К тому моменту, как все покинули храм Четырёх рек на вершине гор Камиуры, стали ясны две вещи. Во-первых, Юроичи Якумото умрёт всеми презираемым, одиноким и бездетным, а во‐вторых, в ближайшие полгода свадьбы в Камиуре играть точно не будут, а сам храм, возможно, закроют или снесут. Ведь пусть в этот раз и обошлось без летальных исходов, сбежавшиеся из соседних храмов настоятели ещё долго выковыривали из щелей в полу отрубленные пальцы и успокаивали оставшегося без них чиновника. Вся ответственность несправедливо легла на плечи самого храма, ибо тот не смог сдержать «нашествие злых сил», и уже куда более справедливо – на семью Якумото, которая «по небрежности своей допустила их покушение на высокопоставленное лицо». Странник же, передав одной из мико завязанную в мешочек глиняную рыбку и поклонившись, вышел из храма, и никто не стал его останавливать.

Кроме Кёко.

– Прошу, возьми меня в ученицы!

Она представляла себе это не так. Не подол свадебного кимоно, рваный до бёдер, кирпично-красного цвета от грязи и пыли; не тропу из красных цветов и крови, что тянулась за ней; не опадающие глицинии, среди которых силуэт Странника почти терялся, фиолетово-золотой, подсвеченный солнечными лучами, что выглянули из-за пелены облаков в тот самый момент, когда закончилась церемония изгнания. Кёко обещала себе держаться достойно и показать фамильную стать Хакуро, но жалко ударилась коленями о землю, припала перед Странником к земле лбом в догэдза и принялась умолять:

– Прошу, возьми меня в ученицы! Позволь учиться у тебя!

– Не возьму и не позволю, – ответил он ей, даже не оглянувшись. – Не годишься ты для этого, юная госпожа.

И продолжил идти, унося на спине лакированный короб.

В минуту отчаяния древо ломается поперёк. Ива же гнётся. Кёко стиснула зубы, но лица от земли не оторвала, не выпрямилась, даже слыша мучительный шелест лепестков глициний и зная, что расстояние между ней и Странником увеличивается, разверзается пропастью такой же, в какую упала Хаями Аманай.

– Я Кёко Хакуро из пятого дома оммёдзи, и этот дом умирает. Мой дедушка, Ёримаса Хакуро, в шаге от своей кончины, а вместе с тем под угрозой все его надежды, все чаяния, которые я имела наглость сама на себя возложить. Он с детства рассказывал мне о Страннике. Загадочном торговце, который путешествует по всему Идзанами и помогает изгонять мононоке совсем безвозмездно, ни одного мона взамен не берёт. Духи страшатся его, едва завидев, а другие экзорцисты ненавидят, ибо пытаться сравниться с ним в оммёдо сродни тому, чтобы пытаться превзойти самих ками… У меня нет ни брата, ни отца. Других мужчин в семье нет тоже. Мне не у кого учиться, да и не хочу я учиться у других. Только у Странника. Чтобы дому славу вернуть, чтобы не вымерло ремесло оммёдо. Всё готова делать! И ношу любую сносить, и любые задания, и любые опасности. Молчаливой буду, покорной буду, ни слова поперёк не скажу, пока…

– Безвозмездно помогает, говоришь?

Кёко всё тараторила и тараторила, давясь отчаянием, слезами и поднятым с тропы песком. Из-за этого она не сразу расслышала, что шуршание лепестков под зубцами гэта прекратилось, а Странник стоит и смотрит на неё издалека, но будто бы вблизи. Иначе не объяснить, почему Кёко, осмелившись приподнять голову и выглянуть из-под своей чёлки, смогла разглядеть перед собой лишь два горящих нефритовых глаза и острую улыбку. Весь мир её на них сомкнулся и стал ничем, когда она услышала:

– Вообще-то не совсем. От чая, ночлега и сытного ужина я бы не отказался.

И так они оказались в имении Хакуро.

Его священная земля, казалось, вибрировала у Кёко под ногами, когда она ступила на неё, слегка покачиваясь от изнеможения и потрясений этого дня. Тот на самом деле только начинался, время едва перевалило за полдень. Но для Кёко он уже был закончен. Измазанная в скверне, видимой и невидимой – кровь, воск храмовых свечей, позор, – она чувствовала, как земля отвергает её, сопротивляется ей, вот и гудит. А потому первым делом отправилась принимать ванну.

– Спасибо, Аояги.

– Ива. Ива.

Травяная мазь, жирная и вязкая из сока алоэ, приятно остудила воспалённые порезы, а мятно-можжевеловая вода обеззаразила. Цумики лекарства всегда изготавливала добротные и без всяких врачей, и Кёко невольно подумалось, что им повезло: в аптекарские лавки для Хакуро теперь путь точно заказан. Она бы не отказалась воспользоваться семейными горячими источниками и как следует попариться, чтобы вытравить воспоминания о Юроичи Якумото из себя вместе с пóтом, но источники находились там же, в горах, где и камиурские храмы, от которых впредь тоже хотелось держаться подальше. Поэтому Кёко довольствовалась ванной, похожей на глубокую бочку, и втирала мазь в ладони, которые напоминали изрезанную бумагу. Мелкие и крупные, длинные и короткие, глубокие и не очень порезы от осколков меча испещряли её руки до самых кончиков пальцев. И поделом. И пускай так. Кровь капала в ванну, когда Кёко давила на них. Ей нужна была эта боль, чтобы как следует объяснить себе, что именно она натворила.

– Как, говоришь, зовётся этот меч?

Она вернулась к Страннику сразу же, как отдала грязное и изодранное свадебное кимоно Аояги с повелением сжечь, а сама обрядилась в чистую хлопковую юкату и вышла из спальни. Тогда-то и обнаружилось, что Странник действительно всё ещё здесь, в имении Хакуро, сидит под розовой ивой на чайной веранде в окружении заготовок для талисманов и до сих пор пьёт чай, который Кёко заварила ему, прежде чем отправиться в купальню. Пока Кагуя-химе отдыхала – Странник любезно посоветовал не срывать с её лба офуда ещё несколько часов, чтобы она как следует выспалась, – они могли забыть о приличиях и поговорить наедине. Правда, стоило Кёко остаться со Странником наедине, как её руки, израненные, снова начали дрожать.

– Кусанаги-но цуруги, – ответила она, уже сидя на дзабутоне напротив. Солнце плескалось в остывшем чае, упавший с ивы розовый листок плавал у Кёко в чашке на самой поверхности, но не тонул. – «Меч, скашивающий тысячу трав». Это фамильная реликвия. По легенде, в нём заключено десять тысяч мононоке… Не знаю, правда, там ли они всё ещё.

Все эти годы Кёко думала, что если однажды ей доведётся беседовать с самим Странником лицом к лицу, то она глаз от него оторвать не сможет. Но нет. Тяжесть стыда приковала её взгляд к надколотой пиале, и даже когда Странник закатал длинный пурпурный рукав кимоно и потянулся к ней через стол за осколками, она не подняла головы. Все части меча лежали в том же порядке, в каком были соединены ещё этим утром – грань к грани, остриё к острию, – но больше не смыкались. Кёко несколько раз собирала их вместе, сжимала так крепко, что получала новые порезы, но Кусанаги-но цуруги разваливался обратно. Сломанное, как и положено, оставалось сломанным. От этого Кёко чувствовала себя даже хуже, чем выглядел этот меч.

– Могу я взглянуть?

Странник спросил об этом, уже когда взял осколок в руки через свой спущенный бинт, чтобы не притрагиваться к нему голыми пальцами. Тогда Кёко всё-таки подняла взор и зацепилась им за ослабшие повязки на его запястьях, пропитанные мазью так же, как льняные повязки на ладонях Кёко. Только от них пахло не травами, а костровым дымом и тёплым деревом, и от этого запаха клонило в сон, как если бы там ещё был примешан обезболивающий млечный сок. Кёко бы тоже такой не повредил – ладони пульсировали, от боли хотелось выть, – но она его не заслуживала. Поэтому, кусая губы, терпела и смотрела молча, как Странник вертит один осколок перед носом. В том отразилось задумчивое, юное несоразмерно славе и опыту лицо. Быть с таким лицом оммёдзи, а не актёром театра или поэтом – настоящее кощунство.

Ни одной ссадины на нём, ни одного пятнышка на кимоно после изгнания. Волосы лежали, едва касаясь его плеч, ровно так же, как в первую их встречу, будто застыли во времени, собранные под левым ухом большой бронзовой бусиной, а под правым – свободно рассыпанные. Только красный узор на щеках, кажется, чуть поменялся. Было ли там, под глазами, семь точек, а не шесть?

Большое лисье ухо с жемчужными серёжками дёрнулось, когда Странник вдруг почти прижался им к плоской стороне осколка, будто к морской ракушке. Пока он молчал, изучая меч, у Кёко было немного времени подумать. Удивительно, какой умиротворяющей ощущалась теперь тишина в имении Хакуро. Никто в него на странность не ломился – ни жрецы, ни чиновники, ни Якумото. И то было хорошо.

«Может, снова чары? – подумала Кёко, покосившись на Странника. – Что за колдовство он использует?»

А там, в храме, это и впрямь больше напоминало колдовство; что угодно, но только не известное ей доселе оммёдо.

– Та погремушка, которую ты достал из короба и отдал мононоке… Ты потом оставил её мико соседнего храма, да? – спросила Кёко осторожно.

– Да, – кивнул Странник, не отрываясь от осколка.

– И что она должна с ней делать?

– Закопать её возле обрыва, где Хаями Аманай погибла. Ей там самое место.

– Это разве безопасно?

– А что в этом небезопасного?

– Ну, вдруг раскопают волки или бродячие псы. Или даже человек… Тогда конаки-дзидзи может вернуться.

– С чего бы это?

Кёко поморщилась мысленно. Очевидно, то была одна из вредных привычек Странника – отвечать вопросом на вопрос.

– Он ведь заточён в эту рыбку. Всех мононоке, когда изгоняют, заключают в изгоняющее орудие.

– Разве было похоже там, в храме, что я делаю нечто подобное? – Вот опять. – Я не изгоняю мононоке, юная госпожа. Я помогаю им обрести покой.

«Если душа уже переступила черту, поддалась злому умыслу и обратилась мононоке, то ничего, кроме самого злодеяния, её больше и не упокоит».

Все пять домов оммёдо издревле делали так, как она говорила – пленили, вовсе не «даровали покой». Разве что его иллюзию. Кёко даже не представляла, о чём именно Странник говорит, но да, именно на это увиденное ею и походило больше всего. Успокоение, какого даже она никогда в жизни не знала. Умей Кёко даровать его так же, как делал он, возвысило бы это её дом над остальными четырьмя?

«Вот оно!» – поняла она. То, чему Кёко хочет научиться. Нет, просто обязана!

– Если это правда возможно… то почему же другие оммёдзи не делают так?

– Потому что это несколько сложнее, чем размахивать мечом, и в разы опаснее для людей, – отозвался Странник, и Кёко незаметно навострилась, когда он это произнёс. «Для людей». – Теперь конаки-дзидзи свободен и скоро переродится в новой семье, которая в этот раз уж точно будет его любить. А что касается твоего меча… – Странник медленно вернул осколок на место, поиграв с ним в когтях и завязав спущенный бинт обратно. – Я не слышу здесь никаких моно-ноке.

Там, на полу разгромленного храма, в пыли, грязи и горе, перед скопом священных осколков и с едва дышащей мачехой на коленях, Кёко думала, что хуже быть уже не может. Но, как всегда, она ошибалась.

– Это что же получается… – Кёко побледнела так, как не бледнела ещё ни разу в жизни, даже когда умерла. – Я выпустила на свободу десять тысяч злых душ?!

Странник пожал плечами:

– Я только сказал, что не слышу их в Кусанаги-но цуруги. Выпусти ты и впрямь на свободу такое несметное количество мононоке, думаю, мы бы уже об этом знали.

– Тогда что с ними? А что будет со мной? Что мне делать?

Странник пожал плечами ещё раз.

– Рукоять не от этого меча, – сообщил он, снова подкатив её к себе, безобразно дешёвую и вдобавок покрытую коричнево-зелёным налётом, которого, Кёко была готова поклясться, ещё вчера не было. – Может быть, дело в этом. Ты ведь вытянула золотой эфес из моего короба на площади, верно? Думаю, не зря. Если в мече и вправду десять тысяч мононоке, ему нужно что-то, что поможет их сдержать. Гарда. – Он обвёл ногтем дракона, прорывающегося сквозь вихрь из травы и листьев. – И крепкая рукоять. А ещё мастерство оммёдо… Ты неверно определила Форму, Первопричину и Желание. То, что сломался только меч, а не ты, – скорее удача, чем неудача.

Кёко даже отрицать или оправдываться не стала, с готовностью встречала все летящие в её огород камни прямо лбом. Да и, возможно, Странник прав был. Она ведь жива, не так ли? А с её везением это уже победа. Ну и что, что теперь замуж её точно никто не возьмёт, сёгун таки обратит на Хакуро свой взор, а Кагуя-химе и дедушка будут в ярости? Звучит, конечно, плачевно, но это лишь отрезает для Кёко все пути к отступлению. Нет у неё больше этих путей. Только одна маленькая и заросшая плющом дорожка.

– Клан Хакуро – один из… – начала Кёко, наконец, свою заготовленную речь, которая должна была или изменить всё, или уничтожить, но Странник вдруг снова её перебил:

– Что бы ты делала, если бы я не пришёл?

– А? – осеклась она, закрыв рот обратно.

– Ты ведь меня ждала. – Странник откинулся назад и смерил Кёко взглядом уверенным, но не высокомерным, каким смотрел бы на неё сейчас любой другой человек на его месте. – Поэтому мононоке так долго в Камиуре пробыл под носом у одной из великих семей. Да и других причин выходить замуж за мужчину, к которому он привязан, я не вижу. Так что было бы, если бы я не пришёл?

Кёко сглотнула нервно.

– Сама бы духа изгнала…

– Как? Ты пыталась и сломала Кусанаги-но цуруги.

– Мой друг, Мичи Хосокава, всё это время ждал снаружи храма, присматривал за сёстрами, как выяснилось. Он тоже изучал оммёдо, он бы помог мне… Вместе мы бы справились…

– Было не войти в храм, не выйти из него. Мононоке наложил печать, – парировал Странник. Чай в его пиале закончился, но у Кёко слишком дрожали руки, чтобы она взялась за чайничек и налила ему ещё. – Тебе бы один на один пришлось разбираться с ним. Именно об этом я и спрашиваю. Что случилось бы, если бы ты не справилась?

«Все бы погибли», – ответила Кёко мысленно, но не вслух. Вслух такое и говорить не имело смысла, настолько то очевидно. Но и другого ответа у Кёко не было, только виновато уроненный к коленям взгляд и опущенные плечи.

– То, что жениха своего ты бы оплакивала не дольше, чем велят приличия, я уже понял, – продолжил Странник, грея пальцы о чайную чашку. Он сам подлил себе ещё чая. – Но что насчёт тебя самой? Совсем смерти не страшишься, значит?

– Страшусь, конечно, человек я или кто? Однако страх – не повод отступать. Так отец учил.

– И во сколько лет умер твой отец? – Поняв по выражению лица Кёко, что лет ему было не так уж много по этой причине, Странник усмехнулся. Беззлобно так, скорее печально. – То-то же. А вот бы умел бояться и отступать, то, может быть, прожил дольше. Страх – это хорошо. Особенно в наших делах. Бесстрашный экзорцист – мёртвый экзорцист.

– Почему же ты тогда сразу не вмешался? Когда у меня не получилось. Ты ускользнуть мононоке дал, вселиться в госпожу Якумото и Кагуя-химе…

– Мне нужно было его выслушать, – ответил Странник просто. – Мононоке не умеют говорить, поэтому они говорят через боль чужого прошлого. Конаки-дзидзи же совсем бесхитростные, как настоящие дети… И слабые. Ты просто ещё не видела действительно опасных мононоке, юная госпожа.

– Но…

– Конаки-дзидзи представлял реальную угрозу только для невест Юроичи Якумото. Вот ответ на мой вопрос, что случилось бы, если бы я не пришёл – ты бы умерла, и всё.

Кёко вскинула голову, чёлка разметалась по лбу, и удивлённый вздох застыл на её приоткрытых губах, так и не облачившись в слова. Странник же улыбнулся широко, почти как тогда в храме, словно хотел дать ей полюбоваться на его острые зубы. В этой улыбке хищного было даже больше, чем в его странных ушах.

Вот какой он, значит, этот таинственный Странник… Сам себе на уме, но вовсе не такой подлец, каким его считает большинство оммёдзи. Каннуси и мико в храме действительно пришли в себя почти сразу же, как всё закончилось, разве что языки себе пооткусывали и напились собственной крови. А отрезанные пальцы… Ну, это меньшее, с чем можно расстаться, повстречав мононоке.

– Можно задать вопрос? – спросила Кёко.

– Слушаю.

– Как ты узнал, что Хаями Аманай была беременна, если даже она сама была не в курсе?

– Когда я ходил в гости к Якумото, обсуждал с ними сделку и спросил, почему не видно их прислуги, госпожа пошутила, что «их прошлая служанка не только серебро воровала, но и, должно быть, еду, потому что толстела не по дням, а по часам, поэтому больше слугам они не доверяют», – ответил Странник без утайки и, заметив недоумение на лице Кёко, пояснил: – Госпожа Якумото до сегодняшнего дня тоже не знала о ребёнке.

Зато он как будто знал всё и обо всех. Спросил, как зовётся меч, но держался за осколки через бинт, пальцами их не касался, словно был в курсе, что тот чужака, в коем не течёт ивовая кровь, обожжёт. Зашёл на чайную террасу и сел, даже не усомнившись, для чего она предназначена, хотя мало что осталось от её былого блеска и уюта. И про то, что Кёко выжидала его, догадался. И ни про семью, ни про дедушку больше не спросил, зато про отца покойного откуда-то знал, хотя Кёко не помнила – может, от усталости, – заговаривала ли о нём.

Да уж. Если и завёлся в Камиуре по-настоящему хитрый демон, то это точно не конаки-дзидзи.

– Теперь твой черёд отвечать на вопросы, юная госпожа. – Она кивнула, отодвинула чашку, приготовилась… – Твой глаз. Что с ним? – …и оказалась застигнутой врасплох, ибо ждала вопросов сложных и заковыристых, испытывающих нравы, принципы и саму душу, ведь именно это должно было быть у оммёдзи безупречным. Конечно, здоровье тоже, но…

– Незрячий, – ответила Кёко неохотно.

– Почему?

– Уродилась такой.

– А когда уродилась? В какой день и который час?

«Соври, соври, соври!»

– В девятый день девятого месяца. – Нет, врать не стала, и скулы от этого так свело, точно она вышла с мокрым лицом в мороз. – В час Быка, между двумя и тремя ночи…

Уголок рта, выкрашенного в светло-лиловый по верхней губе с маленькой чёрточкой поперёк нижней, дёрнулся странно.

– Какие-нибудь ещё родовые травмы были?

«Соври, соври! Хотя бы сейчас, хотя бы раз! Ты ведь знаешь, что он никогда тебя не возьмёт, если узнает. Никто бы не взял…»

– Нет, – ответила Кёко. – Я полностью здорова.

Её внутренний голос выдохнул с облегчением, и даже совесть в ней почти не всколыхнулась. Смерть в утробе ведь не травма, рассудили они с её совестью вместе. И пусть это означало, что, окажись она в толпе людей, средь которых смерть выбирает себе компанию, когти её уцепятся за Кёко в первую очередь, та не считала это проблемой. Умереть рано – не самое худшее сейчас.

– Что будешь делать со своей жизнью, юная госпожа, если я откажу тебе? Если я всё ещё считаю, что не годишься ты для оммёдо?

– Ничего.

– Что?

– Ничего, – повторила Кёко чуть громче. Ивовый листок всё-таки затонул на дне её чашки. – Ничего я не смогу сделать. Я бы хотела сказать, что всё равно последую за тобой, буду скитаться по Идзанами, пока опять не отыщу, или же отправлюсь в другой дом оммёдо, попытаю удачу там, или вообще схвачу один из обломков и вспорю себе живот, но… У меня есть, ради чего оставаться в Камиуре, причём то же самое, ради чего и не оставаться. Просто с тобой, великим Странником, второе перевешивает первое. Но коль не сложится… Я выйду замуж. Снова, уже по-настоящему. Может быть, даже за Хосокаву. Буду и дальше деревянным мечом махать, по крышам бегать и ждать, когда поблизости заведётся новый мононоке. К нашей следующей встрече я подготовлюсь лучше.

Кёко сделала глоток чая и проглотила его вместе с листком. По языку прокатилась остывшая горечь, и на душе стало чуточку легче. Быть может, от чая, в котором отчётливо ощущался бергамот с ромашкой, а может, от смирения, тоже горько-сладкого. Кёко закрыла глаза, чтобы переварить и первое, и второе и чтобы не видеть ни лица Странника, ни обломков меча между ними.

Скрипнули половицы террасы.

– Я не могу взять тебя в ученицы, – повторил Странник, поднимаясь с дзабутона, – пока не обсужу это с лидером твоего клана. Без разрешения старейшины в ученики не берут.

Он привстал на носочки, потягиваясь и разминая затёкшие ноги в подвязанных до икр хакама, а затем поднял короб, продел руки в его ремешки и водрузил на спину. Кёко показалось, что крышка его слегка отъехала в сторону, приоткрылась и оттуда выглянуло стеклянное витражное крылышко с трещиной поперёк.

Минутку. Неужели…

Странник берёт её в ученицы?

Вот только…

– Мой дедушка парализован, – выдавила Кёко растерянно. – Ему шестьдесят, но он уже растратил все ки и совсем не говорит последние несколько месяцев, даже губами не шевелит.

– Ох. Ну, если так… – Странник задумался, и не успела Кёко обрадоваться, что он даже готов обойтись без этого и что у неё получилось – получилось! – как Странник добавил: – Коль твой дедушка хочет, чтобы ты у меня училась, ему придётся заговорить. А в ином случае… Нет, значит, нет.

И ухмыльнулся её вытянувшемуся лицу.

Казалось, Странника нет уже целую вечность. На несгибающихся ногах Кёко проводила его в дом, а затем к комнате дедушки, по соловьиным полам прямиком через расписанные журавлями и золотом сёдзи. Он шагал за ней безмолвно, и – до чего странно! – те самые полы даже не пропели под его весом, хотя он был выше её на полголовы. Сделав шаг за черту спальни, выложенную тёмно-зелёными татами, Странник поклонился низко-низко, и его лакированный короб не дал Кёко увидеть промятую дедушкину постель. Спустя секунду сёдзи сдвинулись обратно. Странник и парализованный Ёримаса Хакуро остались наедине.

Сквозь пропитанную маслом бумагу не просачивалось ни силуэтов, ни голосов. Кёко осталась стоять в проходе, гадая, что же там происходит. Самым большим её страхом было, что ничего. В конце концов, Ёримаса и вправду не разговаривал больше, а всю накопленную ки истратил на ту тайную беседу с Хосокавой. Едва ли ему хватит её теперь, даже чтобы просто кивнуть головой, а значит, радоваться Кёко рано. Ей снова остаётся только ждать.

– Мичи?

Он показался там, в начале коридора, очевидно, только возвратившись домой после того, как сходил к храму и проверил, всё ли улеглось. На его поясе висел старый дедушкин меч – подарок из оружейной, ныне распроданной и опустевшей, – а повседневное чёрное кимоно с серебристым узором осталось чистым. Ещё никогда Кёко так сильно не радовалась, что Хосокава оказался бесполезен. Она даже улыбнулась, преклонила голову и выпалила сразу, чтобы облегчить сердце:

– Спасибо, что присмотрел за Цумики и Сиори! Они рассказали, что это Кагуя-химе повелела тебе остаться с ними снаружи храма. Я рада, что вы оказались в безопасности и никто из моей семьи по-настоящему не пострадал.

Хосокава подошёл – соловьиные полы опять запели, – но ничего ей не ответил. Кёко не стала сразу выпрямляться, желая должным образом выразить своё почтение, но затем всё-таки вскинула подбородок. То, что произошло между ними тогда на рынке, теперь казалось сном, как и вся жизнь до этого. Поцеловать без спроса – такой пустяк! Уж по сравнению с тем, что она натворила… Кёко не смогла бы разозлиться на него после такого, даже если бы хотела.

А Хосокава, как оказалось, изнутри пылал.

– Зачем ты сделала это?

– Что именно?

– Ты знаешь.

– Ты тоже. Странник ведь…

– Зачем забрала Кусанаги-но цуруги из имения? Идиотка! Как ты могла его сломать?!

На тренировках Хосокава всегда двигался быстро, но никогда настолько, как сейчас. Будто и впрямь хотел нанести удар. Рукав чёрного кимоно коснулся её рукава. Хосокава потянулся было… и бессильно сжал пальцы в кулак возле её шеи, так и не осмелившись схватить. Только тогда Кёко позволила себе вздрогнуть.

– Неужели воля дедушки для тебя ничего не значит?! – вскричал он, уронив обратно руку. – Тебе совершенно безразличны его желания?

– Нет, вовсе нет! – заблеяла она. – Я…

– Тогда почему ты не вышла за меня?

– Что? При чём здесь это?

– Ты ведь знала, чего он желает! Знала и не послушалась!

– Погоди… Откуда ты… Ах!

И тут же блеять перестала. Вообще замолкла, широко распахнув глаза.

«Я возложу на тебя заботы о Кёко, если ты питаешь те же желания… Женись на ней и стань ивовой кровью. После этого ты сможешь…»

Кёко не могла сказать точно, когда именно Хосокава изменился. В детстве он был гораздо злее, а оттого честнее. Потому у Кёко никогда и не было с ним никаких проблем. Если сердится – швыряется в неё обидными прозвищами, если радуется – охотится вместе с ней за цикадами в траве. Раньше – вяжущий во рту каштан, теперь – орех, о скорлупу которого можно ненароком сломать зубы. Кёко никогда не считала Хосокаву лучшим другом, но тем не менее он им был. Потому что других друзей у неё не было вовсе. Потому что Хосокава, как он и говорил, видел её всякой и по-всякому. Съедал рисовую кашу, если её не хотела съедать Кёко, и шёл за речку добывать хурму в августе, хотя она созревала только в ноябре. Словом, Хосокава всегда был при ней, простой и понятный.

Оттого этот вопрос и ощущался так чужеродно, как и его поступок.

– Что дедушка сказал тебе на самом деле, Мичи?

Всё это время Кёко считала, будто то совпадение, что дедушка нашёл в себе силы заговорить с ним ровно в тот день, когда её нет рядом, и ровно о тех вещах. С не менее наивной уверенностью она считала, что о её управлении Аояги – об этом маленьком, этом несовершенном, этом простом и единственном таланте, в котором Кёко открыла для себя столь много, словно в одном цветке обнаружила тысячу других соцветий, – никому не известно. Она ведь ни с кем этим не делилась, но притом совершенно забыла, что с годами её уровень владения сикигами стал заметен и так. Своего собственного и постоянного сикигами Хосокава не имел – геомантам они ни к чему были, – но о том, на что они способны, был хорошо осведомлён.

Как и о том, что нужно сделать, чтобы изменить свой голос и говорить чужим, а потом вновь своим, чтобы запутать чересчур восприимчивого сикигами. Передать его разговор с самим собой и притвориться, что того не было, будто Хосокава бережёт чувства Кёко и заботится о ней. Двойная, а то и тройная ложь.

– Что сказал дедушка?! – повторила Кёко громче, но Хосокава её будто не слышал. Запустил пятерню себе в волосы, накрутил кудри на пальцы и потянул, ходя туда-сюда по соловьиным полам, заставляя их уже вопить под ним, не петь.

– Ты просто должна была прислушаться к его словам! Ты ведь всегда прислушивалась… Что в этот раз пошло не так? Даже Кагуя-химе хотела, чтобы мы поженились! Если мы бы правда это сделали…

– Отвечай мне! – Кёко вцепилась в него так, как ещё минуту тому назад он хотел вцепиться в неё. Сжала воротник кимоно, отчего наружу полезла белая рубаха, а сам Хосокава, хоть и был выше ростом, с кряхтением навалился на неё. – Какими были настоящие слова Ёримасы, Хосокава?!

– Да чего ты заладила?! Никакими! Никакими, понятно? Не было слов! – Он ударил её по рукам, чтоб отцепилась, и порезы на ладонях Кёко вспыхнули, забелили болью всё в глазах. Чистые бинты потемнели от крови. – Ты ведь видела его! Он даже двигаться не может. Как вообще можно было поверить, что он говорил? Ох, Кёко, Кёко… А хочешь скажу, почему ты поверила? Потому что ты помешалась на своём оммёдо! Ничего, кроме него, уже не видишь. Даже о том, как Ёримаса любит тебя, забыла. Страсть делает тебя уязвимой и тупой, Кёко. И вот ещё что…

Он продолжал унижать её, а Кёко – не слушать. Она привалилась спиной к стене рядом с сёдзи, вытянула руки вдоль тела и вздохнула так глубоко, так шумно, будто никогда не дышала раньше. Или, по крайней мере, все те две недели, что плела вокруг себя паутину, в которой в конечном итоге сама и запуталась.

Счастье. Она чувствовала такое счастье!

«Не позволь Кёко стать оммёдзи, Хосокава. Стать хорошей женой, может быть, геомантом, но кирпичиком в стене чужого рода – её удел». Дедушка этого не говорил.

Дедушка никогда ничего подобного не говорил!

– Ты видишь это? Видишь? – Хосокава всё не унимался. Ткнул пальцем в свою изуродованную щёку, вдавив Кёко в стену не весом, но злобой, под тонкой корочкой которой на самом деле пузырилась истинная его натура. Та самая, заточённая предательством родни, огрубевшая от горя и потерь, а затем пленённая в оковы долга, чужих подачек, снисходительности… И в конце концов надорванная когтями мононоке, после которых дедушка принёс его на своей спине домой, без сознания сплошь в окровавленных повязках. – Я чуть не умер в тот день! Тебя не было там, поэтому ты не понимаешь. Конечно, Ёримаса не стал брать с собой наследницу, это ведь только меня не жалко. Но не господин Ёримаса всему виной, нет, а моя слабость. Я плохой экзорцист, Кёко. Я даже к Якумото на самом деле не ходил ни разу! И в храм на твою свадьбу не пошёл, согласившись с девчонками остаться вовсе не потому, что Кагуя-химе не посмел ослушаться, а потому, что и не хотел идти. Страшно было. Страшно. Ты вообще знаешь, что это такое? – И он, вытащив из ножен свою катану, швырнул её на пол. – Ты права была там, на площади. Не хочу я всю жизнь с камнями и грязью возиться! Я оммёдзи быть хочу! Но не готов ради этого умирать, а с Кусанаги-но цуруги у меня был бы шанс, ведь с ним ни один оммёдзи никогда не проигрывал… До тебя, конечно. Из-за тебя, дура, моя мечта теперь тоже обречена!

– Так ты только поэтому поцеловал меня? Чтобы к своей кандидатуре склонить, жениться на мне, стать ивовой кровью, как Кагуя-химе, и унаследовать меч? Серьёзно?

– Да. – Хосокава втянул воздух через нос, и его плечи, напряжённые, наконец-то опустились. Кажется, ему и самому от всего этого тошно было. Но уж точно не больше, чем Кёко. – Мне жаль, но ты меня как женщина никогда не привлекала.

– Ох, пойду и утоплюсь от горя, – ответила Кёко язвительно, и Хосокава горько усмехнулся. Но она быстро эту усмешку обратно стёрла, когда оттолкнулась от стены, выпрямилась и, поправив образовавшиеся складки на юкате, сказала тихо: – Ты вовсе не плохой экзорцист. Ты крыса, которая захотела жить с котами и решила, что, откусив чужой хвост, получит свой. Ты больше мне не друг, Мичи Хосокава.

– Белый опал. «Возмездие».

Хосокава стоял спиной к главному коридору, а потому не видел, как Цумики зашла в дом с заднего двора, где снова практиковала разные гадания, на сей раз с песком и металлической золотой пластинкой, на которой тот требовалось рассыпать, прежде чем брошенные камни оставят на нём свои следы и предсказания. Длинная рыжая коса лежала на её спине, как высунутый язык пламени из очага. В тёмно-зелёном кимоно она напоминала жрицу, какой когда-то уговаривала её стать мать. Вечно отрешённое выражение лица, словно она и вправду была лишь сосудом для божественной воли, впервые приобрело живой и понятный Кёко розовый оттенок.

«Ого, – удивилась Кёко. – Цумики умеет злиться!»

– Кагуя-химе приносит свои извинения за то, что господин Ёримаса не в силах закончить твоё обучение, Мичи Хосокава, – отбарабанила Цумики. – Мы более не имеем прав, власти и причин удерживать тебя в имении Хакуро.

– Цумики, позволь объясниться…

– В качестве выражения глубочайшего сожаления и раскаяния мы даём тебе месяц на то, чтобы подыскать себе новый дом и дело, которое сможет удовлетворить твои амбиции, пускай это и не оммёдо. Все нажитые за эти годы вещи мы также даруем тебе безвозмездно, можешь забрать их с собой.

И она, прошуршав плохо подвязанным, а оттого слишком длинным кимоно по полу, встала рядом с Кёко и поклонилась низко, почти в пол, точно и вправду извинялась, а не выставляла Хосокаву на улицу спустя целых двенадцать лет, что он здесь провёл. Ужас и стыд оставили Хосокаву мычащим и разрумянившимся, кровь будто снова заполнила старые порезы на его лице. Но пререкаться и спорить он только с Кёко умел и никогда – с Цумики.

«Никогда – с Цумики…»

– Красная глина, – прошептала та, глядя на кончики испачканных после сада пальцев. – «Разбитое сердце».

Геомантия, которой она учила Хосокаву с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, заставляя сидеть часами с ней в саду и переставлять горшки. Цветы, что они выращивали вместе; камни, которые передавали друг другу из рук в руки; таблицы, которые составляли, с которыми сверялись в древних текстах; знаки, которые вместе читали и учились трактовать… «Вместе». Если Цумики и общалась с кем-то из семьи, то только с Хосокавой, однако теперь даже не смотрела ему в лицо, уставилась под ноги точно равнодушно. Нет, обиженно.

Кёко решила не лезть.

Дзинь-дзинь!

– Что это? – спросил Хосокава, вскинув голову к расписанным дедушкиным сёдзи.

Кёко говорить ему ничего больше не собиралась. Только затаила дыхание и прислушалась, не стучит ли ещё об пол деревянный короб, не слышатся ли какие-нибудь голоса.

– Это Странник, – ответила вместо неё Цумики вполголоса. – Наша Кёко теперь его ученица.

Гранат и сердолик сверкнули в её маленькой ладошке, и не успела Кёко спросить об их значении – точно ли это не очередная «гибель в девичестве?» – как Хосокава сдвинулся с места. Что-то переменилось в его лице до неузнаваемости – хотя Кёко теперь и так почти ничего в том не узнавала, – и он попытался сдвинуть дверь.

– Мичи, не смей туда входить!

– Отойди, юки-онна.

– Что ты собираешься делать?

– Не твоего ума дело. Просто отойди.

– Ты ведёшь себя как капризный ребёнок, а не как мужчина! Хватит!

Кёко втиснулась между ним и дверью, выставила локти и колени, отталкивая Хосокаву назад, не давая испортить жизнь и ей, коль он уже испортил собственную. Плотная бумага васи натянулась под их весом, когда оба налегли на дверь, и соловьиные полы жалобно застонали. Кёко как могла загораживала собой проём, но Мичи сжал в пальцах бумажный талисман, вытащенный из рукава, прошептал что-то, и сёдзи сами распахнулись за её спиной. Кёко, как специально, первой ввалилась внутрь, потеряв спиной опору, и чуть не рухнула перед яэдатами.

Что бы ни собирался делать секунду назад Мичи, он, оказавшись в спальне Ёримасы, резко передумал: застыл как вкопанный рядом с Цумики, и Кёко пришлось быстро повернуться, чтобы понять почему.

Возле яэдатами на коленях сидел Странник. Ни одна из простыней, которые собственноручно расправляла на футонах Кёко, не смялась под Ёримасой за последние четыре месяца. А он сам ни разу не менял своего положения: не сдвигал и не сгибал ноги, не переворачивался на бок и даже не находил достаточно ки, чтобы повернуть налево, к приоткрытому окну с щебечущими птицами, голову…

Но зато впервые поднял руку. Ладонь его, морщинистая, лежала прямо у Странника на макушке, приминая волосы. Однако стоило Кёко судорожно вздохнуть, рука соскользнула обратно вниз и снова повисла на краю.

Никто не издал ни звука. Даже Странник. Он медленно поднялся, надел на спину свой короб и посмотрел на них.

– Не злоупотреблю ли я гостеприимством семьи моей ученицы, если попрошу вас о ночлеге? – спросил он. – И о ещё одной пиале чая. Такой вкусный!

Жёлтый – цвет оммёдо.

«Это солнце, которого мононоке страшатся, потому что тьме подчиняются и только на тьму смотреть и могут», – утверждали древние дощечки в библиотеке имения, сохранившиеся ещё с эпохи Хэйан[41].

«Это золотая кровь, что течёт в жилах Идзанами, которая наполнила наши моря и реки, но, отразив раз в себе небо, стала голубой», – убеждали сказки, которые Кёко читала Сиори перед сном.

«Это чтобы нас в толпе было хорошо заметно и люди сразу с мошнами монет и просьбами к нашим ногам бросались», – с усмешкой объяснял дедушка, с гордостью продолжая носить своё выцветшее соломенно-жёлтое кимоно, как самурай носит доспехи.

У Кёко такого кимоно никогда не было, чтобы прямо для неё купили отрез, чтобы для неё его пошили и ещё вдобавок увенчали спину большим семейным камоном – ивовой ветвью – да выбрали оби янтарный или розовый под стать. Зато у неё было кимоно мужское, наверное, одно из отцовских или уготованное для сына, которого ждали, но не дождались. Сиори откопала его в комнате, куда никто уже давно не ходил и где она прятала свои банки с бобовой пастой. Кимоно волочилось по полу шлейфом, предназначенное для фигуры высокой и крепкой, и имело всего пару слоёв и укороченные рукава, которые так любили мужчины, потому что они, в отличие от женских, не мешались.

Кёко тоже оценила удобство, лаконичную ярко-жёлтую ткань с практически невидимой, перламутровой тесьмой в форме ивовых листьев. Она заправила её в красные хакама, которые ей вручили в храме, как будущей мико (они были самыми удобными, поскольку предназначались для репетиции танцев), и затянула талию широким нежно-коралловым оби, похожим на цвет хакуро, которая подглядывала за ней через окно всё то время, что она одевалась и собирала вещи.

Ничего, кроме свежих бинтов для рук, тасуки для подвязки рукавов, свёрнутой циновки и комплекта нижних рубах Кёко брать не стала. Все книги и броши, игрушки и шёлковые одеяния подрастающим сёстрам без приданого были нужнее. Главная драгоценность – Кусанаги-но цуруги – и так осталась при ней, но лишь потому, что рука не поднялась вернуть его в таком виде в токонома. Кёко сунула туда лишь заржавевшую железную рукоять, а осколки пересыпала в ножны и повесила их на пояс. Решила, что вернёт назад в имение, когда починит.

Правда, как чинить священные орудия, Кёко не имела ни малейшего понятия. Но, как выяснилось к следующему утру, она вообще многого не знала. Как Странник всё-таки изгоняет мононоке, не пленяя их? Почему он согласился взять Кёко в ученицы? Что дедушка сказал ему? Говорил ли он вообще? Есть ли у Странника хоть какая-то совесть? Очевидно, что нет, потому что, вместо того чтобы ответить хотя бы на один из этих вопросов, он наелся анко, которой Сиори, смущённо хихикая, угостила его, съел целую миску риса и завалился прямо у ирори[42] на кухне спать.

Были у Кёко и другие вопросы, но уже не к нему. Тем не менее она сидела подле футона Кагуя-химе молча, пока, подложив под поясницу подушку, та пила принесённый чай. Пришлось добавить в тот немного тростникового сахара, ибо из-за Сиори со Странником у них закончились все пирожки. А сладкое, рассудила она, Кагуя-химе сейчас нужно даже больше, чем лекарство.

– Вкусно, – сказала она, прислоняя к губам кайму нагретой чашки, но не делая новый глоток, а только вдыхая исходящий из неё аромат. – Ты готовишь замечательный чай, Кёко.

Её ослабленному телу, пережившему вторжение мононоке и продолжающему вынашивать в себе жизнь, всё ещё не хватало собственного жара, и потому Кёко укутала ей ноги, положив под те ещё тёплую жаровню, и чай тоже заварила самый лучший, с редкими мурайя и сотэцу с южных островов, откуда Кагуя-химе происходила родом. Она однозначно узнала их вкус, прищёлкнула несколько раз языком, пока распробовала, и в конце концов залпом осушила половину чашки.

Поднос с едой тоже уже стоял пустой, хотя Кёко не была уверена, что их с Цумики темпура съедобна.

«Поела. Хорошо».

Ещё бы лучше было, правда, если и дальше бы спала: хоть бледность изнеможения исчезла и губы снова алые, как маковые лепестки, сидеть ей явно было тяжко. Во многом, правда, из-за живота, а не последствий одержимости. Нижняя рубашка мягко облегала его, рядом покоился отрез от пояса Акио.

Они обе долго молчали.

– Кёко, я хочу, чтобы ты знала. – Кагуя-химе нарушила тишину первой, когда допила чай. – Я никогда тебя не ненавидела.

Одержимость мононоке выворачивает человека наизнанку: редко когда физически, к счастью, но сердцем и умом почти всегда. Однако ничего своего, чужого или нового, мононоке в человека не привносит – он ключ, а вот человек – уже ларец. Тайны, страсти, прошлое, неприязнь и боль… Всё принадлежит ему, не духу. Кагуя-химе же всегда была достойной, но там, в храме, она была ещё и честной. Прежде всего с самой собой.

Потому и плакала сейчас, заглушая чайной чашкой всхлипы и утираясь рукавом. Волосы, точно рыжий мех, лежали в беспорядке, укрыв под ней футон.

– Её звали Химико, – продолжила она, когда Кёко позволила ей это своим внимающим молчанием. – Твою родную мать. Это её кимоно.

Кёко бегло глянула вниз, на струящуюся жёлтую саржу, мерцающую под прямыми солнечными лучами из-за сёдзи, точно она сама соткана из них.

– Я подумала, оно мужское…

– После Странно-Одетой-Руй многие женщины-оммёдзи начали носить мужскую одежду. С тех пор Странно-Одетой никого больше и не называли. – Кёко показалось, что Кагуя-химе ухмыльнулась, но она не могла проверить: взгляд намертво прилип к кимоно. Оно вдруг перестало казаться Кёко удобным, сдавило грудную клетку и бёдра, отяжелело, словно напиталось воды. – Химико это кимоно не носила, оно должно было стать ей подарком на твоё рождение. Она забеременела сразу после свадьбы. А когда родила, сбежала, в чём была… Прямо с ложа. В окно выпрыгнула, по словам повитух, и исчезла. Господин Ёримаса не хотел, чтоб ты знала. Боялся, что вместе с Акио искать её начнёшь.

– Не начну, – резко ответила Кёко и сама удивилась: голос её даже не дрогнул, хотя внутри дрожало всё. Она ни словом о том, что узнала ещё в храме, ни с кем не обмолвилась, ни одной своей мыслью мать не воскресила. Думать о ней, верить, что и впрямь до сих пор жива, злиться, что не знала об этом раньше, и грезить о встрече – всё то непозволительная роскошь. Нет, безумие. Ведь даже если саднило под рёбрами, точно Кёко ударилась ими о дверной косяк, даже если подушка за прошлую ночь намокла от слёз… – Зачем искать того, кто бросил? Мне не нужна вторая мать. Одной вполне хватает.

Кагуя-химе выдохнула через упавшие на лицо рыжие пряди, прилипшие к щекам. Взгляд – недоверчивый и пугливый, как у той синицы, что однажды упала на землю Хакуро, сломав о ветку крыло, и которую Кагуя-химе помогла Кёко выходить. Она во всём и всегда Кёко помогала. Как это сразу было не ясно?

– За всё тебе спасибо, Кагуя-химе, – сказала Кёко и согнула спину, чтобы прижаться к полу лбом. – Ты ласку мне дала, которую я не видела, заботилась обо мне, как о других своих дочерях, будто ничем я от них не отлична. Волосы мне с малых лет состригала, в онсене мыла, кормила, оби приучила завязывать так, чтобы не стыдно было выйти на улицу. Научила танцу – прекрасному танцу! – и позволила мне совершить глупость, выйти замуж за Юроичи Якумото, чтобы я мононоке изгнала, даже если тебя саму подвергну риску. Бобы с солью вокруг дома каждую ночь рассыпала, защищала меня, как и чем могла, снова танцевала под окном с бубенцами-судзу. Вот что за ночной звон это был все десять дней… За всё тебе, Кагуя-химе, спасибо, – повторила она. – Ты моя мать, и я больше не опозорю твоё воспитание.

Губы, как маковые лепестки, красные, а кожа такая же мягкая. Кёко замлела, когда Кагуя-химе взяла её за щёку, поддела подбородок пальцами и погладила под слепым белым глазом.

– Ты знаешь, что больше не можешь жить в доме Хакуро? – спросила она.

– А?

– По старым негласным законам, если женщина вышла из отчего дома в свадебном одеянии, то она этому дому больше не принадлежит. А покуда порог своего жениха ты так и не переступила, чтобы начать принадлежать ему… Отныне ты свободна, Кёко, и, как взрослая и свободная женщина, ты можешь делать, что пожелаешь. Например, пойти со Странником, куда он поведёт. – Кагуя-химе больше не всхлипывала, но с ресниц на отёкшие щёки капали слёзы. – Главное, храни впредь письма за пазухой, а не в рукавах. Бумага легко выскальзывает.

Она протянула Кёко одну из тех записок, выведенную рукой Юроичи Якумото, что та собирала по всей Камиуре, и в имении доме, и на рынке из чужих сумок, и даже из мусора (при помощи Аояги и чернорабочих, конечно). Одно из стихотворений, ею по небрежности где-то из коридоров дома потерянное. Улика, что помогла Кёко выйти на след мононоке, а Кагуя-химе – на след её собственный.

– Ступай со Странником, – повторила она. – И не возвращайся, пока не станешь великим оммёдзи и не исполнишь мечту своего дедушки.

– Но ты же меня потом примешь обратно, правда? – робко уточнила Кёко на всякий случай. – Скажем, через два года или три, когда все о том забудут… Законы-то, сама сказала, старые и негласные… Или я вообще-вообще в имении Хакуро жить не смогу больше?

Кагуя-химе, услыхав это, рассмеялась звонко.

– Сможешь, конечно, но вопрос в другом… Захочешь ли после того, что увидишь за его пределами?

В этот раз как велела ей Кагуя-химе, так Кёко и сделала. Утёрла слёзы Сиори, впервые в жизни обняла Цумики на прощание, велела Аояги присматривать за ними, решив, что сикигами семье нужнее, и простилась с дедушкой, но издалека, не заходя к нему из стыда, подступающих к горлу слёз и недостатка смелости. Но прежде чем уйти – сначала из спальни, а затем и из имения Хакуро, покинув его, вероятно, на куда более долгий срок и дальнее расстояние, чем Кёко когда-либо уходила от дома и Камиуры, – ей пришлось вернуться к Кагуя-химе, потому что та пожелала поговорить со Странником лично. Кёко хранила уважительное молчание, стоя в углу, но, не в силах сдержаться, внимательно слушала и рассматривала обоих.

– Посланник Инари?

– Почему вы так решили?

– Я с южных островов, что зовутся Ханами. Мой народ столетиями возделывает рис, а потому не существует для него божества милосерднее и свирепее, чем Изобильная Лисица. Люди с континента считают, что в нас течёт её кровь, коль мы сплошь рыжие – даже в Камиуре, когда моя семья сюда переехала, ходили такие слухи, – но это не так. Красные волосы всего лишь волосы. Настоящие лисы выглядят иначе. Они выглядят как…

– Я странствующий торговец.

– Тогда почему ты изгоняешь мононоке, ещё и бесплатно? Юрист семьи Якумото сказал, ты не взял ни одного мона, велел всю компенсацию оставить нам. Благодаря тебе ещё год мы сможем жить спокойно, но, пожалуй, это слишком…

– Я всего лишь выполняю свою работу.

– Хорошо. Тогда возьми с собой хотя бы хлеб. Две корзинки. Нет, три.

И так в сумке Кёко оказалось несколько рисовых лепёшек. Она сразу же отщипнула маленький кусочек, когда они спускались с крыльца. Жуя липкое, тянущееся тесто, Кёко мысленно клялась хакуро, шелестящей им вслед: «Я вернусь сразу, как только научусь изгонять мононоке ничуть не хуже, чем Странник. Я вернусь, и дедушка всё ещё будет жив, у Кагуя-химе родится сын, а сёстры ещё даже не выйдут замуж. Я вернусь».

Кёко не врала.

По крайней мере, специально.