– Итак, – произнёс даймё, и голос его эхом прокатился по залу. – Поведай же нам, что ты видишь здесь.

Хорошо, что спросили не Кёко. Она до сих пор не видела ничего, кроме пляшущих перед глазами разноцветных пятен и мушек, играющих с нею в салки. Хотя она уже пять минут как стояла на одном месте на твёрдом полу, её до сих пор покачивало взад-вперёд, настолько ухабистой выдалась дорога от храма. То скатывалась куда-то в низину, чуть ли не в подземный мир, то поднималась и шла почти вертикально. Из-за этого Кёко несколько раз порывалась пробить лбом потолок паланкина, а в какой-то момент и вовсе упала на Странника. После этого и до самого окончания поездки они так и ехали в обнимку: Странник держал её одной рукой за плечи, а другой – чуть повыше талии, там, где заканчивался пояс оби. И не было в том ничего пошлого, интимного или даже смущающего. Если Кёко что-то и чувствовала, то исключительно безопасность, насколько вообще её можно испытывать, когда тебя везут невесть куда и невесть для чего.

Странник, очевидно, всю дорогу размышлял о том же. Не изменяя себе или попросту боясь, что их услышат, он молчал, и волосы Кёко над правым ухом колыхались от его тёплого дыхания. Нефритовые глаза время от времени вспыхивали в темноте паланкина, как две свечи, и Кёко замечала, что он сжимает её руками крепче каждый раз, когда паланкин поворачивает и наклоняется. Действительно держит, чтоб опять не упала, потому что несли их кое-как, проявляя бережности не больше, чем к двум мешкам с рисом. От постоянной качки, безызвестности и духоты – им даже оконной щели не оставили! – Кёко в конце концов заснула, повесив голову. Сложно было сказать, как долго они ехали, но к пробуждению Кёко тьма вокруг словно посерела, а воздух посвежел и запа́х росой, как если бы их везли всю ночь и снаружи уже зачиналось утро.

Когда паланкин внезапно остановился, а звенящая внутри тишина раскололась под натиском голосов снаружи, Странник сжал её заледеневшую ладонь и произнёс:

– Не бойся. Ничего не говори, пока не останемся одни, и со всем, что услышишь, соглашайся. Не ты им нужна, а я, поэтому если что, то никого, кроме меня, и не убьют.

Пока Странник этого не сказал, Кёко и не допускала мысли, что кого-то из них вообще станут убивать. Ну и что, что она притворилась мико, которой не является и которая, очевидно, связана с даймё узами несколько крепче, чем узы между господином и его слугой? Ну и что, что у них на глазах состоялось покушение на него и Странник, которого там и вовсе не должно было быть, ворвался в самый эпицентр? Ну и что, что раньше, в ту же эпоху Хэйан и другие эпохи, отличающиеся куда менее терпимыми нравами, людей казнили и за меньшее?..

Как же они влипли!

Кёко сглотнула и уставилась в темноту паланкина, на ту её тонкую, зыбкую пелену, сквозь которую и пробивался мягкий шёпот Странника. Завет «Не бойся» явно не работал, ибо именно это Кёко и сделала – ахнула, испугалась, – когда дверца паланкина резко отворилась и что-то завесило обзор перед единственным здоровым глазом. То, поняла Кёко спустя секунду, ткань холщового мешка, который им обоим надели, прежде чем выволочь на улицу и потащить туда, куда Кёко, даже будь она действительно оммёдзи и главой Хакуро, никогда бы так просто не попала. Туда в принципе не попадал никто, кроме членов сёгуната, других даймё и членов их семей, ибо то была тэнсю – главная башня замка, где проживал тот, кто владел и заправлял здесь всем на расстоянии минимум в две сотни ри.

Кёко убедилась в этом, когда мешки с них всё же сняли и они оказались в окружении ещё большего числа людей, чем в храме. И все, как один, мужчины, одетые в каригину с чёрными колпаками или доспехи. И все, как один, держат руки на дощечках для записей или на эфесах мечей. И те и другие – в ожидании правды и ответов.

К счастью, находить ответы и проливать свет на правду – и есть главная задача экзорциста.

– Как пожелаете, – кивнул Странник на приказ даймё и сделал шаг вперёд, к телу мёртвого самурая, которое разложили в центре приёмного зала на старом покатанном покрывале, заляпанном кровью и зловонной чёрной массой, которую тот перед своей смертью и исторг.

На фоне роскошных шёлковых картин со львами и драконами, таких же шёлковых полов, выкрашенных в золото балок и запаха тлеющих в углу благовоний, пытающихся перебить трупное зловоние, мертвец в замызганных доспехах выглядел противоестественно, почти вульгарно. Противоестественно он, впрочем, и умер: никаких видимых ран на теле, правая рука до сих пор изгибалась вверх под странным углом и пыталась сжимать воздух отсутствующими пальцами. Те ему отрезали, чтобы вырвать из них, окоченевших, меч, настолько крепко самурай держался за него даже после смерти. Синюшный, покрытый странными, лиловыми и зелёными пятнами, самурай раздулся за это время, как рыба-фугу, и превратился в безобразное желе. Даже голова его так распухла, что воины еле-еле сняли с неё шлем: Странник сам попросил об этом, закончив обхаживать и рассматривать труп со всех сторон. К телу он не притрагивался, даже не наклонялся слишком близко, но нефритовые глаза бегали туда-сюда, когти что-то отстукивали по одному из яшмовых амулетов на груди. Раз, два, три… Что же он считает?

«Может, зелёные пятна, – предположила Кёко, стоя поблизости под надзором ещё одного крепкого поджарого самурая, от которого ей запретили отходить. – Или эти странные чернильные вены на коже».

Или, возможно, приметы, по которым Кёко внезапно поняла…

– Он давно мёртв, – произнёс Странник, выпрямившись и обернувшись к даймё, что сидел в конце зала на платформе в окружении ближайших своих людей. В их число входили пожилой самурай с выбритым лбом и в полосатой монцуки – вероятно, каро[48] – и мужчина помладше и похудее, с любопытным и проницательным взглядом, в обычном скромном хаори, зато с целой связкой ключей на верёвочном поясе с нэцкэ[49] в виде оленя – должно быть, дзёдай[50]. Оба переглянулись и обратили свои взоры на даймё, который, подпирая щёку, выглядел так, будто на очередной танец мико смотрит, а не на убийцу и преступление. Он так и не спросил, кто Странник и Кёко такие и почему они прятались в храме тутовой рощи.

«Странник прав. Даймё действительно и так знает, кто он».

– Ты что, за идиотов нас держишь?! – рявкнул седой самурай. То, что он именно каро, Кёко убедилась в два счёта. Никто другой бы не осмелился говорить вперёд своего господина. Должно быть, не только глава самурайского клана, но и кровный родственник. – И так ясно, что он не спит!

– Вы не поняли. – Странник сложил на животе руки, будто чувствовал себя неуютно без своего короба, который ему до сих пор не вернули. Кёко эту его боль разделяла: без своего меча, который отобрали тоже, она чувствовала себя ещё беспомощнее, чем с ним. Без короба Странник даже выглядел каким-то не таким. Возможно, потому что тот добавлял ему пару сунов в росте и некоторую ширину в плечах, без которых на фоне самураев он казался слишком хрупким. – Этот человек мёртв уже двое суток, а может, и больше. На вас, благородный господин, покушался вовсе не ваш слуга и самурай, а одержимый труп .

По залу, меж рядами рассаженных вдоль стен мужчин, прокатился тревожный шепоток. Кёко невольно вспомнился храм в Камиуре и её свадьба. Тогда она впервые узрела, что есть одержимость на самом деле – люди с вывернутыми наизнанку душами, пляшущие под дудку сокрытых пороков и позабытых несчастий. Этот труп определённо на них не походил, но на то он и труп – пустая оболочка. Он двигался совсем как человек там, в храме, и ничем себя не выдавал, пока одержимость не закончилась. Очень, надо сказать, вовремя… Интересно, что её прервало?

«Может быть, сам Странник? Но у него ведь закончились его особые офуда, а обычные не способны изгнать мононоке из захваченного тела…»

– И кем, скажи на милость, этот труп был одержим? – громко спросил какой-то мужчина в чёрном колпаке, какие обычно носили счетоводы.

– Мононоке, конечно, – ответил Странник таким тоном, будто это было само собой разумеющимся. Судя по тому, что лицо даймё совсем не вытянулось и вокруг никто даже не зашептался, то и впрямь не стало для присутствующих новостью. – Мононоке не привязаны к месту, где были убиты, как обычные призраки, но они привязаны к людям, на которых направлена их злоба. И все они могут ненадолго брать чужое тело под контроль. Однако только трупы подходят для контроля столь долгого и незаметного, поскольку они не могут оказать сопротивления. Мононоке этот крайне необычен тем, насколько он умён: он хотел не просто убить вас, господин, а сделать так, чтобы никто не догадался, что это сделал дух.

Кёко внимательно следила за тем, как Странник снова обходит труп, присаживается возле, что-то рисует пальцами по воздуху, но не касается. Там, в храме с Юроичи Якумото, Кёко так и не поняла, как именно он выяснил всю подноготную, ведь не видела его расследования воочию. Теперь же, когда ей представилась такая возможность, она старалась даже не моргать лишний раз, боясь что-нибудь пропустить.

– Что ему нужно? – спросил даймё. – Что этот злой дух хочет от меня и нашего замка?

– То же, что и все мононоке – отомстить или, вернее, исполнить старое затаённое желание, которое в эту месть облачено, – ответил Странник. – Точнее не скажу, пока не изучу всё как следует. Мне потребуется доступ во все помещения замка и ко всем, кто его населяет, включая слуг, самураев, наложниц и жён, а также самого даймё… Я имею в виду, настоящего даймё, истинного благородного господина. Вашего старшего брата, полагаю, чью роль вы так блестяще отыгрываете. Он чем-то болен? Поэтому вы здесь вместо него? Ему хватит сил поговорить со мной?

Кёко беззвучно ахнула – не то от самоуверенности, которой Страннику всегда было не занимать, не то оттого, что она всё-таки оказалась права. Снова шепоток, на этот раз по большей части возмущённый, предложивший «преподать самонадеянному юнцу урок». Косые взгляды, лязг доспехов и мечей… И улыбка даймё, который на самом деле даймё не был.

Молодой господин взбил подушку, подложил себе под спину и вздохнул.

– А они не врут, – хмыкнул он, – эти крестьянские языки, что болтают о великом и загадочном оммёдзи, который всегда появляется там, где он нужен, и за считаные дни спасает тех, кто в нём нуждается. Причём всегда безвозмездно… Безвозмездно же, правда? Видимо, сами боги послали тебя в тот храм в тутовой роще, а мне – ту милую жрицу, что свела нас вместе. Ты ведь изгонишь нашего мононоке, верно, Странник?

Странник улыбнулся, словно его умиляло, когда раскусывал не только он, но и его. Он склонил голову низко, выражая то ли почтение, то ли согласие, а руки сложил за спиной. Недовольный шёпот среди казначеев и служащих поднялся опять. Только самураи остались тихи, но их мнение наверняка тоже было единым – его выразил каро, наклонившийся к молодому господину и попытавшийся разубедить:

– Это же не человек, господин! Вы только посмотрите на него!

«О, так другие люди всё-таки видят его уши и зубы», – удивилась Кёко. Но сейчас это открытие принесло ей лишь новые переживания, а не облегчение.

– Вы правда хотите оставить его в замке?! Ёкаям нельзя доверять! Помните, как в городе завёлся один, лис с пятью хвостами, который актёром театра притворялся? А вдруг и этот такой же…

Даймё поднял руку – каждый его жест казался вялым и небрежным, точно он не приказы раздавал, а отмахивался от мух, – и самурай тут же замолчал. Смолкли и все остальные тоже, а Странник поднял голову, и на несколько секунд их с даймё взгляды скрестились, точно клинки. Было в них обоих что-то отдалённо схожее, возможно, неуловимая, читающаяся не в лице, но в глазах опасность – тёмно-зелёных и чёрных, блестящих и матовых, насмешливо сощуренных и взирающих высокомерно. Молодой господин хоть и не являлся даймё, но власть имел в его отсутствие соразмерную, а нрав, похоже, куда более резкий и тяжёлый, совсем не такой, о каком Кёко в книжках и газетах читала.

– Твой ответ, Странник, – произнёс он громко и нетерпеливо.

– Изгонять мононоке – моя работа, – развёл тот руками. – Почему бы не выполнить её, коль я уже здесь? К тому же не думаю, что у меня действительно есть выбор. Если не помочь, в замке продолжат умирать люди. Этот самурай ведь далеко не первый, так?

– Восьмой за два месяца, – подал вдруг голос управитель замка, а тот оказался у него натянутым, высоким, будто он изо всех сил старался быть любезным. И добавил уже потише, повернувшись к молодому господину и нахмурившемуся каро: – Великий Странник на нашей стороне – это ведь подарок богов! Молодой господин очень мудр и удачлив. Нам и впрямь не стоит упускать такой драгоценный шанс. Слишком уж много жертв за такое короткое время. Надо было обратиться к оммёдзи, ещё когда одна из служанок выдавила себе глаза толкушкой посреди приготовления обеда и бросилась в колодец…

– Да уж, вряд ли она сделала это потому, что пересолила рис, – насмешливо протянул Странник, и Кёко бросила на него угрюмый взгляд. И чего он вечно веселится, даже когда их практически берут в заложники?! Что там за травы в его курительной трубке? – Помимо того, что мне понадобится доступ ко всем помещениям и служащим замка, я также попрошу вернуть мне мой короб…

– Нет, – категорично отрезал молодой господин, даже не дослушав. – Ты получишь его и свой меч – «Мой меч!» – не раньше, чем выполнишь то, ради чего мы привезли тебя сюда. Мои люди сберегут и то и другое, пока этого не случится. – И он метнул взгляд на дзёдая, который тут же кивнул и склонил голову, демонстративно беря за то ответственность.

– Я не смогу выполнить то, ради чего вы меня привезли, без своего короба, – резонно заметил Странник. – По крайней мере, он должен быть у меня во время ритуала, когда я установлю Форму, Желание и Первопричину. Короб – часть процесса упокоения мононоке. Без него я даже не смогу начать.

– Хорошо, во время ритуала его тебе доставят, – неохотно согласился молодой господин в конце концов, спустя почти минуту размышлений. – Что-нибудь ещё? Нужна ли тебе эта девица, которая посмела обмануть меня? Или я могу оставить её себе и пусть танцует, пока не стопчет ноги в кровь и не умрёт от обезвоживания?

Кёко так привыкла держаться в стороне и быть частью декораций, что ей это даже стало нравиться: не надо врать, не надо ничего выдумывать, заискивать. Наконец, было что-то, отдалённо напоминающее урок! Смотри, запоминай, учись. Это Кёко и делала, сосредоточенно вглядываясь в потные от июньской духоты и уставшие от разговоров лица советников, отполированные шлемы самураев, шёлковые картины на стенах и жесты самого Странника. Из-за этого Кёко даже не сразу поняла, что речь идёт о ней. Она моргнула удивлённо и вдруг заметила, что все смотрят на неё.

Смотрят и, как молодой господин, посмеиваются.

– Это моя служанка, подобрал в одном из прибрежных городков, – быстро проговорил Странник. – Пытается учиться у меня оммёдо. Очень плохо у неё получается. Бестолковая и бесталанная совсем, но было бы славно, если бы вы её мне оставили. Её помощь очень пригодится, да и танцует она неплохо – вам же понравилось, верно?

Кёко сдержанно промолчала. Такое описание – «бестолковая служанка» – ей и вправду пока больше подходило, чем «ученица», учитывая, что она только и делает, что ходит за Странником хвостом, зазывает покупателей и варит рис. Кёко сделала маленький шажок вперёд, убедившись краем глаза, что надзиратель-самурай не против, и поклонилась молодому господину так низко, словно стоя пыталась дотянуться лбом до пола.

Молодой господин только опять хмыкнул со своей платформы.

– Расскажи мне, как ты понял, что я не истинный даймё, – приказал он Страннику вдруг, когда Кёко выпрямилась и вернулась на место. – Я пользуюсь его паланкином и самураями, сижу на его месте, ношу его одежду…

– Опыт, – ответил Странник учтиво. – За свою жизнь я видел тысячу даймё…

– Но их всего двести шестьдесят, и они почти никогда не сменяются за поколение.

– Вот именно, – улыбнулся он уголком подведённого лиловым цветом рта и, чуть погодя, добавил: – А ещё мне моя служанка рассказала, как выглядит Шин Такэда.

– А служанке откуда знать?

– Она любит читать любовные романы. О вашем брате уже несколько написано.

Щёки Кёко вспыхнули. Молодой господин же рассмеялся, да громко, глубоко, так, что, когда поднимался с дзабутона на ноги, его смех не заглушили даже топот и шум, поднятый всеми мужчинами, что с почтением поднялись и поклонились следом.

– Рео Такэда меня зовут, – сказал он напоследок, когда уже прошёл через весь зал к раздвинувшимся сёдзи мимо Странника и Кёко. В прощальном поклоне Кёко приходилось почти утыкаться взглядом в труп, распластанный на полу, и оттого дышать через рот, чтобы не чувствовать поднимающиеся от него ядовитые пары. – Опроси слуг, Странник, и доложи мне о том, что удалось узнать и какие выводы ты сделал. После я решу, достоин ли ты встретиться с даймё. Ах да… – Рео Такэда обернулся, перебросил через плечо косу длинную и лоснящуюся, серую, как пепел от сгоревшего дерева. – У тебя есть два дня, чтобы изгнать мононоке из моего замка. Потом я убью твою одноглазую служанку, а ещё через два дня – тебя.

Даже когда Рео Такэда, оказавшийся братом истинного даймё Шина Такэда, ушёл в сопровождении всех своих советников и управляющих, Кёко продолжала молчать. Она попросту не знала, что сказать, да и выражение её лица само по себе оставалось весьма красноречивым. Странник пожал в ответ плечами, улыбнулся невозмутимо и махнул рукой:

– Не волнуйся. Два дня – это валом времени. Я и при худших обстоятельствах справлялся за меньший срок. К тому же нас теперь двое. И да, поздравляю! Разве ты не ждала, когда же начнётся твоё обучение? Это как раз оно! Надеюсь, ты рада.

Нет, Кёко не была рада.

Как и было велено, начали они с прислуги. У Кёко было много слов, которые хотелось сказать – вернее, высказать – Страннику, но времени и смелости у неё хватило только на «Угу» и «Куда сейчас?». Она семенила за ним по длинным коридорам хвостиком (опять), держась позади на несколько почтительных шагов, и косилась на деревянные панели из бамбука, шёлка, позолоты, которые внешне было ничем не отличить от мрамора и камня. То и впрямь была тэнсю – сверкающая, на высоком, как гора, каменном фундаменте башня с ониксовой черепицей, которая делала её похожей на задравшего голову журавля с чёрно-белым оперением. Не удержавшись и мимоходом высунувшись в одно из открытых окон, Кёко насчитала аж семь выстроенных вдоль рва бытовых построек и столько же этажей тэнсю. Чем выше к небу, тем у́же и меньше были этажи, но внутри, Кёко догадывалась, роскошнее. Там, под самым шпилем, что царапал безоблачный голубой атлас неба – их паланкин действительно доставили в замок на рассвете, – по традиции располагались покои самого даймё. Странника и Кёко же выпустили в самом низу башни, на первом этаже недалеко от кухни, где, готовясь к завтраку, уже гремели сковородками, топили печь и замешивали рисовое тесто слуги.

– Прошу, уделите нам всего несколько минут. Мы делаем это с позволения и распоряжения благородного господина Рео Такэда. Если каша из-за этого и правда пригорит, я собственноручно приготовлю новую! – во всеуслышание произнёс Странник, подняв вверх раскрытые ладони, когда старшая служанка в тэнугуи с запачканным соусом полотенцем, заправленным за оби, замахнулась на него поварёшкой, жалуясь, что он отвлекает их от дел. Нечего, мол, языками чесать, «покуда весь замок не кормленный, а господин Рео так вообще поутру злой, как цепной пёс, того и гляди загрызёт кого-нибудь, если оставить его голодным; а ещё им к вечернему пиру нужно приготовить аж тридцать блюд!».

Остальная прислуга заозиралась, кто на кого, и Кёко тем временем за каждым внимательно исподтишка следила, как Странник и велел перед тем, как решительно войти на кухню. Всего двенадцать женщин, трое молодые, а одна почти как Кёко, но уже беременная. Все в опрятных кимоно неброских тонов, чтобы брызг от масла не было заметно; с тэнугуи на макушках, не позволяющими волосам мешаться; без пудры и белил, но с подведёнными губами и глазами. Часть кухни была выложена циновками, а часть утоптана глиной и отведена для грязной работы. Все служанки двигались синхронно, перемещались от стойки к стойке, от кастрюли к котелку, от ирори в полу к кипящей в углу воде, точно единый отлаженный механизм. Разве что пока Странник и Кёко не вонзились в него гвоздём.

Многие тут же стали отнекиваться, отворачиваться, выпроваживать их. Страннику пришлось применить всё своё обаяние и словарный запас, чтобы наконец-то сойтись с ними на том, что они будут говорить по очереди, дабы работа не встала колом. Уединяться для этого было решено в пустующей комнате для чаепитий напротив.

«Как хитро, – подумала Кёко, расположив перед собой дощечку для записей, чернильницу и кисть, выданные одним из самураев, когда они со Странником уже уселись за перегородкой. – Странник вроде бы служанкам уступил, а вроде бы сделал так, как ему нужно, чтобы наедине с каждой остаться… Так никто правду бояться говорить не будет, да и проще их к себе расположить. Как именно он это сделал? Ах да, сначала надавил и почти поссорился, а потом предложил выгодный ему компромисс… Так и запишем».

И Кёко сделала несколько пометок на самом краешке дощечки, так, чисто для себя, чтобы не забыть. Обучение ведь как-никак!

– Расскажите, когда, на ваш взгляд, всё началось? – спросил Странник, когда к ним пожаловала первая служанка. Случилось это спустя пятнадцать минут ожидания, когда они уже начали беспокоиться, что никто к ним так и не придёт. Наверное, они долго спорили между собой, кто станет первой. Так в комнату вошла самая молоденькая, в хлопковом фартуке, уже местами покрытом тестом. Она придерживала рукой беременный живот, когда садилась, и принесла с собой чайничек зелёного чая и несколько рисовых лепёшек, которые Кёко сложила себе в карман: неизвестно ещё, будут ли их кормить!

– Наверное, когда господин Шин Такэда с войны полгода назад вернулся, – начала служанка, немного погодя, задумавшись крепко и теребя пальцами фартук.

– Полгода? – переспросила Кёко, отвлекшись от дощечки. – Но нам сказали, что смерти начались всего два месяца назад и…

Странник прочистил горло, и она, прикусив язык, послушно замолчала, хотя и не поняла зачем и почему. Разве хорошо, если служанка сейчас уйдёт в дебри истории полугодичной давности и отнимет у них времени больше, чем надо, да запутает вдобавок только сильнее?

Очевидно, Странник так не считал, поэтому и сказал мягко:

– Прошу, продолжайте. Что случилось, когда Шин Такэда вернулся с войны?

Служанка застопорилась, посмотрела на Кёко так, что та почти решила, что своим вмешательством всё испортила, но затем вздохнула и расслабила плечи.

– В народе говорят, что господин – это лодка, а слуги – вода, по которой она плывёт, и второе первое может опрокинуть… Но, как по мне, всё наоборот. Если происходит с господином недоброе, то и слугам ждать беды. А наш господин, как вернулся, несёт за собой сплошь шторм.

– Вы имеете в виду, что у него начались перепады настроения? – уточнил Странник, пододвигая к служанке пиалу, что вообще-то предназначалась для него. Сразу сделать глоток она не решилась, но как только сделала, сразу заговорила бодрее:

– Нет-нет, не в настроении дело! Господин Шин Такэда нравом всегда отличался достойным, почти кротким для мужчины его положения. Любовные романы, которые о нём пишут – не то чтобы я читала, гхм, просто слышала, – не врут. Он благородный человек, и война того не изменила. Шторм он принёс в своих глазах… Ослеп на оба из-за вражеского мэцубуси.

Дощечка чуть не выскользнула у Кёко из пальцев. Мэцубуси? Порошок из толчёного стекла, свинца, древесных опилок, икры жабы-хикигаэру и красного перца, который, если пустить его в глаза, этих глаз навсегда лишит? Об этом ни в одном из любовных романов не писали, да и в газетах, на всяких листовках тоже. Понятно почему: слепой господин – слабый господин, а значит уязвимый.

«Поэтому Рео Такэда, его брат, и представляется даймё. Действительно не просто обязанности исполняет, а играет роль. Сёгун, очевидно, тоже не знает. Вот так секрет», – догадалась Кёко, видя, как служанка мечет взгляд от пиалы к двери, от лица Странника к её лицу. Сама испугалась того, что сейчас сделала.

– Только, умоляю, не говорите никому, что это я рассказала! Эта тема у нас под запретом. Но раз вы здесь для того, чтобы избавить нас от мононоке, то, полагаю, о таком нельзя молчать…

– Верно, всё верно, – приободрил её Странник. – Всё, что вы расскажете, останется между нами. Продолжайте, пожалуйста.

– С тех пор как Такэда Шин ослеп, в замке часто услышать можно, как мужчины ссорятся между собой. О том, что будет дальше, если зрение к господину не вернётся. Что у него нет до сих пор наследников и что свадьбу играть с госпожой Акане, ещё отцом выбранной ему в невесты, он всё так же отказывается непонятно почему… Непослушным мальчишкой его старшие мужи называют. Не нравится им, что он с их мнением не считается, сам единолично все решения принимал и продолжает принимать. Неспокойно, словом, в замке, но так было ещё до всех этих смертей. Эти смерти просто потопленные лодки.

И служанка резко замолчала, когда с той стороны двери раздался стук, напоминающий о выделенном времени и очереди из блюд, которые ещё предстоит приготовить. Спешно извинившись, она неуклюже встала, схватила чайничек, который сама же и опустошила, и понеслась на кухню. Спустя несколько минут на смену ей пришла другая девушка.

– Когда, на ваш взгляд, всё началось? – спросил Странник и её.

К четвёртой служанке, беседу с которой он начал с того же самого вопроса, Кёко наконец поняла, почему он его задаёт. Ещё ни разу его не спросили в ответ закономерное: «А что значит это “всё”?» – каждый вместо этого сразу пускался в рассказы о чём-то. Ведь у каждого это «всё» было своё, одинаково важное и животрепещущее. Из-за этого, правда, ответы служанок и впрямь Кёко иногда путали, но, понимала она, только сплетение новых нитей и способно заплести дыры в старых. Только так получится свести концы с концами и понять, где они все пересекаются. Ведь история мононоке всегда берёт своё начало вовсе не с первого убийства.

Начало истории мононоке – это всегда пережитое горе.

– Ой, да не сыщешь другого замка, где интриг было бы больше, чем у нас, в провинции Кай! – поделилась одна из служанок. – Шин Такэда ведь ещё в пятнадцать лет титул даймё от покойного отца перенял, верой и правдой сёгуну служил, а верные люди всегда быстро наживают врагов… Пока он был зряч и опасен, половина любила его, а половина – боялась. Теперь одна половина по-прежнему любит, но вторая-то половина больше не боится.

– Ой, да всё у нас хорошо! – заявила другая, деловито сложив руки на груди. – Подумаешь, восемь человек померли! В годы паучьей лихорадки это число показалось бы всем малой кровью. Та служанка, что глаза себе выдавила, вообще к саке вместе со стражей приложиться любила, так что её участь сразу предопределена была. Не понимаю вообще, как ей благородного господина доверяли кормить… В смысле, носить ему еду.

– О жертвах рассказать?.. А можно не я? Уж больно жуткая это тема! Не хочу о ней говорить! – поёжилась третья служанка. – Тогда рассказать о самом мононоке? Ну, я, как и другие, не видела его никогда… Однако чувствовала, было дело. Да-да, чувствовала! Запах жимолости и персика… Каждый день, когда умереть кто-то должен. Меня этот запах теперь даже во сне преследует.

– Ой, а я видела, видела! Мононоке! – залепетала седьмая служанка. – Однажды мне пришлось выносить горшок среди ночи, потому что рыбу несвежую прислали, ползамка отравилось. И там, в общем, меж деревьев недалеко от храма, брёл белёсый дух… И голова у него светилась, точно он нёс на лбу фонарь, а изо рта такие зубы острые торчали, словно гвозди! Бежала я оттуда сразу!

– Большинство волнений в замке, на мой взгляд, исходят от госпожи Акане – невесты Шина Такэда, – поделилась почти шёпотом восьмая. Как оказалось, не такими уж все эти служанки были неразговорчивыми, болтушками оказались ещё теми! Только и успевали друг друга в чайной сменять. Может быть, потому что Странник каждой из них улыбался и чай, предназначенный ему, подливал. Кёко из-за него так и не сделала ни глоточка, зато писала на дощечке много. – Теперь, когда благородный господин болен, господину Рео, возможно, жениться на госпоже Акане вместо него придётся… А кому понравится, когда мужчины тебя перебрасывают друг другу, как мячик в кэмари?[51] Такие разговоры, кстати, ходят, что господин Рео и сам следующим даймё может стать! Ведь как только сёгун обо всём прознает… Не можем же мы всю жизнь в этой башне сидеть! Нам её уже полгода покидать запрещают – всем, кто здесь работает и кто господина лично видел. Вот и начинаем вариться в одном котле…

– Невеста господина, госпожа Акане, пожалуй, больше всех страдает, если уж вы говорите, что мононоке порождает несчастья. Очень, очень его к Рен ревнует, и ведь совесть не позволит сказать, что безосновательно! – обмолвилась старшая служанка. Она пришла последней, та самая, что на Странника поварёшкой замахивалась, но оказалась в итоге болтливее всех – и потому ценнее.

К тому времени у Кёко уже пальцы покрылись чернилами и мозолями, а она сама устала записывать. Кажется, завтрак давно подали, откуда-то веяло свежей выпечкой и пряностями, а солнце, просачивающееся сквозь щели в окнах, порыжело. Как же долго и много оммёдзи приходится говорить с людьми!

– Кто такая Рен? – спросил Странник. Кёко со вздохом сделала на дощечке ещё несколько пометок кистью.

– Служанка.

– Которая? Кажется, мы уже всех опросили на кухне…

– Нет-нет, что вы! Рен не работает на кухне, она у нас особенная. – И это, удивительно, вовсе не звучало как зависть или упрёк. Скорее как обычная констатация факта. – Любимица господина. Чужеземка, трофей от варваров в подарок на один из дней его рождения. Росла с ним бок о бок. Повезло девчонке… Господин Шин со всеми нами хорошо обращается, но с ней лучше всех. Даже у госпожи Акане нет таких украшений в ларце, какие Рен под своей одёжкой носит. Случайно в бане видела, гхм… Славная на самом деле эта Рен, так что не могу сказать, что отношение к ней незаслуженное. Старательная, трудолюбивая, верная. Покоя не знает, вечно идеально всё сделать хочет, правильно, чтоб без изъяна… И сама идеальная тоже. Была, по крайней мере.

– Была? Она что, одна из жертв мононоке?

– Нет, что вы, Идзанами упаси! – передёрнулась женщина, схватившись за сердце. – Я говорю о шрамах! Кто-то изуродовал бедняжке лицо, пока господин был в отъезде. Нам она сказала, что с лестницы упала, когда переносила зеркало в покои госпожи Акане, сама, мол, и изрезалась… Врёт, конечно. Если госпожа Акане и имеет к тому отношение, то уж точно не зеркалом, а словом, которое наверняка одному из самураев и отдала! Ой! – Служанка прижала ко рту ладонь, выпучив глаза, прямо как Кёко от удивления. – Вы только, прошу, никому не говорите, что я вам рассказала! А не то, не дай Идзанами, и мне среди ночи «зеркало по лестнице отнести» поручат…

Странник кивнул понимающе. Плечи служанки опустились, расслабились, и она, напрочь забыв о каше, продолжила болтать вовсю, даже о том, о чём её никто спрашивать не собирался. Странник едва успел вклиниться между рассказом о любимых блюдах госпожи Акане и о том, каким Рео Такэда был хорошеньким в детстве:

– А где мы в таком случае можем найти госпожу Рен?

– Она сейчас не в городе и, возможно, даже не в провинции. Говорю же, покоя наша Рен не знает! Как господин ослеп, так и не оставляет поиска лекарства. Всё уже перепробовала, всех лекарей и врачей обходила. Вот теперь отправилась на северные острова, аж в Эдзо, где травы, мол, особые растут, считай божественные. Ох, не знаю, не знаю, получится ли у неё… Господину-то будто всё хуже и хуже. Он без Рен всегда чахнет, ест плохо, спит подолгу и не выходит. Возможно, чтобы немощным его не видели – вечно о косяки мебели бьётся, – но с Рен о том забывает. Только её к своим глазам и подпускает, никому больше даже повязки накладывать не даёт. Завтра-послезавтра, надеюсь, всё снова станет как прежде. Весточку Рен присылала десять дней тому назад, что как раз должна вернуться! Встречу её и сразу к вам направлю!

– Благодарю. Так и сделайте, пожалуйста.

После этого служанка наконец ушла. Четвёртый чайник чая к тому времени опустел, сёдзи хлопнули, открылись и закрылись в двадцатый раз, а на кухне вовсю готовились уже не к завтраку, а к ужину, тому самому пиру, который – обмолвилась ещё одна служанка – господин Рео часто любил без повода закатывать в последнее время. Всех советников, казначеев и даже знать из города созывал. У Кёко тоже урчало в животе, да так громко, что над ними всё же смиловались и принесли пару мисок собы с маринованной редькой и сашими. Пока они жевали, сидя в той же чайной, Странник читал исписанную Кёко дощечку.

– Надо больше разузнать о жертвах. Кого именно мононоке убил, когда и как.

– Почему ты женщин об этом не спросил?

– Потому что они женщины, – ответил он таким тоном, что Кёко захотелось закатить глаза. – Сразу норовят сбежать, стоит разговору зайти о смерти. Не видела, как все тестом запачканные ходят? Руки дрожат, под глазами синяки, на взводе слишком… Да и что им знать о жертвах? О таком надо говорить с охраной. Это они с покойниками обычно имеют дело, находят их, вытаскивают, переносят, потом наводят справки, как и мы. Справишься? Ты теперь знаешь, как это делается. А я тем временем советников опрошу, потом попробую поговорить с самим Рео Такэда. Если разделимся, быстрее управимся. Только во двор одна не выходи – пока ограничимся тэнсю.

Кёко кивнула рефлекторно раньше, чем успела осознать, на что она подписывается. Мужи, принадлежащие к самурайскому сословию, – это тебе не пугливые служанки! На них не фартуки, а доспехи, и если они и станут с девчонкой, как Кёко, говорить, то, вероятно, всё закончится на «Пошла отсюда!» или чем похуже. И всё же она вдохнула сквозь стиснутые зубы, захватила палочками лапшу и с характерным звуком всосала её остатки. Странник прав – так будет быстрее. Да и явно не ей, ещё одной «служанке», говорить с теми, кто заправляет в замке всем. К Рео Такэда Кёко и вовсе на десять ри не хотелось приближаться.

– Прежде чем мы разойдёмся, расскажи мне, что произошло тогда в храме, – Кёко наконец-таки уличила момент попросить об этом, когда Странник доедал последний ломтик редьки. Сытый, довольный, он сейчас выглядел наиболее расположенным к таким вопросам. Может, даже увиливать и издеваться над ней не начнёт.

– Очевидно, Нана и господин Рео – любовники, – пожал плечами Странник, и Кёко поперхнулась, пытаясь проглотить застрявшую в горле лапшинку. – Вообще-то Нана не из тех, кто станет заводить подобные связи, но учитывая, что он ехал в старый захолустный храм только ради её танца…

– Я не об этом! Я о том, как ты мононоке из одержимого трупа изгнал. Ещё бы немного ведь, и он действительно господина Рео заколол. Тогда бы нас двоих точно повесили, без всяких сомнений.

– Кто сказал, что это я мононоке изгнал? – Странник оторвался от своей миски и глянул на Кёко из-под чёрных вьющихся локонов, упавших ему на глаза вместе с несколькими бусинами, которыми те были забраны. В этот раз его привычка отвечать вопросом на вопрос по-настоящему застала Кёко врасплох.

– Кто же тогда это сделал?

– Ты.

Повисло молчание. Только Странник продолжал причмокивать соусом.

– Я?! Я это сделала? Но я даже не видела его! Я ведь была занята танцем всё время. Или ты имеешь в виду…

Кёко вспомнила, как рьяно Нана сопротивлялась, когда Кёко предложила исполнить кагура. Не потому ли, что храм был полон тех, для кого священный храмовый танец сродни тому, чтобы смотреть на солнце в безоблачный день, не приставив ко лбу ладонь козырьком? Недаром на кагура всегда водили слабых и захворавших, тех, кто ощущает несчастье или если оно само преследует их. Оттого кагура и зовётся священным танцем. Кагура – это всегда исцеление.

– Кагура, – тихо повторила Кёко. – Так одержимый труп успокоил мой кагура…

– Ты слишком хочешь походить на своего деда, – сказал Странник, увлечённо ковыряясь палочками на дне миски. – Но ты не Ёримаса Хакуро. Ты Хакуро Кёко. И ты любишь танцевать.

Она не была согласна с этим в полной мере или, возможно, просто не до конца понимала истинное значение этих слов. Оттого пальцы сами потянулись под запàх кимоно, туда, где обычно висели красные ножны, и сжали там пустоту. Прежде Кёко испытывала тревогу и расстройство от того, что у неё забрали меч, но на секунду в её душе вдруг воцарился покой… И затем опять тревога. Кусанаги-но цуруги не просто оружие или даже реликвия – это наследие. И коль Кёко возложила на себя роль того, кто наследие несёт, она должна принять его всё без остатка и безукоризненно следовать фамильной тропе, верно? Верно?..

– А храмовые статуэтки? – спросила Кёко. – Точнее, те, кто в них живёт. Я видела жаб в банных халатах! Им, кстати, мой танец особенно понравился. Не знала, что у жаб такой хороший вкус.

Странник приподнял одну бровь и усмехнулся:

– Ты знала, что ёкаи не могут становиться мононоке? Возможно, потому что, в отличие от людей, они никогда не отрицают свою тёмную сторону. Поэтому та и не побеждает их, не пленит ни при жизни, ни после неё. Мононоке – порок исключительно людской. Но при этом для ёкаев любой мононоке тоже враг. Даже яд скорее. Убитые им ёкаи не могут упокоиться и переродиться минимум сто лет…

– Так, значит, то были призраки ёкаев?

– Да.

– Это из-за мононоке ёкаи перестали с людьми соседствовать? – продолжила расспрашивать Кёко, и Странник покосился на неё так, будто собирался напомнить о правилах, но затем вспомнил, где и как они оказались, и смолчал. – То есть я знаю, что есть города, где ёкаев по-прежнему на улицах можно встретить, – говорят, в Эдо[52] живёт известный мастер и учитель кэндзюцу[53], который на самом деле тэнгу[54]. Но когда-то их было гораздо больше… Кто-то считает, они все в Эдзо сбежали, где до сих пор живут дикие племена, отказывающиеся признавать себя частью Идзанами. А кто-то утверждает, что они просто на изнанке мира жить научились – там же, где люди, но незаметно для них…

Что-то переменилось в лице Странника на мгновение. А может, у него просто нос зачесался от красного перца, который всегда оседал на дне миски. Так или иначе, тонкие брови сошлись на переносице, проступили желваки и сморщился нос. Кёко судорожно принялась вспоминать, что могла негожего ненароком ляпнуть. Дело в самом разговоре об исчезновении ёкаев? В мастере-тэнгу? В Эдзо?..

– Много на то причин было, но самая важная, что человек – это человек, а ёкай – это ёкай. Давай обсудим это позже, ладно? Разрешу задать сразу четыре вопроса вне очереди! Встретимся в этом же зале на закате. Старшая служанка обмолвилась, у господина Рео на застолье планируются голуби в глазури и печенье из каштана и рыбного фарша… Надеюсь, и нам что-нибудь перепадёт!

И Странник поднялся, даже не дожидаясь, когда она кивнёт. Только сунул ей за пояс парочку офуда, которые, как оказалось, притаились у него в рукаве и которые он назвал «универсальными», мол, каким заклятием хочешь, таким и пробуди. После этого он оставил Кёко одну, и она, сминая в пальцах талисманы, лишний раз подивилась, насколько же легко и ловко он умеет приспосабливаться. Всегда чувствует себя в своей тарелке, даже если в той кипящее масло налито. Бесстрашный, бессмертный или действительно дурак?

– Вы не могли бы ответить на несколько вопросов? Касательно недавних событий и… мононоке. Это поручение господина Рео Такэда. Мы с моим учителем пытаемся разобраться в происходящем…

Как Кёко и думала, разговаривать никто из самураев с ней не собирался. Она вышла из чайной залы после Странника, как только доела остатки собы – не пропадать же добру? – и направилась в южное крыло, где окна были открыты для проветривания, все до единого, и пожилой мужчина орудовал по углам метёлкой и снимал паутину с потолка. Там Кёко снова выглянула наружу, уже внимательно и не спеша осмотрела внутренний двор, застроенный другими башнями: для прислуги, для самураев, для наложниц, для детей от них (и тот и предыдущий пустовали и выглядели бесхозными. Крепостная стена из серого камня и рыжей сосны возвышалась вдалеке, между двумя кольцами рва, в которых журчало серо-голубое течение и откуда веяло прохладой. Части двора соединяли деревянные настилы и кварцевые дорожки с маленькими садиками, засаженными вдоль них. Уже отцветшие сакуры тут и там перемежались спеющими сливами, а чуть дальше мелькнула даже розовая макушка хакуро. В подножии красного клёна ютилась маленькая кумирня для повседневных молитв, а за ней, едва проглядываясь сквозь пышную крону, алели тории – должно быть, там же храм для семейных церемоний даймё. Род Такэда, очевидно, любил львов даже побольше драконов: их Кёко только за первую минуту насчитала с дюжину на крышах и ещё столько же на барельефах.

В отличие от обычных поместий, таких как Хакуро, тэнсю выглядела внутри обманчиво пустой, почти лишённая изысков, какие ожидаешь увидеть в обители столь высокопоставленного лица. Не считая дорогой бумаги васи и искусной резьбы на балках, коридоры и комнаты были совершенно покинутыми. Кёко передвигалась по ним, как по лабиринтам, и опасливо принюхивалась, не пахнет ли кровью и железом, а затем прислушивалась – не скребут ли где-то когти, как ножи? Даже самураев и постов оказалось меньше, чем Кёко рассчитывала увидеть после восьми необъяснимых смертей: должно быть, их было так мало, чтобы сократить количество людей, знающих о слабости даймё.

А может, и по другим, более недоброжелательным к самому даймё причинам…

– Вы помните, когда именно в замке стали происходить несчастья? Или когда, на ваш взгляд, всё началось? – спрашивала одно и то же Кёко битый час то у одного самурая, то у другого. И никто ей не отвечал. Кёко приходилось перекатываться с пятки на носок, а иногда даже подпрыгивать, чтобы заглянуть очередному самураю под шлем и увидеть там хотя бы линию губ, настолько высокими они были. – А-у, господин? Это поручение Рео Такэда! Вы слышите? Я должна опросить всех жителей замка… Пожалуйста, поговорите со мной! Я здесь, а-у!

Следующий самурай, уже четвёртый по счёту, безучастно стоял в конце коридора, соединяющего южное крыло с западным, и упрямо делал вид, что никакая девчонка в одежде мико, которую Кёко не на что было сменить, не мельтешит перед его глазами. Отказываясь сдаваться, Кёко навернула ещё несколько кругов по этажу, затем тихонько поднялась на третий, предназначенный для более важных особ. Там, в случайно обнаруженном закутке, где самураи отдыхали, трапезничали и играли в маджонг, ей наконец-то повезло.

– Чего тебе, девка? – гаркнул на неё каро, когда она пристала к очередному охраннику с расспросами. – Чего шастаешь тут без дела, людей моих от службы отвлекаешь?

– Учитель послал разузнать о жертвах.

– Так женщин на кухне иди спроси! Или ты считаешь, самураи пуще баб болтают? Безмозглые ёкаи…

– Я не ёкай, – возмутилась Кёко и поправилась, понимая, что иначе в защиту Странника ей нечего будет сказать: – Мы не ёкаи. Мы оммёдзи.

– Это не даёт вам со Странником права устраивать общественные допросы в замке благородного господина. Пошла прочь, пока я тебя не выпорол!

– Ну и ну! Где твоё хвалёное благородство, добрый друг? Она же всего лишь ученица. Хороший ученик всегда делает то, что ему велено.

Кёко натянулась, как струна, вдруг оказавшись между двумя мужчинами – главой самурайского клана, всё время держащего руку на эфесе своего меча, и дзёдаем, позвякивание ключей на поясе которого, как и его шаги, Кёко от страха перед каро даже не расслышала. Олень-нэцкэ погладил её по руке, когда управитель уже наклонился, жестом привлекая Кёко к себе и отваживая от неё недовольного каро.

– Пойдём, девочка. Я сам расскажу тебе всё, что хочешь знать. Только сначала уйдём отсюда, чтобы достопочтенный господин Рицу не дышал на нас огнём, а то он всё ближе к тому, чтобы превратиться из змеи в дракона. Не окажем ему такой чести.

– Слышал, ты разбил свою старую нэцкэ. Жаль, искусная была вещица, – уколол в свою очередь тот, кивнув на его пояс. – На оленя поменял? Хм… Олень – благородное животное, не терпящее притворства и пустой манерности. Определённо не твой выбор.

Дзёдай ухмыльнулся, а каро двинулся назад к самураям. Только прежде глянул на Кёко не иначе, как с холодным выверенным призрением. Впрочем, на управителя он смотрел ничуть не более дружелюбно, и это натолкнуло Кёко на мысль, что он сам по себе такой человек. А такого человека пусть Странник лучше сам опрашивает. Не хватало ей ещё порки у публичного столба!

Поэтому Кёко охотно пошла за дзёдаем, пускай у неё и начинали побаливать уши от того, каким натянуто-высоким голосом он говорил и как был без конца вежлив и улыбался. Он завёл её в комнатку для чайных церемоний со словами, что как раз собирался перекусить, самолично заварил им обоим матчу и предложил Кёко булочки на пару, от которых Кёко любезно отказалась.

– Так мне о жертвах рассказать нужно? Хорошо, хорошо. Я одну из них даже сам обнаружил, так что помню всё в мельчайших подробностях, записывай! Итак, первым убили дзёдая… Ох, нет, не меня, конечно! Я о прошлом управителе. Меня взяли как раз на его место. Имени не помню, но знаю, что задушили его прямо в постели, и лицо жуткое у него было, с высунутым языком и глазами навыкате. А под ногтями…

«Занозы», – сделала пометку Кёко и принялась повторять про себя всё шёпотом, как она привыкла это делать, чтобы не забыть.

Словно скрёб ими половицы перед смертью. Никакого чужого присутствия в комнате не нашли. Второй жертвой стал писарь, который после того, как Шин Такэда ослеп, писал за него письма в сёгунат и отчёты. Был обнаружен во внешнем рве со вспоротым животом, кишки плавали вокруг. Почти та же самая участь и следующего писаря даймё постигла, вследствие чего пошёл слух, что эта должность проклята. С тех пор Рео Такэда пишет письма вместо брата сам.

Четвёртой жертвой стал провизор, принимающий припасы у торговцев, – его насмерть затоптал в конюшне конь. Пятой стала личная служанка госпожи Акане, которая также обычно топит господам бани по субботам: она зачем-то наелась ликорисов, которые вызвали у неё почти мгновенную кому, и заживо сварилась в горячей воде, свалившись в офуро. Шестой жертвой была та самая служанка, выдавившая себе глаза и сбросившаяся в колодец. Господин Рео после этого нанял глухого старика, чтобы носил даймё еду и топил бани (женщины теперь боятся).

Седьмая жертва – тоже самурай, как тот одержимый труп. Был соратником Шина Такэда, воевал с ним бок о бок на войне, а как вернулся домой, встал во главе личной охраны с дозволения каро. Нёс караул возле покоев в часы Крысы[55] и Зайца[56]. В одну ночь оказался раздет догола, доспехи остались в коридоре, а сам повесился на вишнёвом дереве у того колодца, куда сбросилась служанка… Теперь спальню даймё караулят по двое, людей каждую неделю меняет и лично выбирает господин Рео.

«Ничего общего у жертв не было, – пометила Кёко также. – Кроме нескольких вещей: всех находили лежащими на животе лицом вниз, всех умертвили глубокой ночью и у всех следы удушья на шее, но увечья разные. Только первый, прошлый управитель, был задушен, и больше ничего. Остальных же будто бы…»

«Казнили?»

Кёко вежливо поблагодарила дзёдая за информацию и булочку, которую он всё-таки ей всучил и велел спрятать куда-нибудь в рукав. Она откланялась впопыхах, опасаясь, что последуют взаимные расспросы: кто они со Странником такие, откуда, правда ли он ёкай и что они уже выяснили. Однако на деле дзёдай даже не предпринял попытку что-нибудь узнать: помахал Кёко и тут же увлёкся другими пирожными. Возвращаясь в чайную залу – вернее, блуждая в её поисках, – Кёко перечитывала исписанную к вечеру вдоль и поперёк дощечку.

Получается, большинство погибших – приближённые даймё? Те, кто регулярно видел его воочию. При этом сам даймё почти не покидает своих покоев – неудивительно, что брат его всю власть в замке к рукам прибрал.

«И всем убитым удачно подыскал замену, даже в своём собственном лице. Обеспечил себе доступ к почтовым перепискам, а значит, и связям со внешним миром, и поставил везде своих людей», – поняла вдруг Кёко и на ходу сделала ещё одну пометку.

После она остановилась у окна, опёрлась локтями на неширокую раму и свесилась наружу с усталым вздохом, размышляя. Как-то слишком уж избирательно и в то же время хаотично мононоке подыскивает себе жертв… В чём заключается отмщение, если убить служанку и человека, который заполняет за тебя скучные бумаги? И что заставило мононоке вдруг перескочить с обычных слуг на брата самого даймё? Кому же именно он мстит в столь непоследовательном ключе? И откуда появился?

Все служанки утверждали, что до этого, вот уже как десять лет после окончания паучьей лихорадки, никто из служащих замка больше не умирал. Шин Такэда даже казни и сэппуку устраивать запретил на его территории, настолько любит чистоту и не переносит смерть. Может, мононоке пришёл сюда извне? Или в замке было совершено убийство, о котором никто не знает или просто не говорит вслух?

В конце концов Ёримаса много таких историй Кёко рассказывал, нескольким она даже сама становилась свидетельницей на чайной террасе. Нередко мононоке – последствия стыда, семейной тайны, попытка избавиться от бремени, которым стал некогда любимый человек. Но кто-то из служанок наверняка бы о подобном проболтался или хотя бы намекнул! Многие – Странник у них спрашивал – годами тут работали, одна – почти полвека! И никто подходящую под ситуацию смерть не вспомнил, зато многие вспоминали госпожу Акане…

– Госпожа Акане, – задумчиво промычала Кёко и подняла опять дощечку, чтобы сделать новую пометку.

Сзади хлопнула дверь. Что-то зашипело, как капли воды, упавшие на раскалённую сковородку.

Цварк!

А с таким звуком зацепился за гвоздь и порвался рукав одолженного Наной кимоно. Шёлковые нити в нём были не только блестящими, засеребрёнными в лунном свете, но и прочными, как канаты. Лишь благодаря им рукав до конца не разошёлся, а сама Кёко не упала вниз с третьего этажа тэнсю, который из-за фундамента был высотой минимум с шестой. Она буквально повисла над пропастью, ведь нечто толкнуло её прямо в спину и перебросило через оконную раму.

Визг так и умер у неё на языке, толком не родившись – то животный страх мгновенно убил его. Кёко беззвучно открыла рот, и воздух, застывший от холода, которым повеяло из замка, пробкой застрял у неё в горле. Кёко лишь чудом могла дышать. Запах свежести, сладость растущих в садике безротиков, водянистой прохлады окислился на языке, приобрёл мерзкий железистый привкус, и запах мононоке, который было ни с чем не спутать, заполнил лёгкие. Он же вытеснил ужас от слетевших с ног гэта, выскочившей из рук и разбившейся вместе с ними дощечки с письменами и рябивших внизу камней… И пробудил первобытные инстинкты.

«Держись, держись!»

Руки взлетели вверх, едва зажившие от порезов ладони, ещё замотанные в повязки, намертво вцепились в оконную раму, до крови поломались от натиска ногти. Голова кружилась, и оттого кружились перед глазами Кёко верхушки деревьев, постройки и цветочные клумбы, каменные дорожки и люди, таскающие туда-сюда кадки с водой и даже не замечающие её. Не сразу, но Кёко сообразила, что вниз ей лучше не смотреть, и задрала голову. Она никогда не боялась высоты, но даже булыжник, упав оттуда, откуда вот-вот могла упасть она, раскололся бы надвое. От её пустой черепушки же ничего не осталось бы и подавно.

«Сосредоточься, сосредоточься!»

Кёко зажмурилась на мгновение, а когда снова открыла глаза, то увидела свесившуюся с козырька крыши мохнатую кошачью морду, будто подпалённую и выжженную до черноты на фоне остальной её кремовой шерсти. В два раза крупнее обычного, почти размером с собаку, и в два раза причудливее: бесхвостый, с рубиновыми кисточками на ушах и разноцветными глазами: один не просто голубой, а топазовый. Другой – жёлтый. В оскаленной пасти, где собиралась вязкая слюна, точно животное бешеное, мелькнул раздвоенный язык. Когти кота с такой силой вонзались в крышу, когда он рванул прочь, что пробили кровлю и оставили после себя длинные борозды.

«Откуда здесь кот?! Это он меня в спину вытолкнул? Что за неистово сильная зверюга! Нет, после такого ты уж точно не уйдёшь!»

Если то мононоке, решила Кёко, лучше ей и впрямь разбиться, чем упустить его. Руки окрепли, напряглись, жилы и мышцы проступили под кожей, а на ладонях вновь открылось несколько порезов. И всё же Кёко подтянулась вверх, отцепила рукав от спасшего её гвоздя и взобралась на подоконник. Но не спрыгнула в коридор с облегчённым вздохом, а ухватилась за край козырька и подтянулась вверх следом за котом.

«Ты маленькая госпожа или маленькая мартышка?» – спросил её отец однажды, и теперь Кёко знала, что ей стоило ответить: «Я оммёдзи, и я просто делаю то, что умею лучше всего».

А лучше всего она умела взбираться на крыши и бегать по ним, как та кошка, за которой она теперь гналась. Гэта давно ударились о землю и затерялись где-то, но то было к лучшему: босиком Кёко лучше чувствовала черепицу. Пальцы и пятки резались о её края, но так ловчее и безопаснее, нежели когда скользит деревянная платформа.

Кёко летела по замковой крыше, перепрыгивая через треугольные щипцы и башенки, похожие на драконьи гребни. Даже черепица напоминала чешую – сверкающая, узорчатая и со знаками, что были призваны защищать от наводнений и пожаров. Очень скоро оказалось, что это совсем не то же самое, что бегать по верхушкам хлипких и одноэтажных камиурских домов: замок огромный, с крутыми скатами и шпилями, с целыми площадями и сам был точь-в-точь как уснувший дракон!

Тело Кёко окончательно стряхнуло с себя тяжесть пережитого страха и вновь приобрело воздушность и лёгкость. Не напоминай она себе постоянно, что это погоня, а не веселье, она бы, наверное, смеялась в голос, настолько соскучилась по лазанью. А разноглазый кот тем временем продолжал убегать – только пушистый бесхвостый зад впереди виднелся.

– Замри! – воскликнула Кёко, выдернув из-за пояса офуда, который дал ей как раз на такой случай Странник. Она выбросила вперёд руку с талисманом и пригляделась к нему так, чтобы силуэт кота оказался будто бы на бумажном краю, а затем выдохнула ещё раз по буквам: – За-м-ри! Как вода по зиме, как воск на затухшей свече, как звёзды на небе по велению богов!

Кот оглянулся и – Кёко была готова всем наследием Хакуро в том поклясться – улыбнулся ей. Но ни одна его лапа, ни одна мышца при этом не замедлилась и не застыла, хотя офуда загорелся, пробуждённый, и чуть не обжёг Кёко кончики пальцев.

«Почему заклятие не сработало?! Я сделала что-то неверно? Как же тогда остановить кота?»

Крыша замка, понимала она, не бесконечная, а кругами бегать они не могут. И в окно не сиганёшь – на всех этажах отсюда и до этажа даймё они наглухо закрыты, ибо слишком близко к небу, а значит, к пекущему летнему солнцу. Так что карабкаться вверх смысла нет – только прыгать… Почему же тогда мононоке не прыгает? И почему вообще убегает, если пытался её убить? Разве он не должен попытаться ещё раз?

– Ох, не надо было тебя слушать! Ох, что я наделала, глупая… Ох, что теперь будет со всеми нами!

Кёко услышала женские стенания совершенно внезапно, ибо раздавались они оттуда, откуда она в принципе никаких голосов не ждала – из-за створок окна, сквозь щели в котором проглядывалась тускло освещённая спальня в пурпурно-алом убранстве. Кёко к тому времени уже потеряла проклятого кота из виду – тот, ничуть в отличие от неё не запыхавшись, сиганул за торец очередной башни и исчез. Сколько бы она ни выглядывала пушистый хвост, за какие бы углы ни смотрела – ничего. Упустила. Ругая себя, Кёко в конце концов рухнула от усталости на черепицу, попыталась привести в порядок дыхание и мысли. Сердце вооружилось кинжалом и неистово кололо её в ребра. Порванный рукав кимоно трепался, обнажая левое плечо с длинной розовой царапиной, оставленной тем же гвоздём. А спустя несколько минут Кёко перестала серчать на судьбу и поблагодарила её.

Потому что за окном, возле которого она сидела, копошились двое людей. Та самая женщина, охающая и ахающая, и некий мужчина.

– Ты всё сделала правильно, Акане. Ещё немного, и Рео новым даймё станет, и всё забудется как страшный сон. Давай, иди сюда, отвлекись…

Шорох простыней, затем – шуршание татами. И дыхание – даже тяжелее, чем у Кёко, всё ещё держащейся за бок. Она приставила зрячий глаз к одной из щелей, пытаясь разглядеть что-то кроме возни, от которой у неё румянились щёки и поднималась к горлу тошнота, но смогла увидеть немногое.

Женщина… Кажется, та самая женщина, что приехала с господином Рео в тутовую рощу к Нане!

«Значит, это и есть та самая невеста даймё, которую все жалеют?»

Только в этот раз на ней были не пионовые платки, а тонкое шёлковое кимоно, которое она сбросила перед мужчиной, тем самым загородив его собой. Мелькнули широкие молочно-белые бёдра, голая грудь, длинная копна чернявых волос. Послышались непристойные влажные звуки. Оба они шептали, а шёпот делал голоса плохо различимыми, и Кёко, как ни старалась, не могла вспомнить, где ещё слышала тот, что мужской. Кажется знакомым, но…

Кто-то из них двоих зашипел.

– Ай, осторожно, Акане! Чего ты ногтями впиваешься?!

– Тот одержимый труп! – захныкала она опять. – Я никак не могу забыть… Он едва Рео не убил! Прямо у меня на глазах! Два часа в бане отмывалась, платки все повелела бросить в печь, а до сих пор чувствую эту чёрную липкую кровь на своей коже… От неё и не кровью пахло, нет, а гнилью! Как от стухшей рыбы.

Мужчина крякнул не то от раздражения, не то от того, что госпожа Акане нечаянно пихнула его коленом куда-то в пах, когда садилась. Он тоже вроде сел, когда перестал сгибаться пополам.

– Вдруг мы следующими станем? Вдруг Странник этот всё узнает? Мы ведь не сможем оммёдзи обдурить! Не сможем!

– Да мало ли, кто этот проходимец вообще такой! Кто сказал, что он и правда Странник? Уши большие и зубы острые ещё ни о чём не говорят. С ним девчонка тем более, а я никогда не слышал, чтобы Странник брал себе учениц. А даже если и он это, то нам же оно на руку, нет? Пусть изгонит эту тварь, и ничего нам бояться не надо будет!

– Боюсь, боюсь… Всё равно боюсь… Плохо сплю по ночам.

– Ты ведь носишь с собой офуда, которые я тебе дал? Носишь. Ширмы расставила, талисманы развесила, как каннуси говорил? Расставила и развесила. К Шину больше не ходишь? Не ходишь. В храме молишься? Молишься. Мы с тобой под защитой ками, Акане, ибо заботимся о будущем всей провинции Кай. Господин Рео щедро отблагодарит всех, кто стоял на его стороне, когда всё свершится…

Кёко отпрянула резко.

«А госпожа Акане и впрямь та ещё страдалица», – подумала Кёко саркастично.

Пускай дедушка и говорил, что умение слушать и, когда надо, подслушивать – одно из оружий оммёдзи, делать ей то было крайне неловко, почти неприятно. Мужчина же за окном вроде бы стал одеваться… Должно быть, окончательно разочаровался в их встрече. Снова зашуршала ткань, зарябили тени. Голая фигура госпожи Акане оставалась неподвижна на футоне, пока она плакалась:

– Нет, нет, не могу так больше. То не жизнь, а сплошь страдание! Надо рассказать. Надо во всём сознаться!

Она натянула и запахнула наспех юкату, повязала подобранный с пола пояс и попыталась встать. В щелях створок только и успели что мелькнуть её округлые бёдра и гладкие узкие плечи, которые масляный фонарь укутал в лучи янтарного света. Но мужчина вдруг эту невесомую накидку с неё сорвал, схватил Акане за обе руки, и фонарь отчего-то затух.

– Замолчи же, замолчи! Надоело уже твоё нытьё. Успокойся!

– Пусти!

– Слушай сюда. Думаешь, полюбит тебя и примет Шин Такэда после того, как ты ему всё расскажешь? Или Рео? Или кто-нибудь другой? Им будет достаточно узнать о нас, чтобы ты рядом со мной на виселице болталась, не говоря уже о том, что это ты наложила то проклятие. Мы с тобой единое целое, Акане. Умение сверкать голыми сиськами всё равно не поможет тебе стать женой даймё, а вот я помогу. Ты только мне по-настоящему и нужна, слышишь? Слышишь? Успокойся, Акане! Глупая избалованная девка!

Вряд ли после таких слов хоть кто-то бы и вправду успокоился. Вот и госпожа Акане задёргалась ещё сильнее, забилась и хлестнула мужчину по щеке с такой силой, что шлепок зазвенел в воздухе, как разбитая ваза, и долетел до Кёко. Ругательства и брань, тихое повизгивание, как когда рот зажимают ладонью, и скрип промятой циновки следом за:

– Тише, тише, дура! За окном, кажется, кто-то есть!

Цварк!

«Неужто набрался смелости вернуться?» – удивилась Кёко и даже испытала радость облегчения, что ей больше не придётся прижиматься ухом к чужому окну, – у неё уже и так было ощущение, что она измазалась с головы до ног в грязи. Со вздохом Кёко потянулась к новому офуда за своим поясом, готовясь повернуться резко и уж в этот раз точно наложить на кота заклятие…

Но рука её как до пояса дотронулась, так и упала назад, потому что обмякло всё остальное тело. Прям как тогда на ночлеге, когда один из десяти тысяч мононоке вырвался из Кусанаги-но цуруги и собирался вонзиться ей в горло. Кёко словно покрыли толстым слоем глины: мышцы задеревенели, ноги вросли в крышу, как у статуи, и даже язык больше ей не подчинялся, камнем лежал во рту. Кёко не могла сдвинуться с места, так и стояла напротив запахнутого окна. Только глаза вбок скосила, чтобы увидеть, как мелькнуло там, за ней, серебряное кимоно.

Это был никакой не кот.

Горло её обхватила и сдавила человеческая рука.

Правда, пальцы на ней были такими длинными, что обернулись вокруг шеи, как жгут. Кёко почувствовала себя так же, как, должно быть, ощущала себя в утробе матери, когда обвязалась собственной пуповиной – она задыхалась. И ничего, абсолютно ничего не могла с этим сделать. Даже пошевелиться или хотя бы вцепиться в эту самую руку, душащую её прямо посреди белого дня без всякого сопротивления и драки! Только жалобный хрип вместо дыхания сорвался с её губ под действием парализующих чар, и ноздри заполнил запах гниения, сырости и свежей крови.

«Какая разница, будешь ты говорить вслух заклятие и держать при этом в руке офуда, если пробуждают его не твои слова с касанием, а ки? А ещё на самом деле заучивать семейные заклинания вовсе не обязательно. Их можно выдумывать…» – сказал Странник однажды. Это было всё, что Кёко успела вспомнить, когда её единственный зрячий глаз начала медленно затапливать чернота от нехватки воздуха.

«Как лёд по весне…»

Кёко медленно сжала в кулак пальцы одной руки.

«Как воск на горящей свече…»

Кёко сжала в кулак пальцы другой.

«Как солнце на небе по велению богов. Отомри!»

Бумажный талисман Странника, заткнутый за её пояс, загорелся голубым огнём.

Хватка длинных пальцев не ослабла, но пошла сеточкой трещин и раскололась та глина оцепенения, что сковывала тело Кёко. Понимая, что противостоять сейчас мононоке без своего меча, Странника и способности твёрдо стоять на ногах равносильно «смерти в девичестве», какую предсказывала ей Цумики, Кёко нырнула вниз, чудом выскользнула из удушающей петли и, сделав несколько шагов вбок, выбрала меньшее из двух зол.

Она рухнула на черепицу и скатилась с крыши.