить, а своё сердце от тяжести, наоборот, освободить. Правда, с последним разговоры вряд ли помогут – поможет лишь возвращение домой. Цумики и Сиори («Чем сейчас занимаются сёстры, интересно?»), Хосокава («Так они с Цумики были влюблены?»), Кагуя-химе («Как она себя чувствует?»), Аояги («Так же ли она послушна?») и дедушка («В порядке ли он?»). Меньше всего Кёко ожидала, что будет тосковать по дому, а тоска эта оказалась невыносимой.

Странник посмотрел на неё через ленты чистых бинтов, которые расправлял в воздухе, давая нанесённому на раны бальзаму время впитаться. Ресницы у него были чёрными, как уголь, а взгляд – светлым и зелёным. Будто сам лес, стрекочущий и жужжащий вокруг, на Кёко смотрел, а вместе с ним – все населяющие его хищные звери. Из-за кумадори на лице и лиловой помады вдоль верхней губы постоянно казалось, что он улыбается, даже если он на самом деле этого не делал.

– Один из твоих сикигами, с маленькой такой трещинкой на крыле, спас меня на рынке как раз в тот день, когда мы познакомились, – брякнула Кёко. – Наверное, я должна поблагодарить тебя…

– Нет, не должна. Я здесь ни при чём. Они мои глаза там, где меня нет, но это не сикигами.

– А что тогда?

Ответ, остро чувствовала Кёко, лежит на поверхности. Странник сам помог ему всплыть, а теперь терпеливо молчал – то ли чтобы ещё пятьсот мон с неё не взимать за расспросы, то ли чтобы заставить думать.

«Точно. Доспех ронина…»

«Цукумогами?!»

Кёко прекрасно понимала, что не все ожившие вещи становятся мононоке, как ими отнюдь становятся не все умершие и призраки, ибо мононоке – не просто неупокоенная душа, а душа, желающая причинить другой душе зло. И пускай ничего злого в этом мотыльке не было и в помине, Кёко всё равно подбоченилась, когда тот с мелодичным и уже хорошо знакомым «дзинь-дзинь!» спикировал с крышки короба к её лицу. Уставился на неё глупой нарисованной физиономией и непропорционально большими, огненно-рыжими пятнами на крыльях, поперёк одного из которых шла трещина, расширяющаяся у основания, как разлом. Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь! Эта трещина почти резала мотылька пополам, и Кёко, как ни старалась, не могла вспомнить, всегда ли она была такой глубокой или стала таковой по её вине.

Она нерешительно подставила к крылу палец, но затем передумала и убрала его назад.

– Спасибо, – сказала она мотыльку, слегка поклонившись. – Ты очень мне помог.

«Дзинь-дзинь!» – ответил он и упорхнул обратно в короб, но сначала врезался в крышку, потому что летал из-за повреждённого крыла немного косо.

Если и знала Кёко что-то ещё о цукумогами кроме того, как много с ними мороки, так это то, что вещи должно хотя бы лет восемьдесят исполниться, чтобы она стала живой. А раз она Страннику служит, то вещь явно его. Сколько же тогда самому Страннику лет? Кёко и без того понимала, что явно больше, чем тот возраст, на который он выглядит, лишённый всяких морщин и изъянов, говорящий о потери вкуса на десятилетия как о мимолётной хворобе и раскусывающий людей и их замыслы, как орехи-гиннан. Однако ей этого было недостаточно. Ей хотелось знать всё и обо всём, что с ним связано. Сотня вопросов жгла Кёко язык, как соль в рисе, но она и то и другое проглотила насилу.

После ужина они почти не говорили. Только перед тем, как дневной свет затушили сумерки, цикады заглохли, уступив вечер соловьиной трели, а рослые деревья стали напоминать скрюченных старух, столпившихся вокруг их лагеря, и пришло время ложиться спать, Странник вдруг подбросил Кёко на циновку баночку маковой мази. Та прокатилась по шерстяному покрывалу, и не успела Кёко притронуться к ней, как почувствовала эфирный запах водяного омежника и чего-то дымного, душного, возможно, золы, что окрашивала мазь в пепельно-серый цвет, не внушающий доверия. И всё же этот цвет был лучше, чем тот иссиня-красный, которым наливались ладони Кёко от осколков меча и пота с сукровицей, скопившихся за день на порезах под задеревеневшими повязками.

– Мажь тонким слоем днём и вечером, – напутствовал Странник, продолжая устраиваться на ночлег. – Поможет.

– Бесплатно? – уточнила Кёко недоверчиво.

Странник ухмыльнулся:

– Бесплатно. Оммёдзи нужны его руки, без них, увы, никак. Так что, прежде, чем мы начнём твоё обучение, ладони должны зажить.

«Обучение? Он сказал про обучение? Ох, слава Идзанами-но микото, он всё-таки будет меня обучать, а не только молча водить по лесам!»

Кёко радостно нанесла на порезы мазь тонким слоем и лишь тогда вдруг осознала, как же сильно, оказывается, у неё болели всё это время руки. Она точно сунула их в сугроб: маковый сок в составе свернулся на краях ранок, покрыл их матовой плёнкой и мгновенно обезболил, остудил. Кёко опрокинулась на циновку от облегчения под чернеющим небом.

– А от чего, кстати говоря, спас тебя мой цукумогами? – спросил Странник вдруг.

– От Хосокавы.

– А что он сделал?

– Поцеловал меня против моей воли.

– Хм. – Странник помолчал немного. – Хороший цукумогами.

Он лёг, подложив одну руку под голову и погрузив пальцы в разметавшуюся по подстилке чёрную копну, которая будто стала частью сомкнувшейся вокруг ночи. Серебряные, яшмовые, бирюзовые и железные защитные амулеты на его шее позвякивали даже от обычного ветра. Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь!

Кёко никогда раньше не ночевала в лесу, не спала на голой земле рядом с почти незнакомцем-мужчиной, и потому была уверена, что до утра глаз не сомкнёт, но маковый сок в мази, напоившей её порезы, будто и её саму напоил, одурманил. Веки отяжелели, тело под шерстяным покрывалом – тоже, и Кёко пришлось драться со сном, щипать под кимоно свои рёбра, чтобы ещё немного продержаться. Она, сколько могла, вглядывалась через вялое пламя в силуэт по другую от него сторону.

То, что вилось вокруг них обоих и напоминало клочки зыбкого тумана между надгробиями, которые она видела с крыш Камиуры, свербело в носу запахом жжёного табака. Странник курил, растянувшись на спине, разувшись и закинув одну ногу на другую, а пепел с кисэру стряхивал на расчищенный от травы и листьев песок за своей головой. Когда длинные графитовые когти постукивали по костяной трубке, шевеля в маленькой чаше табак – стук, стук, стук! – Кёко вспоминался шум дождя, стучащий по крыше родного имения. А когда Странник в очередной раз пускал между раскрашенных губ молочно-белое облако, – фьють, фьють, фьють! – почему-то вспоминался ветер и то, как уютно он гудит зимой под полами и в дымоходе. Грудь его поднималась и опускалась размеренно. Длинные рукава укрывали его сверху, как одеяла, и в какой-то момент Кёко заметила, что вьющийся у него изо рта дым больше не похож на туман.

Он похож на сновидения.

Животные – не хищные, а собаки и кошки, – гоняются друг за другом по кругу, виляя хвостами; мчащиеся по трактам повозки, гружённые бочками со сливовым вином, и одинокие всадники; мико, танцующая безудержный и неистовый камикагура на храмовой сцене; синие щипцовые крыши, ятаи с едой, облетающие на ветру бирюзовые глицинии. Кёко, перепрыгивающая с крыши на крышу, целёхонький Кусанаги-но цуруги в её руке, и красные бумажные фонари, за которыми она гналась, плывущие по небу вместе с рубиновыми листьями в честь осеннего мацури, где на празднике в центре города, её уже ждали дедушка, сёстры и отец.

Странник вдыхал в себя дым горьких трав, а выдыхал истории. Сквозь них тускло просвечивались звёзды и узкий серпик луны, похожий на коготь Изобильной Лисицы. И Кёко вдруг поняла, что глаза её давно закрыты, но она всё равно видит Странника и то, как он курит, смотрит на небо, а затем, через уже мёртвый огонь, на неё.

– Спи, юная госпожа, а не то и завтра заставлю тебя есть пересоленный рис, – шепнул он, словно бы немного с нежностью, и Кёко послушно уснула.

На следующий день, к полудню, они дошли до тракта Накасэндо, и в первые же десять минут Кёко едва не задавила телега. Странник в последний момент выдернул её за бант оби из-под колёс, и тогда она впервые испытала на себе его силу. Словом, эти руки только выглядели изящными, но двигались быстрее, чем трепещут стрекозиные крылья, и легко могли удерживать человеческий вес, если судить по тому, как Кёко почти улетела в траву. Странник при этом на неё даже не оглянулся, шёл всё время чуть впереди, но перехватывал подобным образом ещё несколько раз. Они следовали за вереницей лошадей, паланкинов, пеших путников и таких же странников, как они сами. Камиура тоже была отнюдь не селом и расчерчивалась широкими дорогами из белого и серого камня, но торговый тракт не шёл с теми ни в какое сравнение: широкий, как полноводная река, и такой же подвижный. Кто-то ехал из столицы выполнять поручения сёгуната, а кто-то – в столицу, чтобы их получить. Или на север, где земля, сплошь покрытая горной породой и снегом, не могла принести плоды, но давала крепкий и редкий зелёный мрамор. Кто-то же держал путь на юг, к островам, где круглый год можно питаться свежими фруктами, а несколько паломников шли в Камиуру, шепчась о её красотах и о том, что нужно «обязательно посмотреть на кагура, какой пляшут только там, точно ками с небес спустились».

Ступая рядом со Странником так, что их пышные банты, коралловый и золочёно-жёлтый, иногда соприкасались, Кёко заметила годзэ – слепых женщин с бивами, дудками и трещотками, зарабатывающих на жалости прохожих и своей красоте (недаром разрез их кимоно тянулся почти до бёдер, заливая румянцем всех, кто его замечал, особенно тех паломников). Мимо проскочил, расталкивая людей, суетливый хикяку с набитым узелком, а следом за ним – художник или поэт: красивый юноша, тоньше бамбуковой трости, нёс в руках пергамент, закреплённый на дощечке, и что-то выводил на нём кистью прямо на ходу. Кёко видела торговцев с коробами наперевес, как тот, за которого себя выдавал Странник, и актёров театра кабуки, с которыми он мог бы запросто слиться. В общем, много чего она видела, но только не город где-нибудь впереди. Тракт казался бесконечным.

Двуцветные плоские камни чередовались между собой – чёрный с синим, синий с чёрным – и образовывали геометрические фигуры, плоские, отполированные чужими сандалиями. Везде было чисто – ни навоза, ни пережжённых майским солнцем листьев, – а деревянный указатель собирал толпу на перекрёстке и, будто бы их «пропалывая», отправлял одну часть людей по опасно узкой дорожке вдоль поднимающегося обрыва, а другую – дальше по тракту, к ряду каменных башен. Так Кёко и Странник наконец-то достигли первого города – своей остановки.

– Досмотр! Досмотр!

Городовой остановил их у заставы, выловив из очереди. Кёко даже бегло глянула на своё кимоно, заподозрив, что дело в нём: саржа, лоснящаяся, дорогая, да ещё и жёлтая, как рассвет и лопухи. Путешествующие женщины и без того внимание всегда привлекали: требовали доказать, что ты не чья-то беглая жена или дочь, показать разрешение от родителей или от мужа на перемещения. Конечно, это в том случае, если ты не оммёдзи. Кёко повезло додуматься прихватить с собой из дома фамильную металлическую печать, и от неё тут же отстали. А вот к Страннику, наоборот, стали приставать с особым пристрастием.

– Торговец? А налог на внутригородскую торговлю уплачен?

– Так пустой же короб. Взгляните. – Странник отворил тот прямо у городового перед носом. Кёко мысленно пометила, что в будущем надо обязательно как-нибудь ему намекнуть, чтобы он, когда врёт, улыбался поменьше, а не как сейчас. И ещё чтоб контролировал свои уши: кончики их забавно подёргивались. – Нет там ничего. Мы как раз закупаться в город приехали.

– А это что тогда? За поясом.

– Просто талисманы…

– Нет-нет, не трогай! Дай сюда! Я сам всё досмотрю.

Странник мирно поднял вверх руки, когда городовой выставил перед ним саблю и выдернул у него из-под оби охапку офуда, какие и у Кёко, между прочим, под оби были. Несколько бумажных лент взвились из-за ветра, упорхнули у городового из пальцев и постелились на землю к его ногам. Он с бурчанием наклонился, подобрал те, на которых Кёко мельком заметила те самые иероглифы, образующие экзотический цветок, значения которых она не знала.

– Талисманы, значит, провозить нельзя, а мышей можно? – фыркнул Странник.

– Что? Каких ещё мышей?

Стражник обернулся к соседней телеге, гружённой корзинами с вишней, которые другой досматриваемый и кряхтящий торговец таскал туда-сюда на склад. Кёко даже не заметила, чтобы Странник к офуда с «обманом» как-либо прикоснулся – руки его оставались вытянутыми вдоль тела. Но тот вдруг затлел прямо у городового под ногой, а пара вишенок вдруг покрылась шерстью, обернулась мелкими рыжими мышами-полёвками, что бросились из ящиков врассыпную. Стражник, принимающий ввоз, взвизгнул, как девица, побросал все декларации и принялся звать на помощь. Интерес к Кёко и Страннику со стороны городовых тут же был утерян.

– Как ты это сделал? – прохрипела Кёко, когда они, подобрав все бумажные талисманы, уносили прочь ноги и искали чайную, где можно было бы укрыться и заодно полакомиться после долгой дороги местными дайфуку с яблочной начинкой. – Ты ведь даже не прикасался к талисманам, когда городовой их все отобрал. И вслух ничего не говорил! Как же он сработал?

– Что ты вообще знаешь о колдовстве оммёдо? – поинтересовался Странник в ответ, высматривая что-то среди различных прилавков и магазинов, которые здесь, в этом городе, все были выкрашены сплошь в тёмно-красный цвет. Кёко надеялась, что он выискивает что-то знакомое, может быть, даже место обитания следующего мононоке, с которым ей уже не терпелось встретиться.

– Ну, что «колдовство» – это громко сказано. Вся наша сила в бумажных талисманах, которые можно пробудить с помощью прикосновения и особых слов, – ответила Кёко неуверенно, шагая следом. – Каждый раз это затрачивает ки, а у простых людей ки мало, поэтому их и могут использовать и создавать лишь те, кто обогащён духовно, то есть сами оммёдзи или жрицы. Но оммёдзи ещё и при изгнании ки расходуют, поэтому к услугам храмов обращаются – заказывают изготовление талисманов там, берегут себя… А ещё эффект талисмана зависит от того, какой иероглиф на нём написан. Вот твои иероглифы я не понимаю совсем, они вроде бы одинаковые на всех твоих офуда, но действия каждый раз, заметила, разные.

– Так и есть, потому что это особые талисманы, универсальные для любых заклятий. Словом, на все случаи жизни.

– Ого! Разве такое возможно? А можешь… можешь научить меня изготавливать такие? Или они очень много ки требуют?

– Много не требуют, но нет, научить всё равно не могу. Я не умею писать, только читать.

– Что?

– Что?

Странник ухмыльнулся и вытер тыльной стороной ладони испачканные уголки губ. К этому моменту он уже купил в одном из ятаев то самое розовое дайфуку и вовсю его уплетал, даже не поинтересовавшись, не хочет ли Кёко тоже. Лиловая помада ни на верхней губе, ни на нижней при этом даже не смазалась. Как завидно!

– Слишком длинная цепочка. Любят же люди усложнять себе жизнь.

– О чём ты?

– Какая разница, будешь ты говорить вслух заклятие и держать при этом в руке офуда, если пробуждают его не твои слова с касанием, а ки? Повтори заклинание мысленно, представь, что касаешься, если по-другому не можешь, – и вот. Даже заучивать семейные заклинания на самом деле вовсе не обязательно. Их можно выдумывать. Слова – лишь способ ки направить и сконцентрировать в нужной точке, не более того.

– А дополнительное ки это, случайно, не затрачивает? – спросила Кёко осторожно.

– А чего ты так трясёшься за своё ки? Всё спрашиваешь, спрашиваешь о нём. С ним что-то не так?

– Ну, я часто болела в детстве. – Опять ей пришлось соврать. – Дедушка говорил, из-за этого у меня мало жизненной силы, и потому не стоит офуда слишком часто использовать…

– Какой глупый дедушка.

Кёко почувствовала, что нагревается изнутри. Никто – ни человек, ни мононоке, ни ёкай, ни лис – не смел так отзываться о Ёримасе. Она даже Хосокаву однажды ведром по голове огрела, когда он с дуру брякнул «старикан». Странник смотрел на неё пристально, точно тоже этого ожидал. Нет, даже добивался. Испытывал на прочность те её слова о полном ему послушании, которые она выпалила тогда от отчаяния, стоя перед ним на коленях и умоляя взять её в ученицы. И слизывал липкое тесто с яблочным джемом с кончиков пальцев, прежде чем показать Кёко один.

Только два вопроса. Точно.

Ещё минут двадцать после этого они бесцельно бродили по городу под разноцветными норэнами, точно высматривали что-то, но Странник так и не сказал, что именно. Город оказался в два раза у́же, но длиннее и извилистее Камиуры, как кишка изгибался вдоль шумной и усеянной лодками реки, что питала горячие источники и рёканы. Поделённый на ремесленные и отраслевые кварталы, город был усеян домами высокими, острыми и кучными, и не было там ни милых балкончиков, ни плавных покатов, ни выступов – словом, ничего, что соблазняло бы Кёко ненадолго оставить Странника, забраться повыше и пробежаться по ним, поглядеть на город сверху. Достопримечательности не впечатляли тоже: из них здесь могли заинтересовать только увешанный красными фонарями юкаку[46] размером с целый район и множество идзакая для купцов. После возвышенного, утончённого, отполированного, почитаемого и пронизанного всем божественным Камиуры второй крупный город в жизни Кёко казался ей полным разочарованием.

Впрочем, как и её обучение.

После того как Странник наконец-то закончил наматывать круги, щёлкнув пальцами и пробормотав нечто вроде «О, как славно!», они отправились на рынок. И пока скупились, уже минуло шесть часов вечера, а значит, город запер ворота, и до шести утра было теперь не выйти. Кёко в душе возрадовалась: сегодня они будут ночевать в рёкане, спать на мягком футоне, в тепле и четырёх стенах! Она бы не ликовала так сильно, если бы знала, что ради этого им придётся идти на другой конец города, туда, где дешевле, и что Странник всё равно не сможет позволить им больше, чем комнатушку размером с ящик для овощей. Впрочем, это всё равно было лучше, чем лес: хозяйка любезно предоставила им несколько поленьев для растопки ирори, дабы они могли сами приготовить себе ужин, и разрешила пользоваться горячими источниками. Следующие два часа Кёко отмокала в сернистой воде и соскребала с помощью рисовых хлопьев и золы с кожи грязь, которой успела покрыться за прошлые дни пути.

– А что мы завтра делать будем? – спросила Кёко, пока готовила ужин в банной юкате и рылась одной рукой в тканевой сумке, где лежали ингредиенты для кацудона: чёрствый хлеб для панировки, зелёный лук, яйца, отбивная из свинины, водоросли и рыбная чешуя для бульона-даси. Огонь мерно потрескивал в углублении в полу, вокруг которого они со Странником расстелили хлопковые татами. Он же снова курил полулёжа, прислонившись спиной к своему коробу, и ни словом не обмолвился о том, что высматривал тогда днём на улицах и что в конце концов высмотрел.

– Увидишь, – ответил только, и всё.

Кёко скрипнула зубами. Видимо, ей сегодня всё же придётся исчерпать свои бесплатные вопросы.

«Как бы сформулировать так, чтобы выудить из него побольше?..»

– Как ты узнаёшь, где именно нужен? То есть… Как находишь мононоке?

С кончиков её волос всё ещё капала вода, и от этого в комнате пахло серой. Странник выдохнул колечко дыма под низкий бревенчатый потолок. Если бы Кёко не додумалась открыть сёдзи чуть раньше, она бы точно здесь задохнулась.

– А как ты просыпаешься по утрам и засыпаешь ночью? Есть вещи, которые мы не можем не делать. Сколько ни пытайся не просыпаться – проснёшься, сколько ни пытайся не засыпать – рано или поздно заснёшь. Сколько ни странствуй по Идзанами – однажды мононоке да встретишь. Это я и делаю. – Странник снова приложился к кисэру, сел, вновь выдохнул дым и потянулся за тарелкой с готовым и шипящим от масла кацудоном, оглушив Кёко звоном своих амулетов, прежде чем наконец-то договорить: – Находить и изгонять мононоке – моя работа.

На следующий день Кёко стало ясно: он действительно это и имел в виду. Не было никаких тайных поисков мононоке, в которых Кёко подозревала Странника всё это время, не готовая признавать, что ей, возможно, не стоило уходить за ним из Камиуры. И то, что он обнаружил на улицах прошлым днём, бескрайне довольный, тоже на самом деле не было каким-нибудь злым духом или его беспечной жертвой, ещё не подозревающей об этом.

Это было место под накренившейся, расколотой надвое молнией сосной, под которой он расстелил красное покрывало и уселся торговать.

– Здесь вокруг лавки, которые работают допоздна, и несколько чайных и питейных домов, а значит, и проходимость отличная. Идеальное место, чтобы подзаработать! – пояснил он.

«Всё готова для него делать! И ношу любую сносить, и любые задания, и любые опасности. Молчаливой буду, покорной буду, ни слова поперёк не скажу».

Кёко несколько раз повторила себе свои собственные слова, о которых теперь жалела и которые Странник процитировал ей, когда она попыталась взбрыкнуть и утащить его оттуда. Так что пришлось взяться за новую работу, а работа её заключалась в том, чтобы зазывать прохожих.

«Деньги за каждую шестую продажу – твои, на личные траты», – пообещал ей Странник, и после этого дело сразу пошло бодрее.

– Подходите! Подходите! Снадобья, куклы и веера. Мечи! Искусные, прекрасные, редкие мечи! Книги и кимоно, разные сласти. Всё, что сердцу нужно и уму. Просто подумайте о желаемом и возьмите! Это даже лучше, чем колдовство!

Кёко сама кричалку придумала, чем немножко, но гордилась. Пусть её природная мертвенная бледность топила любой намёк на румянец, внутри она сгорала от стыда. В ярко-жёлтом кимоно, коралловом оби, с причёской камуро, она стояла посреди рынка и нахваливала несуществующий товар, размахивая руками посреди толпы и пытаясь внимание этой самой толпы привлечь, перетянуть её к себе от прилавков с кварцевыми бусами и рыбой. Странник тем временем сидел и… Ну, сидел. Спина прямая, как ещё один меч, ноги скрещены в чёрных хакама, на макушке – золотистая, как его пояс, повязка, чтобы солнце голову не пекло. А вот про голову Кёко никто не думал, даже она сама.

«И так уже рассудком тронулась, раз занимаюсь этим, – рассудила Кёко. – Куда уж хуже?»

– А что-нибудь для вдов у вас имеется?

По крайней мере, у неё получалось: всё больше людей оборачивалось, всё больше подходило к деревянному коробу, окованному металлом по краям, и всё больше заглядывало внутрь. Правда, Кёко не была уверена, что то её стараниями, а не благодаря стайке юдзё, которые, прикрываясь расписными веерами, в таких же расписных нарядных кимоно, хихикали вокруг, бросая на Странника заинтригованные взгляды. А там, где хоть три-четыре девицы собираются, тут же их набегает ещё больше. А следом за ними, конечно, мужчины, а значит, их жёны, их дети и свекрови с роднёй. Словом, на самом деле Кёко и не нужно было ничего делать, чтоб привлечь покупателей, – достаточно того, что Странник сидит на одном месте и демонстрирует всем свой миловидный лик, нефритовые глаза, чёрные кудри, забранные под косынку и в бусины. Те отбрасывали с десяток солнечных зайчиков по красному покрывалу, и казалось, что оно горит.

– Для вдов? Что вы имеете в виду?

Кёко села рядом, на краю этого самого покрывала и принялась наблюдать. Перед коробом мялась женщина средних, но отнюдь не преклонных лет, хотя и впрямь вдова: голова замотана в полотенце-тэнугуи, какое обычно служанки перед уборкой или готовкой повязывают, но в котором на улицу выходить считается неприличным. Только если волосы под тэнугуи не обрезаны в память о прошлом, тогда совсем другое дело… Вокруг плеч женщины шла верёвка, подвязывающая рукава, какую и Кёко использовала, а в ногах стояла корзина продуктов.

– Мой супруг почил три года тому назад, но я остаюсь ему верна и не хочу выходить повторно замуж. Снова заботиться о ком-то и прислуживать, детей рожать… Ну, вы понимаете, – объяснила женщина вполголоса, перегнувшись к Страннику через короб. – Вот только… Беспокоит…

– Что беспокоит?

– Нечистые мысли и беспокойные сны. Я просыпаюсь мокрая… Везде. Может быть, у вас есть лекарство? Какой-нибудь порошок или чай?

– Ах, кажется, я понял. Да, у меня найдётся кое-что для вас.

Странник наклонил к женщине короб. Недоверчиво глянув сначала на него, затем на самого Странника, она послушно сунула руку внутрь почти по подвязанный у локтя рукав… И вытащила оттуда нечто длинное, слегка изогнутое кверху, со шляпкой, как у гриба, но совсем на гриб не похожее. И залилась такой краснотой, будто у неё резко подскочило давление. Затем спрятала спешно заветную вещицу в корзинку, поглубже в кочаны капусты, расплатилась, поклонилась и бросилась бежать.

– А? Что она вытащила? – растерянно спросила Кёко, глядя ей вслед. – Что это была за вещь?

– Ты никогда раньше такого не видела? – удивился Странник и улыбнулся как-то странно, когда Кёко покачала головой. – Ну и прекрасно.

Они просидели там дольше, чем планировали, до самого вечера, потому что спустя полчаса после того, как убежала вдова, налетели её подруги и стали наперебой делиться однотипными историями – немного, как показалось Кёко, приукрашенными и не очень правдоподобными. Но все ушли довольные, с такими же деревянными грибами, предназначение которых Кёко в глубине души не хотела знать. Зато за этот день у Странника действительно набралось в разы больше покупателей, а у Кёко благодаря тому – целая пригоршня монет. Одну половину она отложила для Кагуя-химе, чтобы отправить почтой, а вторую добавила к тем деньгам, что собирала для хорошего мастера. Которого, правда, всё ещё искала да никак не могла найти.

– Простите, госпожа, но такое никому не починить, проще переплавить! – вынес свой вердикт очередной кузнец, мастерская которого как раз подвернулась по пути к постоялому двору на тракте. Кузнецов городских Кёко к тому моменту уже всех обошла и потому особо на чудо не уповала, но всё равно решила попытать удачу ещё раз. Нырнула под коричнево-зелёный норэн, за которым подковывали взмыленных лошадей и продавали недорогие, но острые танто для торговцев, врачей и женщин высшего сословия, которым в одиночку странствовать без оружия очень не рекомендовалось. Кёко тоже подумывала себе такой прикупить, но от этого вина за сломанный Кусанаги-но цуруги ещё сильнее душила. Будет ли то предательство уже дважды?

Так она и носила лишь осколки с собой и высыпала их перед каждым, кто был в фартуке из вываренной кожи и рукавицах, хотя бы отдалённо похожий на кузнеца.

– Это пропащий меч, – изрёк как раз подходящий под описание мужчина, придирчиво осмотрев неестественно ровные края фрагментов. – Оставьте его здесь, госпожа. Могу за тридцать медных мон сплавить вам серёжки или браслет.

– Нет, спасибо, не нужно.

– Ладно, давайте за десять.

– Нет, нет, прошу! Верните меч, эй!

Перед тем как вернуть осколки в ножны, Кёко каждый раз заворачивала их в холщовый отрез, бережно перематывала и гладила пальцами, уже почти зажившими. «Идзанами-но микото, Идзанами-но микото, прости меня за утерянное орудие твоё!» Как Тоцука-но цуруги канул в бездну, так канул следом из-за неё и Кусанаги. Но любая бездна, знала теперь Кёко по коробу Странника, вовсе не так уж бездонна. Оттуда всякое можно достать, а значит, и в мире всякое можно найти. Может быть, даже того, кто всё-таки починит её меч или хотя бы подскажет, как это сделать. Кёко всё равно больше ничего не оставалось.

«По крайней мере, десять тысяч мононоке в мече оказались ещё одной дедушкиной сказкой, – успокаивала себя Кёко, закрепляя ножны. – Было бы совсем плохо, окажись, что я и впрямь выпустила на волю десять тысяч злых духов, которые на протяжении столетий кропотливо изгоняли мои предки».

Да, слава Идзанами, она и вправду этого не сделала.

По крайней мере, в первую неделю после того, как расколола меч.

Это случилось на девятый день путешествия, когда Кёко и Странник снова не успели добраться ни до города, ни до постоялого двора или почтовой станции, и потому заночевали прямо у речки, застигнутые шестью часами вечера и темнотой прямо там, где жарили карпа, выловленного для них местным рыбаком. Карп был жирным и сочным, ещё несколько минут он брыкался у Кёко под ножом, пока она потрошила его, прежде чем бросить в сковороду вместе с древесными грибами шиитаке, что росли и были собраны там же. Ей до сих пор претила мысль, что она, юная госпожа, спит посреди холмов в компании незнакомого мужчины, который даже спустя столько времени более понятным словно бы и не стал. И всё же Кёко не могла отрицать, что была в том своеобразная прелесть. В том, как пели над головой маленькие птички-угуйсу, когда она просыпалась, и в том, как садились на её сумку и руки сверчки, когда засыпала; как Странник курил каждый вечер, стоило им улечься, и как они часто, забираясь в глубокие зелёные дебри, натыкались на отдыхающих журавлей, на отбившихся от стада пятнистых оленей и на коричневых зайцев. Они покупали еду на деньги, которые зарабатывали на городских площадях, и никогда долго не задерживались на одном месте.

«Выходит, я теперь тоже странница», – думала Кёко.

Если бы её попросили описать её ощущения одним словом, она не смогла бы выбрать ни одно другое, кроме как «свобода». Такой ни у одного оммёдзи в её роду не было, а уж у женщин и подавно.

Вот и сейчас Кёко, поджав ноги, свернулась на циновке, расстеленной среди кустов магнолий и папоротников, под ветвями высокого розового и похожего на иву хакуро пушистого древа, что защищало от ветра. Ночь была звонкой и звёздной, как и положено всем ночам в начале июня. Лодыжки чесались от комариных укусов, и Кёко подтянула к себе коленки так, чтобы табачный дым Странника протянулся вокруг них и, горький, отогнал назойливых насекомых. Опушка тонула в этом матовом, тяжёлом и травяном мареве, распускающемся от бледного оранжевого огонька, что тлел на кончике кисэру. И если Кёко открывала посреди ночи глаза, например, чтобы отойти в туалет за деревья, то каждый раз терялась несколько первых секунд, думая спросонья, что плывёт средь молочного океана. Дым не рассеивался и продолжал волнами колыхаться вокруг, даже когда Странник кисэру тушил и благополучно засыпал.

Именно поэтому Кёко, отчего-то проснувшись глубоко за полночь, не сразу поняла, что что-то не так.

Дым, панцирем защищающий их привал, выглядел совершенно обычно, разве что чуть резвее обычного шевелился. Словно не они одни укутывались в него, а был ещё кто-то третий, кто жадно тянул на себя это зыбкое одеяло, закручивал спиралью по центру там, где уже затух костёр. Кёко следовало бы сесть, шёпотом позвать Странника и достать коль не Кусанаги-но цуруги, то хотя бы его осколок, но тело её продолжало спать. Может, и сознание тоже спит? Может, ей это мерещится? То, как вздымается слева кокон, как восстаёт человеческая фигурка под ним, а затем справа, и затем снова слева…

Кёко попыталась хотя бы открыть рот, замычать, позвать, но ни одна мышца её, кроме поднятых век, не отзывалась. Чьи-то ледяные пальцы пересчитывали её позвонки, поднимаясь от поясницы к затылку. Может быть, это чары? Может быть, просто кошмар? Папоротники шелестели за спиной, Странник расслабленно и глубоко дышал на своей циновке, и лес вокруг был тихим и безмолвным, каким никогда прежде не был.

Кёко охватил болезненный нездоровый озноб. Она чувствовала себя как на кладбище, куда ей нельзя ходить, или как в храме, точно вновь выходила замуж за Юроичи Якумото. Сытый желудок скрутило, и что-то откинуло плед с её спины, поползло вверх по босой ноге и задышало у самого уха, отодвинув с него взъерошенные чёрные волосы.

Запахло промозглой сыростью, железом и кровью.

– Я тебя укушу, красавица! Я тебя попробую, сладенькая! Я тебя съем, милашка моя!

Кёко скосила глаза вбок и увидела мерзкую тварь. Желание мононоке ей тут же стало понятно, стала очевидна и его Форма, покрытая колючим слипшимся ворсом, и о своей Первопричине злой дух тут же сам ей поведал:

– Замуровала меня в шахте. Убила меня, убила любовью, камнями и остывшими чувствами. Скучный я, скучный, наскучивший! Первая, несравненная, единственная милашка моя, любимая предательница! Там столько пауков было, столько пауков кусало меня, пока кусать стало нечего. Теперь я сам буду кусать и поедать красавиц. Ам-ам!

Ворс ощетинился на плоском паучьем теле, двенадцать переплетённых рук и ног, покрытых шерстью с ярко-алым ядовитым окрасом, заключили Кёко в объятия, а восемь круглых, налитых кровью глаз уставились на неё, вытаращенные на лысой башке. Та взбухла и вылезла на конце волосатого и толстого туловища, точно гнойный прыщ. Костяные клешни и сразу трое челюстей клацали перед Кёко, насильно перевёрнутой на спину. Вязкая слюна, такая же ядовитая, как окрас мононоке, залила ей глаза.

Только когда дышать стало нечем, когда Кусанаги-но цуруги, лежащий в ножнах под её циновкой, завибрировал, зазвенел, обращая белёсый дым вокруг в чёрный, смоляной и удушливый, на той стороне от костра засветился бумажный офуда в красных чернилах.

– Прочь!

Два иероглифа, наложенные друг на друга и образующие цветок, вспыхнули на всю поляну и ослепили Кёко, а затем вытолкнули, уняли внутренний озноб, растопили налитый в тело свинец, вернули подвижность, саму жизнь, и прогнали чёрные едкие тени вместе со страхом и мононоке. Лишь клешни успели клацнуть напоследок в миллиметре от носа, и «Сладкая, сладкая, такая сладкая! Скоро я обязательно заберу от тебя кусочек!» осталось эхом звучать в облизанных ушах.

Кёко покрылась гусиной кожей, согнулась пополам, выкашливая залившийся ей в рот и ноздри яд, которого на самом деле не было, и вскочила с циновки, мокрая от пота насквозь, но затем сразу же упала назад. Даже с чёлки, прилипшей ко лбу, текло, и зубы стучали, как в пору самых суровых зимних холодов.

– Что?.. Что?.. Что?..

Она так и не смогла договорить. Металась из стороны в сторону, всё ещё путая сон и явь, пытаясь понять, где она находится – тут или где-то там. Ночь оставалась необычайно тиха, смотрела на неё скрюченными ветвями деревьев и светящимися с них жёлтыми совиными глазами. Кёко даже после поцелуя с Хосокавой не чувствовала себя настолько грязной, что хотелось бросить всё и нырнуть с разбегу в речку.

А на той стороне от костра мерцал офуда в тонких когтистых пальцах и, медленно догорая, осыпался пеплом.

В конце концов талисман облетел на землю лоскутами и крошками, и вокруг снова стало беспробудно темно, но, благо, лишь на секунду: Странник бросил в кострище ещё один офуда и разжёг огонь намного легче, чем это делала с помощью кресала несчастная, не смеющая возразить ему Кёко. Они оба уставились сначала друг на друга, а затем на пламя, умиротворяющее, фарфорово-бирюзовое.

Кёко, однако, потребовались бы сейчас все восемь миллионов божественных костров, чтобы действительно успокоиться лишь от их вида. Вкус жирного карпа снова ощущался во рту, смешанный с кислой желчью, и рука её так и зависла над красными ножнами, не посмев прикоснуться к ещё остывавшему мечу.

«Ледяной. Так вот отчего так холодно стало».

То, чем она защищалась, в чём находила надежду для всего своего рода, даже в сломанном и разбитом виде, вдруг стало таким же опасным, как призрачный яд, от которого у Кёко всё ещё чесалось и щипало лицо.

Она обхватила колени руками, пытаясь сжаться в комочек, и только когда сердце её стало стучать не быстрее, чем молот того кузнеца по наковальне, Странник наконец-то заговорил:

– Выходит, правдива твоя семейная сказка. Десять тысяч мононоке, заключённые в Кусанаги-но цуруги, действительно были и есть.

– Но ты ведь сказал, что не слышишь их там!

– Отсутствие шума не означает отсутствие жизни. Ты ведь, когда спишь, тоже не храпишь. По крайней мере, громко. – Он улыбнулся уголком раскрашенного рта, но Кёко не нашла в себе силы улыбнуться в ответ. Тогда Странник вновь сжал губы в тонкую линию и потёр рукавом кимоно щёку задумчиво. На той ещё виднелся отпечаток циновки.

– И куда подевался этот паучий мононоке? Ты его что, так легко упокоил?

– Конечно нет. Я просто его прогнал. Но куда он подевался, не знаю. Быть может, к своему прошлому «хозяину» вернулся. Вот тот удивится. – Странник хмыкнул снова как-то слишком весело.

– Давай я куплю у тебя золотую рукоять со змеем, а? – жалобно выдавила Кёко. – Ту, которую на рынке тогда вытащила… Вдруг благодаря ей меч сам собой соберётся? Или больше не будет мононоке выпускать. Сколько она стоит? Ты только скажи. Всё заработанное всю жизнь отдавать буду, если потребуется! Лишь бы сработало…

– Да не сработает, успокойся, – вздохнул Странник тяжело и устало. Он снова потянулся к своей кисэру, но, немного подумав, поморщился и отложил её назад. – Тем более то, что в короб возвращается, возвращено в него навек. Больше ты её не достанешь.

– Тогда что мне делать?!

Кёко спрашивала это уже не впервой, но с каждым разом это звучало всё надрывнее и отчаяннее. Странник смахнул с лица всклоченные волосы, с которых перед сном всегда снимал бронзовые украшения и бусины, и принялся рассуждать:

– Согласно легенде об Идзанами и двух священных орудиях, которую ты рассказывала… – «Я рассказывала разве?» – она выковала их из пяти осколков, прожевав своё яшмовое ожерелье и облака. У тебя в ножнах тоже осколков именно пять, верно? Хотя они разрознены, вместе они – всё ещё меч. Значит, десять тысяч мононоке и в том и в другом.

– Что ты имеешь в виду?

– Духи до сих пор в металле, в лезвии. Деление меча на осколки – это лишь появление выходов, которые, однако, сначала нужно найти. Добраться до граней. А это занимает время… Девять дней на одного мононоке как раз и достаточно, и по символике подходит – один мононоке каждый день, на который приходится «несчастье».

– Хочешь сказать, такое будет происходить каждую девятую ночь?! – схватилась за вновь подпрыгнувшее сердце Кёко. От одной лишь мысли об этом её будто опять двенадцатью лапами скрутило и сжало в пружину.

Странник только вновь улыбнулся:

– Зато у тебя есть, м-м, примерно двести сорок шесть лет, чтобы успеть починить меч до того, как из него выберутся все-все мононоке. Это гораздо лучше, чем если бы они освободились разом, не так ли? И теперь мы знаем, к чему быть готовыми. Попробуем обвязать меч офуда утром и запечатать как следует. Вот только…

– Что?

– Здесь офуда особые нужны, самые мощные, а такие у меня уже закончились… Значит, завтра к Нане отправимся.

И Странник лёг назад на циновку.

Кёко даже не стала спрашивать у него, что за Нана. Ей, откровенно говоря, было уже всё равно. Она осторожно отодвинула меч палкой, которой прежде ворошила поленья в костре, а затем и циновку отодвинула – в противоположную сторону. Кёко улеглась, накрывшись с головой покрывалом, но так и не уснула. Вместо этого она разглядывала свои ладони в темноте, размотав повязки, которые только вечером простирала и просушила, но которые вновь были пропитаны кровью и гноем. Порезы открылись, будто не прошло тех дней, за которые они почти зажили, и даже маковая мазь, которой Кёко воспользовалась на следующий день, ей не помогла.

Число «девять» определённо ненавидело Кёко, а Кёко ненавидела его. Всё в мире Идзанами было закономерно.