Молодой господин уже пятый месяц не покидал своего замка, а служанка молодого господина уже пятый месяц не покидала его самого.

Стоило дню угаснуть, как свече на камидане[43], она запиралась в каморке для тех, кто был чуть ниже её положением, и принималась толочь в ступке ямамомо – листья горного персика. Переминала их с высохшими куколками шелкопрядов, с серебрящейся паутиной, с зыбким пеплом из сожжённых морских раковин, с кунжутным маслом и ртутью, со своими молитвами и заклинаниями, которые выучила ещё у предков на их языке. И как одно делало горькое сладким, второе – сухое липким, а третье – разбитое целым, так всё вместе должно было сделать больное снова здоровым. Иногда она прокалывала пальцы костяными иголками, вливала в смесь свою кровь, как жертву, смотрела, что из того получится, лелеяла надежду и душила в себе отчаяние. Иногда добавляла пыльцу ликориса, иногда – пыльцу неизвестных цветов с лапок пчёл. Она бы добавила в мазь пыль самих звёзд, если бы только смогла до них дотянуться. Но всё, что ей было под силу, – это сорвать красный плод с вершины нектарного дерева или выменять у странствующего торговца склянку с таинственным веществом. И попробовать ещё раз.

– Ветерок? Эй, где ты, мой ветер?

Молодой господин уже седьмой месяц был слеп. Служанка молодого господина уже седьмой месяц искала способ это исправить.

– Да где же ты…

Женщине не пристало носить на своём лице шрамы. Мужчине не пристало носить на своём лице ничего, кроме них. Но чуть больше, чем полгода назад, всё каким-то образом поменялось местами, перевернулось вверх дном, и теперь служанка молодого господина находит утешение в том, что он её больше не видит. Конечно, война и на него наложила свой отпечаток, но не такой. Милосердная, война не тронула юность, не тронула красоту, какая только может быть у мужчины благородных кровей, воинской стати, спокойного нрава. Жестокая, война забрала себе вместо них то, чего у неё никогда не было и быть не могло, ибо слепая ярость и порождает слепое. Она заточила свой каприз в стеклянном порошке мэцубуси и вложила бархатный мешочек с ним в руки врагу, а затем с его помощью забрала весь полынный цвет радужки. Война оставила после себя лишь молочную белизну, сломанный меч и доспехи, которые больше не пригодятся, а ещё затаивший дыхание замок и тишину.

По крайней мере, молодой господин не погиб, и служанка молодого господина каждый четверг зажигала в честь этого на камидане красный бумажный фонарик, выражая богам свою благодарность.

– Ветерок?

– Я здесь!

Послышался грохот и стук, с каким сбивают локти о косяки и роняют деревянные ширмы. Молодой господин почему-то посмеивался, когда снова что-то ломал себе или мебели, пытаясь самостоятельно добраться туда, куда его обычно отводила пара заботливых рук. Однажды служанка молодого господина спросила, что смешного в его упрямстве и её беспокойстве от этого, и он ответил:

– Я просто знаю, что, когда что-то падает, ты приходишь гораздо быстрее.

И после этого опять врезался в тумбу.

Тогда служанка молодого господина сделала вид, что верит, будто молодой господин, выигравший битву с именем своего сёгуна на устах и переплывший ради этого океан, до сих пор не запомнил расположения всех вещей в комнате. Она подвела его за руку обратно к постели, усадила на мягкий, набитый хлопком футон, позволяя чёрному рукаву ненадолго переплестись с рукавом розовым, волнистым русым волосам – с почти белоснежными от порошков и настоек, а мозолистым пальцам, огрубевшим от рукояти меча, – с покрытыми ожогами от неправильных трав. Тонкие губы изогнулись в улыбке. Пухлые губы укоризненно цокнули. Служанка молодого господина села подле него на колени, расположив рядом мисочку с вязким тёмно-серым бальзамом, и аккуратно, почти ласково сняла хлопковую повязку с его головы.

– Ты такая красивая, – сказал молодой господин.

– Вы меня видите? – обрадовалась она.

– Нет, но я помню.

Она цокнула снова и мягко отвела от своего лица его руку, не дав коснуться того, что осквернило бы эту память и всё испортило. Пальцы вновь переплелись, затем слиплись в бальзаме, а после тронули тем же бальзамом кончики белых ресниц, скрыв от мира молочно-туманный взор, как весь мир давно был сокрыт от него. Узенькой бамбуковой палочкой служанка молодого господина осторожно наносила прохладную мазь ему за нижние веки, затем растирала по верхним, а после покрывала чистую хлопковую повязку тем, что осталось, и опять туго обвязывала её молодому господину вокруг головы, скрепляя узлом на затылке. Он морщился время от времени, но безропотно терпел с повиновением, какое обычно не смеешь ждать от высокородных господ.

– Болят? – спросила служанка молодого господина.

– Перестают болеть, когда ты накладываешь мазь.

– Хорошо.

Чёрное атласное кимоно струилось по обнажённым плечам, прямо поверх голой кожи без нижней рубахи. Лицо молодого господина оставалось нетронутым, но вот тело… Тело – нет. Служанка молодого господина изготавливала мазь и для этих ран тоже – точнее, приносила ровно половину того, что готовила для своих собственных, – и потому они зажили быстро и больше его не тревожили. Бледно-розовые, где-то бугристые, а где-то тонкие и гладкие, как те шёлковые нити, которые служанка молодого господина расщепляла и толкла пестиком в смесь. Она инстинктивно поправила его кимоно, затянула потуже узкий домашний пояс, и его руки поднялись, потянулись к её лицу. Она ненавязчиво убрала их опять, опустила обратно вниз, чтобы он не почувствовал шрамов и не узнал больше, чем мог сейчас вынести.

– Говорят, среди заснеженных равнин Эдзо, на самом краю восьмого острова, до сих пор живут дикие племена, которых благословили все восемь миллионов ками… – заговорила тихо она, надеясь отвлечь. – Ибо там растёт трава, что исцеляет мёртвых – ио-шин-ши, – и трава, что лечит все недуги – со-рин-ши. Один купец рассказал, как туда добраться…

– Интересно, – улыбнулся даймё. – Эдзо достаточно неблагоприятный край. Говорят, там много диких лисов и других ёкаев. Правда отправишься в такую даль ради меня?

– Да. И когда вернусь, я снова буду танцевать для вас всю ночь напролёт.

– Станцуй сейчас. Пожалуйста. Я так скучаю по твоим танцам…

Служанка молодого господина сию же минуту отставила пустую миску. Встала, прицепила браслеты с бубенцами судзу на щиколотки, поклонилась.

Молодой господин ничего не видел, но слышал, как звенят её шаги, как слегка скрипит под ними пол и шелестит многослойное розовое кимоно. Как ветер действительно поднимается даже за закрытыми сёдзи и перебирает его длинные волосы, словно тоже причёсывает, как служанка молодого господина прежде делала это золотым гребнем, когда забирала локоны в безупречный высокий хвост. Тот, кто называл себя братом молодого господина, тем временем подглядывал в замочную скважину. Та, кто называла себя его будущей женой, приколачивала к дереву соломенную куклу на заднем дворе, одетая в белое кимоно. Те, кто называл себя его верными поданными, делали что угодно, но только не подчинялись.

Служанка танцевала перед своим господином посреди тёмной остывающей комнаты.

Молодой господин улыбался и хлопал.