В хлопковых настилах, котах, слюнях и после долгого похода Кёко не только час Петуха проспала, когда Аояги должна была к ней вернуться, но и даже час Барана, когда в людской, как выяснилось, подавали уже даже не завтрак, а обед, причём лунные пирожные с засахаренной сливой в качестве начинки, которые Кёко так хотелось попробовать ещё вчера.

«Опросила всех слуг и нашла мононоке, ага, как же…»

Пока она, проспав всё на свете и оттого с гудящими конечностями и головой, приходила в себя, пытаясь вспомнить, почему вокруг столько кошек и как они умудряются ходить на задних лапах и говорить по-человечьи, Момо успел умыть её ещё раз. Всю ночь и утро он укрывал её пушистым огненно-рыжим хвостом, и теперь к жёлтому кимоно пристали мелкие пучки шерсти. Зато волосы были мягкие-мягкие, струились сквозь пальцы как шёлк! И никакого слипшегося комка на затылке. Кёко даже расчёсываться не пришлось, настолько чудодейственным оказался кошачий язык.

Она спешно поблагодарила Момо, гордо сидящего на окне и умывающего уже себя, почти жалея, что она раньше на его процедуры не согласилась, и вылетела из лежанки. Прежде, правда, десять минут топталась над мешком со своими вещами, перебирала разные офуда, которыми их Нана в дорогу снарядила, и боролась с соблазном взять всё и сразу. В итоге выбрала самые нужные, защитные, и парочку на тот случай, если Страннику всё же понадобится её помощь (на что она не переставала надеяться в глубине души). Кёко заткнула их себе за пояс, сразу подвязала рукава тасуки, зная, что грядёт, и принялась обходить спящих котов. Правда, всё-таки оттоптала несколько хвостов по пути: как и предупреждал Лазурь, павильон наводнился той частью слуг, которые работали ночью, а тех и вправду было в два раза больше, чем дневных. Поглядывая на них, подёргивающих во сне лапками, Кёко и сама опять невольно зазевалась. Оставшийся с ночи молочный привкус специй на языке, лежанка и царящий в ней покой действовали на неё усыпляюще, и она поспешила поскорее её покинуть, чтобы отыскать Аояги, которая так и не вернулась в установленный срок.

Пока Кёко её искала, вся эйфория от крепкого сна и тёплого приёма в кошачьем дворце успела сойти на нет, а когда всё-таки нашла, то и вовсе сменилась праведным гневом. Ибо Аояги, связанная, висела под потолком.

Неудивительно, что Кёко несколько раз мимо неё прошла и даже не заметила. Она обыскала весь дворец, снова заплутала и каким-то образом оказалась в онсенах, а потом случайно наткнулась на стену, которая, Лазурь говорил, «кровью холодной плачет» и возле которой Странника, вопреки её ожиданиям, не оказалось. Его вообще нигде не было, как и хотя бы одного человеческого лица среди морд хищных и кошачьих. От этого под ложечкой начинало тревожно сосать. Воображение рисовало новую рану в груди, новую реку крови, ещё шире, чем предыдущая; когти, рвущие бархатный розовый лепесток, и то, как Кёко остаётся совсем одна, случайно ныряет не в тот онсен и всё-таки обзаводится меховой шкуркой, а потом вылизывается до конца своих дней, мурлычет, питается крысами и спит, свернувшись клубком, в общей лежанке.

Благо, прежде чем Кёко довела бы себя до истерики и пришла к тому, что нужно срочно бежать из дворца, она таки додумалась вернуться к ныне разломанным дверям швейной мастерской и задрать голову, чтобы проследить, откуда перед ней свисает эта странная розовая нить. Та вела к настоящей рыболовной сети, плети которой удерживали её сикигами в плену, обездвижив по рукам и ногам. У Кёко полчаса ушло только на то, чтобы выловить в коридорах кого-нибудь из котов и попросить стремянку, и ещё столько же, чтобы разрезать самые толстые нити острым крылом прилетевших на помощь цукумогами. В конце концов Аояги с грохотом рухнула на землю, подняв за собой пыль и сочувственные крики Кёко.

– Вот же демоны!

Кёко даже не ругалась, а всего лишь констатировала факт. Правда, громко повторила его вслух несколько раз, пока остальные хлопковые путы разматывала. Вокруг лодыжек Аояги свисали обрывки прочные и неподатливые, как канаты, – их пришлось даже не резать, а пилить. Тот, кто пленил Аояги, точно знал и её вес, и силу; и все слабые места предусмотрел. Замотанная, как куколка гусеницы, Аояги только глазами на Кёко растерянно хлопала. Рот её и тот атласной лентой затянули, а сбоку под щекой завязали бант из золотистого-жёлтого отреза, который явно остался после пошива императорского утикакэ.

– Мио, – процедила Кёко и сунулась в швейную мастерскую, где, конечно, уже не было ни её, ни белых кошек, ни даже погрома после нападения мононоке. Утикакэ не было тоже – манекен в нише хранительницы стоял пустой.

– Щёлк-щёлк ножницами, скрап-скрап тканью, фьють-фьють иголкой, – пропела Аояги не своим голосом, когда Кёко попросила её повторить всё, что она за ночь услышала, и это «щёлк-щёлк» действительно было единственным, что она смогла ей передать. – Шью не одеяния, а судьбы. Солнце снова восходит над кошачьей горой, беды и горести все долой. Ой, посмотрите-ка, кто у нас здесь… Незваная гостья! Снова ловить кошку удумала? Мастерицы мои, а давайте мы лучше сами поймаем её!

– Вот же… Мио! – повторила Кёко и опять будто бы ругнулась.

Вздохнула тяжело и села рядом с Аояги посреди коридора, соображая. По крайней мере, теперь Кёко знала, что Мио всю ночь провела в мастерской, раз и наряд императорский успела дошить, и порезвиться с несчастной сикигами, как с клубком шерсти. Интересно, где она сейчас? И где же Странник?

– Уже в театральной ложе ждёт, наверное! – ответил ей Лазурь, удачно встретившийся во время очередных блужданий по дворцу. Кёко даже испугалась, что случайно во внешнюю его часть зашла, настолько шумной и многолюдной за день стала внутренняя. Всё потому, что лишь раз в год, пояснил мимоходом Лазурь, простых гостей сюда пускают. Не то от счастья, не то от выпитых сливок все вокруг ходили на ушах. А может, и от духоты: в Танабату было принято открывать все окна нараспашку, чтобы впустить вместе с лунным светом благополучие, и тяжёлый, плотный воздух из вулканического жерла затопил дворец вместе с толкающимися, галдящими, поющими котами.

Лазурь был единственным, кого Кёко из управляющих двором знала, так что она вцепилась в него крепко, пристала колючкой к боку богато расшитого суйкана и пошла туда, куда он пошёл. Только так толпы гостей обтекали её, а не сносили с ног. Лазурь подёргивал туда-сюда серым хвостиком – привязанный к нему серебряный колокольчик звенел, предупреждая всех, кто идёт, и тем самым заставляя их расступаться. В ушах его поблёскивали золотые кольца-серёжки, а в лапах он нёс корзину бамбука, на стеблях которого уже раскачивались бумажные записки с пожеланиями – должно быть, традиции у ёкаев такие же, как у людей.

– В театральной ложе? Что он там забыл? – спросила Кёко недоверчиво, когда они прошли Чертог Изобилия и Насыщения, откуда доносились звуки застолья, а вместе с ними и аппетитные ароматы с кухни, где за открытыми дверями лепили разноцветные моти в виде фигурок животных, приносящих удачу. Лазурь, услышав урчание в желудке Кёко, стащил оттуда для неё небольшую черепашку – символ долголетия, которое для Кёко было на вес золота. Она тут же неаккуратно разломила моти и закинула в рот. Аояги всё это время шла позади, и Кёко, периодически оборачиваясь, проверяла, не потерялась ли она среди котов и не стала ли снова чьей-то добычей.

– Странник помогает актёрской труппе, – сказал Лазурь, тоже жуя, но печенье в форме рыбки с начинкой из настоящего рыбьего фарша. – Они сегодня ставят особенный спектакль из трёх частей! С него по традиции всегда начинается праздник. Великий согласился любезно поделиться своим мнением и дать парочку советов, поскольку актёров в этом году набрали молодых, ещё совсем неопытных.

«Ах, так вот про какой спектакль упоминала Мио! – поняла Кёко. – Вот только что Странник может смыслить в театре?»

– А коты здесь чего стоят? Снова какое-то шествие?

Кёко указала на пушистую толпу, которая перекрыла весь коридор. Они никак не могли протиснуться через неё, несмотря на предупреждающий звон колокольчика, и поэтому им пришлось идти вдоль очереди, которой всё не было конца.

– Ох, это всё гости Джун-сама – принесли подарки ей, хотят вручить! Поэтому не ходи к тронному залу сегодня, там, возле дверей, вообще глаза выцарапают, если решат, что ты без очереди лезешь.

– Подожди… Её Величество что, лично каждый дар принимает и благодарит?

– Разумеется. – Лазурь засиял, улыбаясь широко, как человек, и Кёко отметила мысленно, с каким обожанием все, кого она ни спросит об императрице, отзываются о ней. – Наша Джун-сама каждый хвостик ценит! Мы дети её, а она – наша мать. Джун-сама не такая, как людские правители, да? Наша Джун-сама самая лучшая!

Кёко вежливо улыбнулась в ответ, но в душе ужаснулась. Она ещё раз оглядела вереницу гостей и бегло прикинула, что очередь в тронный зал до самых ворот простирается и даже дальше, теряясь где-то на склоне горы Асо. Как же императрица собирается управиться к началу празднества, чтобы лично защищать подданных от мононоке? И насколько же подданные её щедры?

Кёко присмотрелась с любопытством. У одного лапы ломились от яблок золотых, как цветочный мёд, и с таким же сладким медовым ароматом, который через весь коридор за ним тянулся. У другого – от связки пяти дюжин жирных подкопчённых карпов с чешуёй неестественно блестящей и яркой, словно то были не рыбы, а драконы. Кто-то приволок бочок сливового ликёра, и этот запах кедру тоже было не удержать, все стоящие вблизи коты пьянели, мурлыкали и ластились к бочке. Один кот толкал сундук с шелками, другой – сундук с мышами, причём живыми, жалобно пищавшими. Не все дары были богатыми – старый, седой до кончика хвоста кот с длинной шерстью на подбородке нёс только одинокий фонарь из газетной бумаги, – но всех их явно отрывали от сердца. Кто чем мог, тем императрицу и одаривал.

«Хоть бы кончиками усов до ступенек её трона дотронуться!» – шептались в очереди благоговейно. «Лишь бы пожелала моему выводку свежего молока и лёгкой охоты на весь следующий год!» – делилась надеждой мать-кошка с бакэнэко по соседству. «Вот бы вспомнила меня, опять назвала моё имя, как на Сэцубун!» – подпрыгивал от предвкушения молодой кот. «Только бы улыбнулась хоть раз, как двадцать лет назад улыбалась… Пускай и не мне, но кому-то другому. Вон какой дедуля Бо сделал в этом году для неё прелестный фонарик, смотри!..»

Лазурь рассказал Кёко, как вдоль этой вереницы добраться до некоей ярмарки на озере, а оттуда – до Странника, где его видели в последний раз. Самому ему нужно было отнести и бросить бамбуковые тростинки в реку, чтобы желания, привязанные к ним, сбылись. Следуя его указаниям, ориентируясь на аляповатые шары-светильники под потолком, которые становились ярче и роскошнее по мере приближения к внешнему двору, Кёко миновала ещё несколько чертогов. По пути тощие старые кошки окатывали полы крутым кипятком, вымывая из дворца все невзгоды, и одна чуть не ошпарила Кёко ноги, когда она выходила на улицу через главный вход.

Карминово-красный, он должен был вести к пикам Асо – именно через него Странник и Кёко вместе с шествием пришли во дворец, – но сегодня почему-то вёл в совершенно другое место. Первым, что увидела Кёко, были бумажные стаи журавлей, тигров и драконов, парящих в небе – то непропорциональные подростки-котята пускали воздушных змеев и устраивали «воздушные бои», привязав к ним разящие лезвия. Гулянья начинались у самых ворот, и за ними Кёко даже не могла разглядеть наливающегося темнотой неба – только его лоскутки между яркими зонтами и ширмами.

Бирюзовое озеро Кусшаро, которое кипело в кальдере кошачьей горы, должно было находиться совсем с другой стороны, но было здесь, обнимало ярмарочную улицу, тянувшуюся вдоль его берега. Или, возможно, озеро было иное? То, которое человеку не дано узреть, а коль увидит, то человеком больше считать себя не сможет. C этой изнанки Мира-под-Луной дворец казался ещё выше и помпезнее, царапал небо, красный, точно окровавленный коготь. Его не защищали крепостные стены, как саму императрицу не защищала стража, – только неестественно высокий, словно подпирающий небо нефритовый бамбук, межующий несколько дорог, выложенных жемчужно-перламутровым камнем и подсвеченных разноцветными бумажными фонарями на лесках.

Кёко пошла по той дороге, что, широкая и многолюдная, показалась ей центральной. Она решила не торопиться и с осторожностью утолить любопытство: шла неспешно под руку с Аояги, как с давней подругой, и хорошенько осматривалась. А чтобы привлекать меньше внимания, Кёко повелела ей раздобыть бумажный зонтик, с какими здесь разгуливали все, несмотря на отсутствие солнца и дождя. Не то купив, не то одолжив зонт с рыжими карпами, вьющимися вдоль спиц, Аояги уже спустя пять минут ловко спрятала под ним их обеих.

В то, что это лишь подготовка к празднеству, а не оно само, верилось с трудом – настолько большая собралась толпа. Пусть на небе ещё не показались первые звёзды – младшие сёстры принцессы Ткачихи, знаменующие собой начало Танабаты, – вдоль торговых рядов уже вовсю веселили народ актёры саругаку[87]. Они передвигались на высоких ходулях в масках чудовищ и с львиными гривами, протискивались между шатрами, жонглируя фарфоровыми тарелками и игральными костями; зазывали, смешили, запугивали. Кёко не видела их лиц под этими масками, но не сомневалась, что никакие там и не лица вовсе, а пушистые морды. Всюду кошки, кошки, кошки! Молоденькие и изящные, в праздничных косоде, они собирались у ларьков, торгующих пёстрыми кушаками и цветочными заколками, а матёрые, упитанные коты – некоторые из них превосходили в росте самураев, если вставали на задние лапы, – лакомились хрустящими карасиками на деревянных шпажках, которые готовили неподалёку на открытом огне.

Яблоки в карамели, шёлковые таби, гэта с цветочным узором на ремешках… А ещё бронзовые колокольчики с пёрышками, причудливые золотые кольца, похожие на браслеты – кажется, для хвоста, – живые мышки, скребущиеся в деревянных ящиках – не то игрушки, не то закуска. Вполне привычные Кёко сувениры, какими всегда приторговывали на праздничных ярмарках, перемежались вещами странными и непонятными, порой даже дикими, которые кошки, шепчась в длинных тесных очередях, называли между собою «сокровищами». Целый город одноэтажных навесов самых разных форм, цветов и размеров, расположенных настолько тесно, что вместе они образовывали лоскутное одеяло. Бумажные фонари со звёздным рисунком и голубыми огнями плыли над землёй, и только когда один чиркнул Кёко по носу и захихикал, она поняла, что держат их в воздухе вовсе не лески, а духи, огоньками мерцающие внутри. Звонкая мелодия кото и сямисэна скрадывала гомон и крики, в которых Кёко, подслушивая, всё не оставляла надежды найти что-нибудь полезное для себя. А где-то вдалеке хором мяукали кошки – то не людская песнь, но завораживающая и прекрасная. На всякий случай, опасаясь каких-либо чар, Кёко заткнула уши, когда проходила мимо.

Несколько раз ей казалось, что она встретила по дороге настоящих людей, но стоило обойти их, как она понимала, что ошиблась: несмотря на лица, мужские или женские, действительно человечьи, у всех в прорезях кимоно и хакама торчали хвосты. А у одной прелестной госпожи с выбеленным круглым лицом и сложным бантом за спиной в покрытой воском причёске подёргивались серые ушки.

– Где я? Где я?! Почему я весь в шерсти?! Что ты сделала со мной, ведьма?!

Невозмутимо улыбаясь, она льнула боком к остромордому коту, лапы которого странно поджимались и пружинили, в то время как голова крутилась во все стороны. Глаза – большие-большие от страха, а одежды – с фамильными камонами и длинным шлейфом, символизирующим высокий ранг в сёгунате. Ещё до того, как Кёко подошла поближе и услышала, что щебечет над ним эта красивая госпожа, она поняла: точно так же, как все люди здесь на самом деле никакие не люди, так и некоторые коты здесь не совсем коты. Вернее, они не были ими раньше, пока не позволили заманить себя во дворец.

– Девять жизней есть у кошек, и все девять жизней мы теперь проведём с тобой вместе, – промурлыкала госпожа, продолжая тереться о бок новообращённого. – Отныне ты мой возлюбленный, хочешь ты того или нет. Переплетены наши хвосты, как души… Попытаешься это исправить – вырву твой вместе с позвоночником.

Он зашипел на неё, оскалил пасть и сам того испугался, а она звонко рассмеялась в ответ. Кёко резко подурнело. Она убедила себя в том, что это из-за паров, которыми тянуло из бамбуковой рощи, но всё же схватила Аояги покрепче и ускорила шаг. До самого сайдая[88], к которому ей таки пришлось спросить дорогу, чтобы не плутать до самой ночи, Кёко старалась больше не оглядываться: боялась увидеть, что где-то тут торгуют не только карасиками, но и человеческой плотью. На татами возле Странника, которого она нашла в боковой ложе по пурпурному кимоно, Кёко не села, а рухнула.

– Почему ты не разыскал меня утром, как обещал? – обиженно спросила Кёко, складывая зонт и отдавая его Аояги. Места для неё не осталось, поэтому ей пришлось пристроиться за Кёко на подмятый подол собственного косоде.

– Узнал, что такое «лежанка», – ответил он просто. – И сколько там котов. Побоялся, что если зайду туда, то задохнусь. Решил, ты сама меня отыщешь, и, как видишь, оказался прав.

– А что ты ешь?

Странник взглянул сначала на Кёко, а затем на шпажку в своей руке с налепленным на неё шариком мяса и недоуменно нахмурился, точно до вопроса Кёко даже не думал об этом. Жевать он всё же не перестал, пусть на его зубах при этом подозрительно похрустывало нечто, похожее на избыток соли.

– Без понятия. Вкуса ведь всё равно не чувствую. Но по консистенции напоминает печень трески, только в панировке.

– Фу! Лучше выплюнь.

– Не хочу. Меня угостили, это бесплатно.

И он продолжил есть.

Ложу им выделили хоть и скромную, но достойную: маленькая, чтобы только они в ней поместились, она располагалась на втором этаже прямо над партером, где рассаживали простолюдинов, чтобы смотреть на всё поверх их голов, не утруждаясь при этом задирать свою. Ещё и близко к сцене, но не слишком, – словом, самое то, чтобы держать всё под присмотром, даже озеро, на поверхности которого сцена и плавала, как кувшинка.

Конструкция выглядела совсем не похожей на обычный театр кабуки, в котором Кёко бывала прежде, но в то же время своеобразно повторяла его. Большая, прямоугольная, с какими-то бумажными декорациями, которые было не разглядеть, пока фонари над ними не зажгутся. С берегом её соединяло два деревянных моста-ханамити слева и справа, но сцена всё равно раскачивалась, будто ничем не была закреплена. Несмотря на близость лож к воде, жарко не было и серой ничуть не пахло. Вокруг узкой полоски каменистого берега рос только изумрудный бамбук, становясь невероятно высоким и непроходимым вдоль кромки, а потому не позволяя увидеть, что, кроме театра и праздничных улиц, ещё находится вокруг озера – горы ли там, звёзды ли там, или же совсем другой мир.

Оттуда же, откуда пришла Кёко, уже как раз стекались остальные гости. В Камиуре в честь Танабаты тоже нечто подобное устраивали, но никогда – таких масштабов, как на вершине кошачьей горы. Странник, насколько Кёко уж успела его изучить, и то с нетерпением ждал начала. Не совсем прилично вытянув перед собой ноги, он подёргивал одной, пока обгладывал свою шпажку. Его лакированный короб пристроился рядом, удобно загораживая их с Кёко от соседних рядов, проложенных низкой изгородью из того же бамбука и плоских подушек.

– Похоже, никто здесь не боится мононоке. Значит, императрица не стала предупреждать гостей, – поделилась наблюдениями Кёко, откинувшись назад. – И охраны никакой нет… У кошек вообще бывает охрана? Ни одного кота, который носил бы доспехи, не видела. И Мио, кстати, нигде нет тоже… Я попросила Аояги проследить за ней ночью, и, судя по всему, она до утра была в швейной мастерской. А тебе удалось что-нибудь узнать, учитель?

Поскольку Странник оставил все её комментарии без ответа, она перешла в наступление. Он как раз уже доел, а она устала пялиться на его грудь и безупречно чистое пурпурное кимоно, под которое так и хотелось просунуть руку – проверить, не вернулось ли ранение, не обманул ли он её тогда и не продолжает ли обманывать сейчас.

– Да, есть кое-что, – ответил Странник наконец, когда перестал отлеплять языком что-то с внутренней стороны своих зубов и морщиться. Он на Кёко почти не смотрел, выглядывал кого-то в партере, щуря глаза, сегодня кажущиеся Кёко особенно зелёными, прямо как растущий по сторонам бамбук. – Но не уверен, оно ли это.

– Посвятишь?

«Конечно нет», – догадалась она. От этого её тревога стократно возросла: она сама-то ничего важного так и не выяснила, проспала всю ночь, всё утро и даже день и теперь чувствовала себя рядом со Странником бесполезной. Наверное, именно этого он и добивался – держать её в стороне простым наблюдателем.

– Можешь не говорить мне Желание и Первопричину, – уступила в конце концов Кёко, стараясь не ёрзать на месте от предвкушения, чтобы не выглядеть ребёнком. – Но скажи, какой у нас план. У нас вообще есть план?

– Разумеется, есть. Он всегда один и тот же. – Странник обернулся к ней и улыбнулся широко, демонстрируя верхние и нижние клыки. – Давай смотреть спектакль.

Стоило ему это сказать, как спектакль действительно начался, хотя Кёко была уверена, что до него ещё целый час. Быть может, время в императорском дворце попросту шло так, как его ощущали кошки: светлая половина дня проносилась в мгновение ока, а затем началась долгая серебристая ночь. Серебрили её те самые звёзды, вдруг вспыхнувшие над озером одна за другой. Правда, сколько бы Кёко ни вглядывалась, она так и не нашла нигде ни луну, ни хотя бы её краешек или половинку. Пока голубые фонари в расписанной бумаге не зажглись над трибунами, по очереди оплывая и подсвечивая ряды, Кёко в принципе не видела ничего, кроме Млечного Пути, который, по преданиям, и был той парчой, что ткала звёздная принцесса. Или же звёздная кошка.

– Джун-сама идёт! Это Джун-сама!

Заслышав благоговейный шёпот со всех сторон, Кёко внезапно поняла: ночь опустилась, потому что пришла императрица кошек и привела её с собой.

Звуки стихли, даже шум рынка, – остался только шорох, который тянул за собой длинный, струящийся подол утикакэ, расшитый хрусталём. Его золото вспыхнуло в темноте на периферии зрения Кёко, как искра, и она тут же повернулась вместе с остальными, чтобы склониться перед Её Величеством. За ней шествовала свита из пяти приближённых кошек, но Мио среди них не было. Хотя это считалось неприличным, Кёко едва не свернула шею, чтобы рассмотреть императрицу как следует; то, как плавно и грациозно она поднимается по лестнице, чтобы занять место в своей богато украшенной, возвышающейся над всеми ложе.

То был больше не траурный цветок с многослойными лепестками или неподвижная красавица из мрамора, ставшая нетленной частью трона. То была женщина высокая – выше, чем Кёко её себе представляла, – и статная, с выдающимися изгибами, которые у жителей Идзанами было принято ровнять в прямую линию тугими поясами, а у кошек, очевидно, наоборот, подчёркивать. Лицо бесстрастное, белое и матовое, но вовсе не слой пудры, а её собственная кожа. Губы алые, как бутоны роз, пухлые и нежные. Каждый раз, как её чёрные кошачьи уши подёргивались, реагируя на поклоны подданных и слуг, золотые кольца в них позвякивали.

«Величественная», – шепнул детский восторг в Кёко.

«Обольстительная, как гейша», – произнесла женская, но светлая зависть.

«Гордая, непреступная, сильная. Эта сила стальная, как танто, спрятана в длинных мягких рукавах», – заметила наутро оммёдзи.

«Настоящая императрица кошек».

Как только она заняла своё место в ложе, что выступала над остальными и напоминала дно изящной шкатулки, обвязанной парчовыми лентами и хризантемами, весь зрительский зал наконец-то позволил себе вздохнуть. Тишина, однако, не разверзлась, а стала только звонче. В ней было хорошо слышно, как платформа на воде приходит в движение и разворачивается, усеянная вдруг вспыхнувшими жёлтыми огнями, настолько яркими, что на секунду у Кёко зарябило в глазах, и ей показалось, что снова наступил день. То была мавари-бутан – вращающаяся сцена, причуды которой в детстве поражали Кёко до глубины души. Каждый раз, когда она пробиралась по камиурским крышам на выступления разъезжих уличных трупп, она больше смотрела на декорации, нежели на игру актёров: на то, как из-за их спин восстают целые города, леса и горы и как они складываются обратно, а затем, всего лишь выворачиваясь наизнанку, являют совершенно новые дивные миры. Такая сцена позволяла актёрам без пауз и перерывов переходить от одного акта к другому, меняя место действия буквально по щелчку пальцев.

Вот и сейчас всего один поворот на воде – и вместо пустой платформы перед тесно рассевшимися зрителями возникли стены храма почти в натуральную величину: красные ворота, камфорные деревья, обвязанные симэнава, и маленький алтарь с бронзовым зеркалом. Всё из раскрашенной бумаги, но будто бы из дерева и камня. Крепкие, сияющие и такие натуральные, что у Кёко закололо от тоски по дому и даже по кагура где-то в подреберье.

А затем из-под пола вдруг вынырнул не человек и даже не кот, а кукла.

«Так это бунраку?» – удивилась и одновременно восхитилась Кёко. Кукольный театр! В Камиуре таких не ставили, обычно дедушка разыгрывал их для неё и сестёр, используя маленькие резные фигурки из сакаки, которые мастерил между заказами и ритуалами. Настоящих кукол, созданных специально для бунраку, Кёко никогда вживую не видела. Она знала, что обычно они высотою не больше половины кэна, но та, что появилась на сцене, была почти в человеческий рост. Лицо, нарисованное, тоже было совсем как настоящее. То, что это и вправду кукла, доказывал только «бряцк!» на каждом её шаге при повороте шарниров. И никаких кукловодов позади, которые обычно одевались в чёрное, чтобы казаться незаметными, – там действительно никого не было. Кукла двигалась сама собой, но Кёко, как более-менее опытный – теперь – оммёдзи, могла различить некоторую размытость её очертаний, словно её обволакивал туман. То явно были чары.

– Я, юная госпожа из семьи обедневших аристократов, смиренно принимаю судьбу, кою уготовила для меня дражайшая мачеха, а значит, и великая богиня, что молвит всеми материнскими устами! – принялась стенать, мечась по сцене вдоль декораций, кукла. – Теперь я невеста молодого врача, ибо он пусть и безобразен, но богат, а род мой и сёстры мои нуждаются в деньгах. Ах, быть мне всю жизнь несчастной, быть нелюбимою женой! Пережить бы только эту свадьбу… Ведь из-за непутёвого жениха мононоке теперь гонится за мной!

«Подождите-ка…»

Кёко даже при виде гигантского скелета не испытывала такого ужаса, как при виде неуклюжего и плохо поставленного танца, похожего на кагура, который несчастная кукла вдруг стала исполнять под трагичную и печальную мелодию бивы. Кимоно на ней было кораллово-розовое, парик – чёрный и короткий, и хотя других внешних сходств не было, Кёко была почти уверена, что…

– Пожалуйста, скажи мне, что это не я, – выдавила она, повернувшись к Страннику. – Скажи, что это просто совпадение!

– Ох, понимаешь, тут такое дело… Актёрская труппа сказала, что Когохэйка в восторге от таких историй. Вот я и решил поделиться с ними парочкой. – пожал Странник плечами не без улыбки. – Смотри-смотри, там целых три сказания будет! Первое называется «Юная госпожа и хитрый демон».

Клацая и лязгая петлями и креплениями, кукла прошествовала под мшистыми ветвями камфорного древа и упала на колени перед сочувственно охающими зрителями. Лицо её каким-то образом намокло, совершенно неподвижное, ибо деревянное, но в то же время необычайно выразительное с этими нарисованными треугольником бровками и мокрыми дорожками от слёз. Спустя мгновение на куклу обрушились куклы другие, вынырнувшие откуда-то из-под сцены; окружили её, завертели и принялись обряжать в свадебный наряд, петь и танцевать, рассказывая о том, какие ждут её страдания, ибо жених проклят и потому на неё скоро тоже обрушится проклятие. Огни, подвешенные в воздухе над сценой, гасли и мигали, имитируя сгущающиеся вместе с бедою тени. И декорации дрожали, пока их облетали лоскутки из лиловой ткани, как лепестки глициний, а мяукающий голос из-за сцены описывал и толкал сюжет:

– Вот и настал час свадьбы с проклятым женихом. Юная госпожа знала, что не успеет она связать себя узами брака, как отдаст свою жизнь мононоке, уже убившему до неё дюжину невест. Ах, трагедия! Ах, она обречена! Беспомощная рыбка в кошачьих коготках! Кто спасёт бедняжку?

– О Великий Странник! – пропел хор кукол из-за спины вновь плачущей («Почему она постоянно плачет?!») героини. – Великий Странник здесь!

– Я слышал, он красив…

– Я слышал, он щедр!

– Я слышала, он смел и храбр, как водяной дракон!

– Но он лис. Лис, лис, лис!

Кёко не могла сказать, от чего именно ей стало плохо: от не самого чистого пения – кошки совершенно не умели петь! – или же от того, что одну из кукол, в отличие от своей собственной, Кёко узнала сразу, как она появилась в зареве огней. Вся трибуна вздрогнула и заходила ходуном, тревожно шепчась о том, сможет ли Великий Странник спасти юную госпожу от «чёрной свадьбы». Кёко же судьба кукол совершенно не волновала, она-то знала, что всё с ними будет хорошо. Поэтому, вместо того чтобы смотреть, заслонилась рукавом, пытаясь избежать позора, и категорично затрясла головой, когда Странник за это недовольно ткнул её в бок. Лицо у неё уже и так горело, можно было даже готовить на том тамагояки. Пытаясь остудить его, Кёко обернулась на императорский балкон.

«Надо же, ей и вправду нравится», – заметила она с невольным облегчением. Бесстрастная императрица кошек и вправду оживала прямо на глазах. Сначала стали активнее двигаться её уши: вправо-влево, вверх и вниз, ловя звон бубенцов и музыку, поднимающуюся из воды. Спустя ещё несколько действий приподнялись тонкие, как нити, брови, и безупречно ровная линия красных губ сломалась, разомкнулась в букву «О», как у восхищённого ребёнка. Казалось, императрице то и дело приходилось напоминать себе, что она императрица, чтобы не свеситься с балкона: её тело порывалось вперёд, наклонялось, прежде чем она неохотно возвращала себя назад.

«Ладно, я справлюсь, я это вытерплю. Надо просто пережить ещё минут сорок, и всё… Вот бы мононоке пораньше на праздник явился, а!»

Но, как назло, мононоке являться будто бы и не планировал. Кёко глубоко вздохнула и усилием воли заставила себя отодвинуть рукав в сторону, когда кукла мононоке в виде гигантской бумажной жабы (наверное, нехватка материалов сказывалась) лопнула и сдулась под рукой кукольного Странника, у которого из-под повязанной жёлтой косынки почему-то торчали не просто острые уши, а целая звериная морда, ещё и с мехом чёрным, не рыжим. Главная героиня тут же упала перед ним на колени, её шарнирные колени громко стукнулись об пол.

– Прошу тебя, – взмолилась она, – забери меня отсюда! За всю жизнь я не видела никого сильнее тебя. Я тоже хочу стать оммёдзи! Я хочу странствовать с тобой! Быть такой же непобедимой, знаменитой и отважной. Прошу, Великий, скорее сделай меня своей… ученицей, гхм.

«Я сейчас его убью».

Этот спектакль хорошо напомнил Кёко, почему искусству нельзя верить. Правда, теперь она вдвойне не понимала, почему даймё Шин Такэда смотрел на любовные романы, посвящённые ему, сквозь пальцы. Слуги поговаривали, будто он даже имел парочку в своей коллекции… До чего свободомыслящий и бесстрашный человек! Вот если бы Кёко заполучила в своё распоряжение эту куклу, которая уже обрядилась на сцене в жёлтое кимоно и красные хакама, то точно бы её сожгла. Истории, которые рассказывал бунраку – точнее, которые Странник рассказал им, – разительно отличались от того, как всё обстояло на самом деле. Нет, они просто непростительно шли с ними вразрез!

– О Великий! Я не смогу жить более одна! – кричала кукла в жёлтом кимоно над куклой лисьей, баюкая её, сражённую мононоке, в своих руках. – В тебе вся моя любовь и все мои чаяния. Вернись ко мне, будь моим, со мной. Без тебя моему сердцу не для кого биться!

– Я никогда такого не говорила! – зашипела Кёко на сидящего рядом Странника.

– Это авторская интерпретация, они попросили добавить побольше романтики. Цыц, не придирайся!

Почему-то сцена с иллюзорной смертью Странника на руках Кёко шла сразу после их встречи с гашадакуро, но легче смотреть на неё от этого не стало.

«Смешали всё в одну кучу, чтобы сделать сюжет поинтереснее», – фыркнула про себя Кёко, стараясь не воспринимать всё всерьёз, даже если у неё от таких забав мурашки бежали по коже. По крайней мере, кукла Кёко больше не плясала кагура, что прежде делала каждые две минуты, и это вызвало некоторое облегчение. Зато…

– Почему моя кукла в каждом акте признаётся в любви твоей?! Почему не наоборот?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Спектакль длился долго. Пожалуй, дольше, чем Кёко могла вынести. Странник широко улыбался, безмерно довольный каждой разыгранной сценой, но порой аплодировал невпопад, запоздало, или вовсе тыкал вместо этого пальцем Кёко в бок, мимолётно гладил спину. Это невольно наводило на подозрения, что на самом деле он следил куда больше за ней, нежели за тем, что происходит на сцене, и улыбался вовсе не бунраку, а тому, как быстро выражения её лица сменяются с одного на другое.

На таких мероприятиях пристало сидеть спокойно и неподвижно, но Кёко без конца ёрзала. Когда второе сказание наконец-то завершилось, Страннику снова пришлось аплодировать за обоих, потому что Кёко боялась, что если разожмёт кулаки, то руки окажутся у него на шее и она его задушит. Вместо этого она незаметно обернулась назад. Жёлтые глаза императрицы горели в полумраке её ниши, вокруг них расходились очаровательные морщинки, какие появляются у женщин, только когда они безмерно счастливы или беззаботно веселы. То, что она тоже хлопала вышедшим на поклон куклам, тем самым удостоив их невероятной чести, которой порой не удостаивались живые актёры, говорило о многом. Кёко даже перестала хотеть, чтобы появился мононоке.

«Ну, по крайней мере, императрица смогла спокойно досмотреть спектакль… Вот только что теперь?»

За это время небо из тёмно-синего стало чёрным, и Млечный Путь на нём теперь напоминал разлитую дорожку молока, спускающуюся к горизонту.

«Один, два, три… десять… пятьдесят… сто…»

Кёко считала не звёзды, а котов вокруг. Наверняка не все пришли смотреть бунраку, кто-то остался на рынке или во дворце, но тем не менее нигде за всю историю не собиралось столько кошек, сколько было сегодня здесь. А значит, мононоке обязан появиться. Чего же он ждёт?

– Смотри, – шепнул вдруг Странник.

Кёко, прежде чем послушно посмотреть, рефлекторно схватилась за край офуда, торчащий у неё из-за пояса. Но там, на краю сцены, куда указывал Странник, оказался вовсе не мононоке, а Мио в своём чёрном хаори с молочно-белой тесьмой. Как и все кукловоды-коты, наконец-то показавшиеся из-под пола и вышедшие к зрителям, она тоже кланялась вместе с труппой, заложив руки за спину.

– Хранительнице Высочайшего ларца не пристало участвовать в бунраку, – сказал Странник. – И её не было на репетиции.

«Тогда откуда и зачем она там?» – услышала Кёко в его тоне закономерный вопрос.

Сцена вдруг снова начала вращаться. Замок даймё из выкрашенной в камень бумаги вздрогнул, труппа покачнулась вслед за ним от неожиданности, ойкнула, сцепляясь друг с другом хвостами, чтобы не свалиться в воду. Только Мио удержалась на лапах ровно. По гладкому безмятежному озеру прошлась опасная рябь, а вслед за ней раздался необычный звук – «бульк!», – будто кто-то с неё нырнул.

«Нет, не нырнул… – поняла Кёко спустя мгновение, когда с неба заморосило мелко, часто и промозгло. – А вынырнул».

И, огромный, взлетел со дна озера с такой силой, что поднял за собой гигантскую волну. То был не дождь, а высоко поднявшиеся, прежде чем обрушиться, ледяные брызги. Сцену театра вместе с завизжавшей труппой обдало волной и на несколько долгих секунд похоронило под зеркальной гладью, а зрительские ложи окатило как из ведра. Млечный Путь померк за алым полотном, и светлая шерсть сидящих в партере кошек тоже окрасилась в красный, ибо вода в озере перестала быть водой.

И стала кровью.

– Бежим, бежим скорее! Прячьтесь!

– Мононоке, мононоке!

Нет, всё-таки коты были прекрасно осведомлены о том, что должно произойти. По крайней мере, часть из них, которая тут же бросилась на подмогу к растерянным гостям, схватила их под лапы и поволокла под безопасные навесы подальше от сцены театра, которая опять всплыла на поверхность, но на этот раз с одной только Мио на ней. Мокрая, взъерошенная, та цеплялась за неё, деревянную, когтями, чтобы снова не упасть, а прямо перед зрителями на каменистом берегу возвышался необъятный чёрный кот с горящими жёлтыми глазами. Десять его хвостов разъярённо хлестали по кромке воды, и с неба закапало ещё сильнее.

– Кусанаги-но цуруги! – выдохнула Кёко, заметив в петле одного из них лакированные, перевязанные талисманами ножны.

Кайбё размахивал ими туда-сюда, как приманкой, и хотя Кёко понимала, что это она и есть, тело её инстинктивно дёрнулось вперёд. Смотрел кайбё, правда, не на неё, а на котов, разбегающихся из партера кто куда. Жёлтые глаза неистово вращались, будто он не знал, кого сожрать первым. Пасть с осколками-зубами полнилась пенистой слюной и щёлкала – клац, клац, клац! Издалека мононоке показался Кёко даже больше, чем был тогда в швейной мастерской. Или он действительно стал больше?

– Ты сидишь здесь, – наказал Странник, надавив Кёко на плечо двумя пальцами так, что она и не поняла, как упала обратно, едва приподнявшись на подушке. – Продолжай смотреть спектакль.

– Но там мой меч! Если талисманы порвутся…

Странник не дослушал и рванул вперёд.

Кажется, нападение кайбё не прошло для него бесследно. Странник извлёк урок и теперь двигался ещё быстрее. На секунду Кёко даже задохнулась в поднявшемся за ним ветре, когда он перепрыгнул поручни балкона и, оттолкнувшись от них, спикировал в партер. То, как он стукнул по коробу локтем, открыл его и вытащил оттуда меч, сам короб оставив с Кёко, она даже не заметила. Увидела Тоцука-но цуруги, уже когда он воссиял, а сам Странник оказался на каменистом берегу. Но разве он не говорил, что использует меч только в исключительных случаях, когда ничего другого не остаётся? Значит ли это, что…

«Он так и не сумел разгадать Первопричину и Желание мононоке!»

Ах. Как она сразу не догадалась?

Поверила. Слишком сильно в него поверила, как он сам о том просил. Отринула сомнения и очевидное «узнать за одну ночь всю историю мононоке невозможно», ведь для Великого Странника не бывает ничего невозможного. Позволила себе всю ночь и день проспать, положившись на него, хотя он буквально вчера умер – на самом деле умер! Не помогла, не последовала, не поддержала. Не перебрала тысячи имён в записях управляющего и не нашла следов. Подвела. То, что вина учителя – в равной степени вина ученицы.

«Думай сейчас. Думай! Что это такое?»

Брызги каким-то образом всё не заканчивались, холодная кровь, о которой упоминал Лазурь, до сих пор капала с неба вопреки тому, что само небо оставалось кристально чистым, чёрным, бархатным и звёздным. Кошки вокруг верещали, мононоке гудел и шипел, но у Кёко в ушах стоял лишь шёпот: «Не пей. Не ешь. Не мойся здесь». Хвосты и уши, остающиеся от жертв. Мио, потерявшая хозяина давным-давно и отомстившая за это. Превращение людей в котов и пожирание плоти… Только чёрные коты. Только во дворце императрицы («За Мио дух почему-то не последовал…»). Прятался в ларце в швейной мастерской. Несёт запах смерти вместо сырости и крови. Пик силы в Танабату…

«Почему? Почему? Почему?»

Почему ничего из этого не вяжется друг с другом?

Чем дольше она думала об этом, тем беспомощнее и глупее себя чувствовала. Приходилось то и дело моргать, чтобы промокшие в кровавом дожде ресницы не слипались. Даже если Странник тогда не умер в швейной мастерской, это вовсе не означало, что он не умрёт теперь. В конце концов, абсолютно бессмертных не бывает. Как, впрочем, и абсолютно невезучих… На сей раз Кёко должно было повезти.

– Аояги, помоги котам бежать, – приказала она своему сикигами. – Защищай их.

Затем прижалась коленями к ограждению ложи, перебралась через него и спрыгнула вниз, ещё дальше, чем Странник, почти через весь партер перелетела сразу на прибрежную кромку. Ноги её хорошо пружинили, отдохнувшие после долгого сна. Кёко чувствовала себя полной сил и, как бы ни убеждал её в обратном Странник, полностью здоровой. Коты разбегались, а мононоке урчал, довольный, будто бы смеялся, ловя их хвостами и забрасывая себе в пасть. Но снова только чёрных или, по крайней мере, с тёмной, сливающейся с ночью шерстью. Жертв он обвивал тугими кольцами, почти змеиными, и глотал, не жуя, а на Странника с Тоцука-но цуруги, от выпадов которого легко уворачивался, даже не смотрел. Жёлтые глаза аж закатывались от удовольствия, ложи тряслись, и праздник в честь Танабаты в императорском дворце превратился в оживший ночной кошмар для всех котов, котят и кошек.

Сама императрица по-прежнему стояла на своём балконе, впивалась длинными когтями в поручни и смотрела вниз. Не столько сила воли и здравое решение, сколько коты из свиты удерживали её на месте, хватаясь за края утикакэ и затягивая назад. Если прислушаться, можно было разобрать их уговоры: «Великий Странник справится и сам!», «Её Величеству не пристало подвергать себя опасности!». Кёко и сама считала так же. В конце концов, это они оммёдзи.

И она, перебравшись через нижние ряды, ворохи подушек и клубки, дрожащие под ними, оказалась сначала у кромки воды, а затем по щиколотку в ней.

– Мио! Мио!

Бумажные фонари вокруг мигали, озеро бурлило, и мосты, соединявшие сцену с твёрдой землёй, разломились пополам ещё несколько минут назад, когда мононоке снёс их собой, сражаясь со Странником. Обломки дрейфовали на поверхности озера, и от этого сцену отнесло почти к самому его центру, так далеко, что не достать, не перепрыгнуть даже Кёко. Мио с трудом балансировала там на четвереньках, как настоящая кошка, хоть и в людском обличье, и не сразу, но вскинула голову на отчаянный зов Кёко. Странник же наконец-то привлёк внимание мононоке, отрубив ему один из десяти хвостов – правда, тот мгновенно отрос обратно, – и сияющее лезвие меча высекало искры, снова и снова встречаясь с кошачьими когтями.

– Первопричина и Желание! – крикнула Кёко через воду, утерев залитое кровью лицо рукавом и забравшись на то, что осталось от моста, чтобы оказаться к сцене хоть немного поближе. – Просто скажи, кем был мононоке, Мио!

Мио не отозвалась, хотя Кёко была уверена, что она её услышала. Из-за того, как всё вокруг плыло – и озеро, и сцена, и дождь, застывающий мерзкой коркой на губах, – Кёко несколько раз чуть не упала в воду, пока стояла там. Голова у неё кружилась, и берег позади кружился тоже: Странник и мононоке сцепились, круша и переворачивая верх дном зрительские ложи. Как и тогда с гашадакуро, Странник наносил точные, жалящие удары по чёрным лоснящимся бокам и скалящейся морде, но ему приходилось постоянно выходить из стойки и буквально кувыркаться по гальке, чтобы не оказаться рассечённым пополам. Хвосты кайбё хлестали по нему, земле и мечу, как плети. Кусанаги-но цуруги то и дело мелькал среди их хоровода, и сердце Кёко тревожно замирало на каждом взмахе, глаза следили за тем, как на рукояти развевается край уже отклеившейся бумаги…

– Смотри лучше за своим мечом, юная госпожа, – донёсся до неё голос Мио со сцены. – Талисманы на нём вот-вот порвутся.

Всё внутри Кёко заледенело, как река в кан-но ири. «Она знает?!» застучавшее в висках, быстро сменилось на: «Нельзя этого допустить!» Но не успела Кёко что-то предпринять, даже сойти с развалившегося моста обратно на берег, как мононоке вдруг отбросил Странника ударом лапы в грудь и проскочил у неё над головой. Нет, перелетел. Сцена с Мио опять чуть не ушла под воду, когда он приземлился на верхушку бумажных декораций. Гашадакуро – Рен – тоже оказался человекоподобным мононоке, но ещё ни у кого из них Кёко не видела настолько человеческой улыбки, как когда Мио оказалась прямо перед ним, как главная закуска на тарелке. У неё, маленькой и крошечной, утопающей в его маслянистой тени, не было и шанса.

– Прыгай, Мио!

Кёко не поняла, кто именно это выкрикнул – она, десятки других котов, с аханьем прильнувших к кромке воды и даже забывших от переживания за хранительницу о собственной безопасности, или же императрица, резко свесившаяся с балкона. Уши её дёрнулись, как и всё лицо, губы приоткрылись, и показались верхние и нижние клыки. Если до этого она ещё позволяла себя удерживать и держалась сама, то теперь, видимо, императорскому терпению пришёл конец. Всё, что заставило её опять заколебаться, – это сама Мио и её громкое, распевное:

– О прекрасная Когохэйка!

«Что она делает?!»

Сжимая в пальцах меч, Странник замер у черты, где встречались вода и камни. Даже с ним, божественным оружием, он бы превратился в лёгкую добычу, если бы нырнул. И ему, и всем остальным, включая Кёко, оставалось только смотреть, как медленно кайбё подбирается к выпрямившейся и повернувшейся к нему спиной хранительнице. Мио раскинула руки, будто ждала аплодисментов. С коротких кудрявых волос капала красная вода, чёрное хаори отяжелело, впитав её в себя, и рукава задрались до острых костлявых локтей.

– Когохэйка! – повторила она. – Я никогда не верила в звёздную кошку и лесного кота-охотника. Зачем они нужны, когда есть вы? Вы – путеводный свет, дарящий надежду, но я не заслуживаю греться в его лучах. Знайте же: я соврала. Я и вправду причастна к появлению мононоке. Однако ни одна моя мысль, ни одно моё действие не несло для вас угрозы или зла. Всё, что я делаю, всегда было для вас и ради вас. – Закрыв глаза в ответ на скрип, раздавшийся от сцены, когда мононоке прыгнул вперёд, Мио улыбнулась и шепнула: – Возьми меня, демон, и подавись мной. Даже так я буду навек принадлежать Джун-сама.

– Мио, нет!

Императрица сделала один невесомый шаг и беззвучно спустилась с балкона. Нарядное утикакэ, пошитое рукой хранительницы Высочайшего ларца, слетело. Под золотом, расшитым звёздами, оказался простой хлопок кимоно с хакама и их рыже-жёлтый цвет, почти как цвет одежд оммёдзи. Короткие пряди вокруг её лица встрепенулись, широкие косы упали за спину, золотые колечки в ушах и браслеты оповестили о грядущей буре мелодичным звоном. За спиною императрицы взвивался длинный чёрный хвост с пушистым и белым, как кисточка, кончиком. Кёко даже не знала, что он у неё есть.

Кёко, оказывается, вообще ничего не знала.

«Почему только чёрные коты?» – спросила она себя в который раз, а затем спросила и другое:

«Нет, не так… Почему только чёрные коты и Мио?»

Сцена на воде проломилась под веером из десяти хвостов и весом мононоке, слопавшего Мио целиком. Он затолкал её себе в рот вместе с сандалиями и затем, когда она окончательно скрылась там, безропотно отдавшаяся, сомкнул зубы и прошёлся по ним длинным языком. После мононоке оттолкнулся от обломков сцены, позволив ей окончательно затонуть, и от поднятой им волны окончательно рассыпались мосты. Кёко почувствовала, как доски расползаются у неё под ногами, и уже спустя секунду её по колени проглотила ледяная красная вода. Однако прежде, чем она забралась бы выше, Кёко всё же оттолкнулась. С одного бревна на другое, с бревна на ограждения, ставшие плотом… До берега она не допрыгнула, но хотя бы не промокла целиком. Выползла на камни в хакама, отяжелевших от воды и прилипших к замёрзшим бёдрам, и едва не упала, когда мононоке пронёсся мимо неё.

Теперь кайбё сражался сразу с двумя противниками: Странником, залившим весь берег лазурным сиянием Тоцука-но цуруги, и императрицей кошек, когти которой отрастили ещё с десяток сунов и сверкали, будто металлические. Если Странник – колол и жалил, то императрица – резала. Мононоке, вдруг заметила Кёко, на неё совсем не нападал, только уворачивался – главной жертвой он почему-то выбрал Странника. От этого пурпур переплёлся с чёрным мехом, и периодически между ними настырно протискивался жёлто-рыжий огонь. Все трое были настолько увлечены друг другом, что ими увлеклись и попрятавшиеся за ограждения коты: принялись выглядывать, шептаться, кто-то даже хлопал.

Но никто не замечал, как тлеют бумажные талисманы на Кусанаги-но цуруги.

Решив, что не дать вырваться на свободу ещё нескольким мононоке сейчас важнее, чем быть покорной ученицей, Кёко бросилась вперёд. Мононоке тогда как раз крутился меж опустевших зрительских балконов. Кёко быстро вскарабкалась по перилам одного из них, достаточно высоко, чтобы гигантский раздувшийся кот оказался прямо под ней. Он вращался, как юла, царапался, кусался и ревел, наскоками атакуя Странника и уворачиваясь от императрицы. Пасть его, несмотря на раны – глубокие борозды на рёбрах, – всё ещё скалилась в улыбке, а глаза светились ярче фонарей и звёзд. Несколько хвостов схватили императрицу за запястья, потянули на себя, но Кёко не могла помочь – десятый хвост, крепко держащий меч, как раз оказался перед ней.

«Сейчас!»

Кёко прыгнула, но, судя по всему, везение исчерпалось несколько минут назад, когда она не утонула: мононоке определённо её не видел, занятый императрицей, но вовремя отдёрнул хвост и повернулся задом. Вместо того чтобы схватиться за свой меч, повиснуть, выдернуть его и упасть на землю, побить себе лицо с коленями, но забрать своё, Кёко упала мононоке на спину.

«Ой!»

Массивная туша со вздыбленной угольно-чёрной шерстью, оказавшейся на ощупь как старая и засаленная овечья шкура, содрогнулась. Плоть с выпирающим из-под кожи хребтом и треугольными позвонками, похожими на драконьи гребни, вдруг сделалась мягкой и прогнулась под весом Кёко. Там, где за загривок крепко схватились её побелевшие пальцы, шкуру изнутри вдруг натянула маленькая кошачья лапка – «Проглоченные коты?! Они живые? Внутри него?!» – но тут же убралась назад. Тогда Кёко обхватила его ногами, как слишком большого и дикого коня, чтобы удержаться, и плоть под её икрами прогнулась тоже. Словно весь мононоке был слеплен не из тьмы, не из костей и мяса, а из глины и таял, меняя очертания, там, где Кёко его касалась, от тепла и её давления.

«Это не кайбё?»

Она не успела как следует обдумать это, потому что улыбающаяся морда с зубами-осколками вдруг неестественно перекрутилась на сто восемьдесят градусов и повернулась к Кёко. От смрада, который к её лицу принесло его дыхание, её замутило, а от свиста, с которым десять хвостов рассекли воздух, обрушиваясь сверху, заболели уши.

Не с первой попытки, но Кёко всё же ухватилась за десятый хвост. Спина её неистово горела: два хвоста хлестнули по ней и, кажется, рассекли до мяса, до самих позвонков, проделав дыры в жёлтом кимоно. Кёко вскрикнула, что-то потекло от затылка к пояснице, но пальцы, сжатые на лакированных ножнах, не отпустили. Тогда десятый хвост взлетел и швырнул её так далеко, что весь мир, подлунный он или же надлунный, на несколько мгновений обратился мешаниной красок.

– Держу!

Ещё бы немного, и она бы прочертила собой длинную полосу вдоль берега, ломая кости, но вместо неё это сделал Странник: грудью встретил её спину, поймав под руки. Вместе они вскопали гальку, отлетев туда, где тёмно-коричневый песок встречался с зеленью бамбука. Кёко было совсем не больно, Странник под ней оказался мягким и удобным, и, приподнявшись и повернувшись, она поняла, какой ценой: камни порвали пурпур кимоно, под ним наверняка вся его спина покрылась синяками. Он по-прежнему лежал под ней и прижимал её к себе, даже когда она села, а на вопрос, сильно ли ушибся, молча отвернулся и сплюнул кровь.

– А ты?

Она растерянно покачала головой и опустила глаза. Там, где длинные и исцарапанные пальцы Странника замком сцеплялись у неё на животе, лежали её собственные руки, переплетённые вокруг Кусанаги-но цуруги. Талисманы истончились, местами порванные и почерневшие, но не порвались, и от облегчения Кёко запрокинулась назад. Несколько капель поредевшего алого дождя упали ей на губы, приоткрывшиеся в тяжёлом вздохе, и скользнули внутрь, на кончик языка. На вкус горько-солёные, даже пересоленные. Ни намёка на медь или железо, и нёбо жжёт, как перец. Не будь этот дождь такого алого цвета, Кёко бы даже решила, что это…

– Не кровь, – прошептала она и резко села, но тут же пожалела об этом: спина её горела не меньше, чем рот. Мононоке и вправду сильно её рассёк. Наверное, именно из-за этого и того, как разрывалось и гудело его собственное тело, он не услышал, что она сказала, и не успел остановить её.

Кёко встала быстро и стремительно, оставив Странника лежать. Мононоке крутился вихрем у обломков моста, загнанный к воде императрицей, и хотя лезть между ними сейчас было сродни тому, чтобы соваться между охотничьим псом и кроличьей норой, Кёко это сделала. Взмахнула жёлтыми рукавами, ширмой отделила мононоке от остального мира, возникнув перед ним, и столкнулась со страшным порождением нос к носу.

– Ты не кайбё! – закричала Кёко что есть мочи прямо мононоке в его оскаленную пасть и вдруг увидела, как та, ещё мгновение назад брызжа во все стороны слюной, неожиданно сомкнулась. Это придало ей достаточно уверенности, чтобы закричать опять: – Ты даже не настоящий мононоке! Это всё фарс! Вылезай оттуда сейчас же, Мио!

«Почему ничего не сходится?» – спрашивала себя Кёко снова и снова.

«А потому что тут нечему сходиться», – наконец-то нашла она ответ.

Как невозможно собрать единую картину из осколков множества разрозненных мозаик, так и выдуманные факты, лишь случайно встретившиеся вместе, было невозможно соединить в одну историю.

Потому что никакой истории и не было. Не было ни преступления, ни мононоке, ни убийств.

Это было продолжение бунраку.

И, как самая правдоподобная кукла из всех, которые Кёко доводилось видеть, гигантский чёрный кот молча взирал на неё сверху вниз. Её руки, расставленные в стороны вместе с мечом, уже начали дрожать на весу, пока он всё стоял и стоял над ней без движения. Всё вокруг тоже замерло. По демонической морде невозможно было понять ничего, кроме того, что она перестала улыбаться. Были ли то сомнения, было ли то смирение или же то был страх, но зрачки в жёлтых глазах стянулись в нитку, а то, что отдалённо напоминало ноздри, раздулось. Кёко не оставила мононоке выбора, кроме как лопнуть изнутри и явить все свои тайны. Она знала, что права…

Но почему же тогда случилось не это, а совсем другое?

Бубенцы на кимоно Кёко неистово зазвенели, будто в них вселились духи. Лишь благодаря им она успела среагировать и выставить перед собою меч, отражая разящий выпад серповидных когтей. Кайбё, будь он настоящий или нет, сиганул с такой прытью, будто Кёко поманила его куском мяса, и сила удара пришлась прямо на лезвие Кусанаги-но цуруги. Окажись вместо него лицо Кёко, в которое кот метил изначально, её бы голова треснула от такого пополам.

«Не может быть… Я опять ошиблась?»

Странник вовремя подхватил её под руки сзади, пытаясь помочь устоять, и вместе они упали во второй раз, снова вскопали собою берег, отброшенные в бамбук. Кёко не чувствовала боли – на неё попросту не было времени. Пальцы сжимались на эфесе Кусанаги-но цуруги так крепко, что поломались ногти. Она не отпустила, даже когда летела кубарем, а, приземлившись, сразу посмотрела вниз, проверила… И увидела в красных лакированных ножнах отражение звёзд.

Вдоль берега разметались обрывки бумажных талисманов, порванных когтями. Ничего больше не закрывало его.

– Странник… – позвала надрывно Кёко, судорожно сглотнув.

Голос её дрогнул. Кусанаги-но цуруги тоже задрожал. Она инстинктивно выбросила вперёд руку, а затем скрепя сердце бросила и меч, когда он щёлкнул, обнажаясь сам по себе. Под гардой образовался предательский зазор, как дверь, чтобы выпустить то, что уже устало ждать.

Бамбук, проломленный их спинами, захрустел под поступью вскочившего Странника, тут же поднявшего Кёко за шкирку и дёрнувшего себе за спину, чтобы загородить от того, что сначала было матовым белёсым дымом, а затем за считаные секунды обрело уродливые формы пучеглазого, стоящего на задних лапах кабана.

Меч выпускал из себя облако за облаком.

Второе.

Третье.

Четвёртое.

– Ой-ёй, – выдавил вдруг мононоке-кайбё так же по-человечески, как улыбался всё это время. Только улыбка куда-то делась. Всё это время он стоял в стороне, таращась на меч, выпускавший на свободу мстительных духов, а затем десять его хвостов вдруг поджались, уши пригнулись к затылку, и он бросился в ложе верещащих котов. Но не на них, а к ним, чтобы забиться там под балконы и их обломки. – Извините! Извините! Мы не хотели, честное-честное слово!

– Что? – заморгала Кёко, окончательно перестав понимать, в чём она права, а в чём нет и какого ёкая тут вообще происходит.

Только Странник не выглядел застигнутым врасплох, будто он к худшему из худшего всегда готовился, действительно всё знал наперёд. Подхватил с песка ещё вибрирующий Кусанаги-но цуруги и выверенным движением спрятал его себе в бант под толстый слой оби, так, чтобы тот полностью исчез среди тканей и складок пурпурно-золочёных одежд. Затем Страник прочертил вокруг себя подошвой гэта круг, приняв защитную стойку, и выставил Тоцука-но цуруги, закрывая плоской стороной воссиявшего лезвия половину лица, а всю Кёко закрывая целиком – и мечом, и самим собой.

Ровно четыре девятых дня прошло с тех пор, как Нана запечатала расколотый меч, и потому теперь ровно четыре мононоке стояли перед ними и императрицей кошек, уже оказавшейся по левую от Кёко сторону. Она перебирала золотыми когтями воздух, будто от нетерпения. То, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказались вовсе никакие не когти, а тончайшие пластины, надетые поверх них, чтобы сделать те длиннее, твёрже, острее и смертоноснее. Промеж пальцев тянулись цепочки, а кольца, крепящиеся к верхним фалангам, соединялись широким браслетом на запястье, образуя перчатку. Будучи выше Кёко почти на голову, императрица при этом умудрялась быть совершенно бесшумной. Она пригнулась подобно хищному зверю перед прыжком и так же, по-звериному, зашипела. Зрачки сузились, похожие на тот медальон-инро, что бился о её шею поверх жёлто-рыжего кимоно; рот приоткрылся, слюна пеной собралась вокруг клыков. Взгляд её стал диким – не безумным, нет, но и не людским.

И невероятно довольным.

– Двое слева мои, – проурчала она. – Кашима и тэномэ.

«Как она так быстро распознала их Форму?! С первого взгляда! Наизусть всех знает?»

Но ещё быстрее императрица двигалась. Её когти вонзились под горло того, кого она назвала кашима – духом ронина, вернувшимся после смерти защищать своего господина. То был неприлично высокий мононоке-самурай с непропорционально широкими плечами и такими же непропорциональными глазами без радужки, ресниц и даже век («Должно быть, срезали…»). Старые доспехи, искорёженные жестокими битвами – одна из которых наверняка и стала для него последней, – покрывали мускулистое тело, но не могли сойтись у него на груди, ибо та была вывернута наизнанку. Рёбра, изогнутые наружу, напоминали зубцы крестьянских вил. Второй мононоке был ничем его не лучше – голое, обтянутое пепельно-белой кожей существо, бегающее на четвереньках; без глаз, безо рта и без каких-либо намёков на лицо, зато с шестью руками и с зубами на ладонях.

По иронии судьбы, Кёко и Страннику в придачу к демоническому кабану, конечно же, досталось нечто паукообразное, как тот мононоке, что выбрался из меча самым первым на ночлеге в лесу. Словно жизнь хотела, чтобы Кёко усвоила какой-то урок. Может быть, чтобы справилась с ним на сей раз сама?

Только ничего, что могло бы помочь ей с этим, у неё под рукой не было.

– Офуда, – шепнул Странник, не сводя с двоих оставленных для них мононоке ни взора, ни острия меча. – Где твои офуда? Ты взяла их?

– А ты?

– Почему ты спрашиваешь меня? Я же тебе это поручил! Доставай!

Кёко в ответ только смущённо загудела.

«Вот что бывает, когда не слушаешься учителя», – подумала она, глядя на размякшую за поясом бумагу с настолько расплывшимися после купания в озере иероглифами, что их даже прочесть было невозможно, не то что применить.

– Проклятие, – выругался Странник. Он сказал ещё несколько неприличных слов, когда тоже увидел состояние её офуда. – Тогда… Мой короб! Он остался в ложе и… Назад!

Кабан скорее был быком: подался вперёд и, выдохнув трещащий жар, понёсся на них. На бивни, что торчали у него из морды, людей можно было насаживать, как на копья, и эта участь миновала Кёко лишь благодаря Страннику, который в последнее мгновение оттолкнул её локтем. Собственное тело ей плохо подчинялось: напитавшиеся озёрной водой хакама стесняли ноги, а кимоно, мокрое от крови, – всё остальное. Кёко споткнулась, откатилась, жадно хватая ртом воздух от усталости. Взгляд судорожно искал короб Странника под обрушенными балконами – их ложа, как назло, пострадала сильнее всего. С мононоке, у которых невозможно определить ни Желание, ни Первопричину – только Форму, – Кёко дел ещё не имела. Там, на привале, Странник использовал офуда, чтобы просто отправить мононоке прочь к прошлому хозяину. Сработает ли это сейчас, если удастся добраться до его короба с запасами Наны? Или им придётся драться с мононоке до скончания веков?

Кёко мельком глянула на императрицу, гадая, как собирается победить мононоке она, будучи ёкаем, а не оммёдзи. И вдруг обнаружила, что существа с зубами на руках уже нет и в помине… Вообще нигде-нигде нет! Остался только самурай, вокруг которого императрица извивалась, гибкая, как пламя, уворачивалась от нодати – тяжёлого двуручного меча, похожего на яри.

«Как она смогла изгнать второго, не зная его истории?! Или если это не изгнание… то что тогда?»

Вскоре Кёко увидела. Странник перемахнул через кабана и, оказавшись над пауком, взмахнул Тоцука-но цуруги, а затем приземлился на колени и согнулся пополам. Меч выпал у него из рук и с лязгом ударился о торчащий камень.

– Странник! – ахнула Кёко, хотя даже не поняла, ранен он или нет и что случилось в ту секунду.

Мстительный дух перед ним пошёл рябью и неровными штрихами-полосами, словно лоскут ткани покромсали ножницами на несколько частей. Уродство паучьей морды не вызывало жалости, но Кёко вдруг прониклась ей, когда услышала, как громко, как мучительно и страшно он кричит, держась за горло. Так же, как лоскут, паук вдруг сложился пополам… А затем исчез. Кёко стало плохо, словно она стала свидетелем убийства. Она ни разу не видела воочию, как дедушка заключает мононоке в меч, но чтобы с ними делали такое, никогда не видела и не слышала тоже.

«Неестественно, неправильно, так не должно быть», – забилось где-то на уровне инстинктов, но Кёко не могла позволить себе переживать за это больше, чем за Странника.

Он ранил мононоке и убил его, но отчего-то выглядел так, будто ранил и чуть не убил самого себя.

– Ивару!

Странник обхватил пальцами собственную шею, как до этого за неё держался мононоке. Растёр, заскрёб, пытаясь протолкнуть застрявший в горле воздух внутрь или выдавить обратно. В какой-то момент его глаза так сильно закатились, что Кёко почти решила, что пришёл её черёд его ловить. Когда она, обхватив его покрытое испариной лицо, наконец-то смогла развернуть Странника к себе, то вдруг заметила: что-то изменилось… Сложно было сказать, что именно. Как будто рисунок кумадори раньше выглядел полнее. Разве он, подчёркивая его глаза, не расходился под нижними ресницами? Так или иначе, никаких лучей или вкраплений больше не было, и ещё несколько разводов отсутствовали тоже. Рисунок, знала твёрдо Кёко, несмываем, поэтому изменил его отнюдь не пот… Но, похоже, убийство мононоке.

– Всё хорошо, – выдавил Странник, отдышавшись. Он повторил это «хорошо» несколько раз, явно не Кёко пытаясь утешить, а самого себя. – Ещё двадцать четыре вместо двадцати трёх… Двадцать четыре, всё нормально…

– Что? О чём ты говоришь?

Рёв демонического кабана заглушил не только её слова, но даже мысли. Они со Странником напрочь о нём забыли, держась друг за друга, и всё, что успели, – это повернуться. Галька и камни разлетались: вспахивая их бивнями, кабан бросился на Кёко и Странника. Восемь вытаращенных алых глаз и восемь рваных ран на загривке, оставленных, должно быть, ещё при жизни. Сквозь них проглядывались кости, между ними капала дегтярная кровь. Кёко сомневалась, что этот мононоке был когда-то человеком: однажды она нашла в архивах дома записи, как мстительным духом стал белый олень, взращённый при храме и провозглашённый жрецами сосудом для местного ками, но убитый охотником, покусившимся на дорогую шкуру…

Эх, будь у Кёко такая возможность, она бы с радостью разузнала историю кабана!

«Интересная ведь, должно быть…»

Опомнившись, Кёко только Странника за руку схватить успела и дёрнула их обоих вбок, пытаясь уйти от столкновения.

Огненные полы кимоно раскрылись между ними, как завеса. Чёрные косы хлестнули Кёко по щекам, когда императрица выставила когти между её лицом и бивнями, не дав одному напороться на другое. Затем солнечно-рыжий рукав вдруг удлинился вместе с цепочкой на золотом браслете. И то и другое обвилось вокруг морды кабана, и, дёрнув на себя, императрица развернула его в шаге от Кёко со Странником, подпрыгнула и столкнула кабана с неповоротливым мононоке-самураем, с которым сражалась прежде и который потому преследовал её.

– Позволь ей. – Странник удержал Кёко, схватив за руку, когда та уже собиралась стиснуть зубы и, превозмогая боль, хоть как-то, хоть с ножнами вместо меча или одним из пяти его осколков броситься императрице на подмогу. – Посмотри… Ей и вправду нравится. Мио не зря старалась.

Спрашивать в очередной раз, о чём он говорит, Кёко не стала уже из принципа. Только сжала губы и, проследив за снисходительным взглядом Странника, обессиленно сидящего у сломанных стеблей бамбука, тоже обратилась к лавирующей между двумя мононоке императрице. Теперь ей приходилось иметь дело сразу с обоими, но, казалось, она и впрямь была не против. Будто не ощущая веса собственного тела, она мягко и игриво, в танце из когтей, бивней и двуручного меча, уклонялась от любой атаки, а затем бросалась и вгрызалась чуть ли не зубами. Полосовала, рассекала и кромсала. Схватила мёртвого самурая за руку, потянула и вырвала её, как нитку из плаща. Сделала то же самое с одним из бивней, а потом и с кабаньей головой. Кимоно императрицы при этом даже не испачкалось, а аристократическая бледность не разбавилась розовизной. Все коты повысовывались из-под завалов, любопытные, чтобы тоже посмотреть, как падает сначала один мононоке, а потом второй.

Пронзённые дюжину раз золотыми когтями, оба, истошно вопя, исчезли, как паук от меча Странника.

– Что вы сделали? Что вы с ними сделали?!

Кёко не имела права спрашивать такое, но молчать больше не могла. В глазах её, должно быть, читались одновременно и ужас, и восторг. Императрица улыбнулась ей добрее, чем должна была, услыхав такое, и даже слегка наклонилась вниз. Кёко по-прежнему сидела на земле подле Странника, держась за его плечо и держа его. Ни он, ни она не находили сил подняться.

– Ты видишь такое впервые, девочка в жёлтом? – спросила императрица, и Кёко кивнула. Над её лицом всё ещё клубился пар, который она, раскалённый, выдыхала между губ, как дым от кисэру. Грудь вздымалась высоко и часто опускалась. Удивительно, как в таком тесном оби, с растрёпанными косами, после всего императрица могла говорить так ровно и вообще дышать. – Существует не один и не два, а целых три способа избавиться от мононоке. Для первых двух – изгнания и упокоения – требуются Форма, Первопричина и Желание, а для третьего – лишь оружие. Пронзаешь, и, в общем-то, всё. Способ для трусов или слабаков. К сожалению, в текущих условиях мне пришлось самой стать слабой, использовать его и уничтожить эти три несчастные души, тем самым лишив их шанса на перерождение. Ну-ну, не смотри на меня так, девочка в жёлтом… Я ведь сказала, что «к сожалению». Ёкаи презирают этот способ так же, как люди.

– Люди вообще не используют его! – возразила Кёко, содрогнувшись от того, как небрежно всё это прозвучало: и третий способ, и упоминание про три несчастные души, и даже «к сожалению», которым императрица так кичилась, будто это было достойное оправдание.

Уничтожить душу. Лишить шанса на перерождение. Это ведь хуже, чем убийство! Дедушка упоминал об этом лишь однажды, много лет назад, когда Кёко и Хосокава вместе постигали основы оммёдо и вопросы «А почему? А что ещё? А здесь?» звучали каждую минуту. Убийство духа – запретное искусство… Нет, даже не искусство. Преступление. Кёко бы даже в пору отчаяния задуматься о нём не посмела! Немудрено, что Страннику теперь так плохо и он, сгорбив спину, сидит, покачиваясь. Почему же, однако, императрице настолько хорошо? Она чувствовала себя явно лучше, чем следовало бы чувствовать себя тому, кто так беззаботно и играючи сломал три человеческие судьбы. Впрочем, не было ли наглостью для Кёко жаловаться? Их со Странником спасли. Они бы в любом случае не смогли изгнать мононоке по-другому, не выпустив их в открытый мир и не вернув ничего не подозревающим владельцам, а значит… То был единственный выбор.

– Не используют, говоришь? – ухмыльнулась императрица, и Кёко снова вскинула голову. – Скажи это Сасаки, одной из пяти семей оммёдзи. Не поэтому ли ты, Странник, отобрал у них Тоцука-но цуруги? Верное решение.

Кёко осеклась, бросила на Странника испытующий взгляд, но тот ничем себя не выдал. Не сказал, что это вовсе не он выкрал меч, а Ёримаса Хакуро, её дед. И то, что делали с мечом до него Сасаки, не прокомментировал тоже.

«Значит, дедушка знал, что кто-то из благороднейших семейств совершает такие злодеяния?..»

…И не смог выдержать этого позора, пятнающего честь всех досточтимых оммёдзи и оскверняющего божественное оружие Идзанами. Так ли было дело? Или Кёко снова чего-то не знает? Почему, почему самый близкий её человек, так яростно ненавидящий ложь, одной лишь ложью её окружал? Есть ли вообще хоть толика правды в том, что Кёко знает о мире?

– Джун-сама! Наша спасительница Джун-сама!

– Ах, как хороша, как прекрасна наша Джун-сама!

– Сама звёздная кошка и кот-охотник не годятся ей в подмётки! Да что там… Даже Великому оммёдзи с нею не сравниться! Ты только посмотри на этого жалкого лиса в обнимку с девочкой в жёлтом.

Кёко очнулась, когда коты, обступившие свою Когохэйку со всех сторон, мурлычущие и осыпающие её ниоткуда взявшимися лепестками хризантем, вдруг заговорили о них со Странником. Но он даже бровью не повёл и ничуть не оскорбился. Даже наоборот, Кёко с удивлением обнаружила, что он улыбается и уже успел подняться на ноги. Императрица же облизывала длинные золотые когти – красный дождь, наконец-то переставший капать с неба, покрыл их странным сахарным налётом.

– М-м, – промычала она. – Переперчили.

Пока тот не растаял на зачарованной Наной одежде, Кёко поднесла к лицу рукав, высунула язык и тоже лизнула корку, чтобы попытаться распробовать ещё раз.

Горечь, перец, соль…

– Так это акамисо?

Соус из красных бобов.

Странник ухмыльнулся, но сам облизывать пальцы не стал. Всё равно вкуса не чувствовал, и слава богам: этот соус был таким мерзким, что Кёко бы его при других обстоятельствах и не узнала бы. Очевидно, туда слишком много саке или кунжутного масла добавили, а может, и лимона, чтобы сделать консистенцию более жидкой и напрочь лишить её всякого запаха, а заодно не дать соусу застыть слишком быстро и сделаться похожим на глянцевую тёмно-бордовую кровь. Теперь вся картина – наконец-то – и вправду собралась воедино, прямо как кошки, стремительно выбирающиеся из-под завалов и стягивающиеся в партер. Никто из них больше не страшился гигантского чёрного кота с жёлтыми глазами и осколками вместо зубов, хотя тот, протиснувшись, стоял с ними в одном ряду. Только Кёко инстинктивно отшатнулась, но Странник мягко прижал к своему боку, и Кёко, слишком изнеможённая, даже не стала вырываться, хотя очень хотелось. И вырваться, и ударить, даже не наотмашь, а прямо в лоб прицельно, воздать по заслугам за все игры и враньё.

– Я была права, – выдохнула Кёко. – Фарс.

Кайбё словно её услышал, и это сработало как заклятие. Он закатил глаза, забурлил, морда его растянулась и истончилась. Прямо из пасти, из-под искусственной шкуры и слоя кошачьего колдовства стали один за другим выпрыгивать все проглоченные коты. Один, второй, третий… Пока они всей толпой высвобождались, у Кёко как раз появилось немного времени, чтобы поорать.

– Вот какой спектакль ты на самом деле пришёл ставить и смотреть! Ты им всё это время подыгрывал, не так ли? Я понимаю, кошки чокнутые, но ты-то, лис, куда?! – вопила она на Странника, позволив себе забыть, кто здесь ученица, а кто учитель. Тот не только не останавливал её, но и даже муками совести не терзался, судя по тому, как вместо извинений прищёлкнул языком и принялся распутывать её волосы на макушке, мол, она похожа сейчас на «злое гнездо и из-за этого её невозможно воспринимать всерьёз». – Ты осквернил Тоцука-но цуруги! То божественное орудие, дарованное людям самой Идзанами-но микото, а не сэнко ханаби[89], чтобы гоняться с ним наперевес за этими оболтусами! Почему ты сразу не сказал, что никакого мононоке в кошачьем дворце нет и в помине? Ты должен был сказать!

– Хм, странно. Ты точно внучка своего деда? Такая скучная. – Странник изобразил разочарованный зевок, наконец-то оставив её волосы в покое. После него те запутались ещё сильнее, и теперь Кёко не видела его лица, потому что чёлка превратилась в сплошной колтун. – Ладно, чтобы ты не дулась на меня, как рыба-фугу, я скажу: я понял, что никакого мононоке нет, уже под утро, когда всю ночь без толку по замку пролазал, а потом наткнулся на этих незадачливых актёров и увидел, как они пытались в какой-то ящик влезть. Только чёрные коты, потому что тогда шкурка не просвечивает. – Он махнул рукой на целую, уже выбравшуюся из пузыря гурьбу. – В Танабату привели, потому что любимый праздник их императрицы, для которой всё и затевалось. И что значит, я тебе не говорил?! Я ведь сказал, что сказания три будет! Это оно, третье, о дворце императрицы кошек, и есть.

Странник снова ощерился, деловито сложил руки на груди, но Кёко, невзирая на все объяснения, продолжила кукситься. От всей этой кошачьей чехарды с перевоплощениями и интригами у неё уже голова шла кругом. Оглянувшись и мельком пересчитав радостно машущие хвосты гостей и бывших зрителей, Кёко уже даже не сомневалась, что как минимум половина из них тоже была в курсе грандиозной постановки. Как по щёлчку, они замолкли, когда вдруг поняли, что императрица до сих пор тиха, не радуется и не хвалит их. Та дюжина, что несла за представление ответственность и уже покинула свою марионетку, тут же пала ниц. Лишь Кёко и Странник стояли прямо и осмеливались смотреть в бесстрастное, бледное лицо Джун-сама, выжидая, как и когда оно изменится. Именно с таким лицом она восседала на своём троне, когда они пришли, и, должно быть, все двадцать лет до этого.

«И печальнее женщины не видел белый свет…»

И не видел он женщины счастливее, когда она вдруг рассмеялась.

– Не спрашивай, – шепнул Странник украдкой, когда Кёко покосилась на него недоуменно. – Это кошки. Умом их не понять.

– Ох, мои милые! Ох, какие же вы затейники! Ну и удивили вы меня, – залепетала восторженно императрица, обмахивая проступивший на щеках карминовый румянец жёлто-рыжим рукавом. Кёко почувствовала, как весь партер за её спиной вздохнул от облегчения, и невольно вздохнула вместе с ним. – Мио, моя Мио… Это ведь ты всё придумала, я права?

– Я, Когохэйка.

Кёко пропустила момент, как та выпрыгнула из кайбё, оставшегося лежать среди обломков бесполезной и полой шкуркой, пошитой из лоскутов старой ткани, выкрашенной углём. Так же ловко, как она провернула свою авантюру, Мио успела подобрать золотое, вышитое хрусталём и жемчугом утикакэ и, поклонившись, вежливо помогла Когохэйке его надеть, пока та посмеивалась.

– Мне понравилось всё, начиная с того, как вы готовились целый год, чтобы заставить меня поверить в существование мононоке, и заканчивая тем, что даже великого оммёдзи с ученицей привели ради меня. Ох, а ваш костюм! Ох, а первые два сказания! Они были бесподобны, – принялась как ни в чём не бывало хвалить императрица, расправляя рукава и разглаживая складки на одежде, будто бы и вправду обычный театр обсуждала. И смеялась, и смеялась, как все подданные дворца годами о том мечтали… Даже когда вдруг сказала: – Правда, то, что ещё четыре мононоке появились, на сей раз настоящие, – это было чересчур. За это, хоть ваша затея и удалась на славу, наказать мне вас всё-таки придётся.

Кёко не должна была злорадствовать, но ей пришлось стянуть в тонкую линию губы, чтобы случайно не улыбнуться. Если бы её попросили назвать вещь, которая понравилась ей на кошачьей Танабате больше всего, то она бы назвала уши Мио, загнувшиеся в тот момент к макушке, или её вздрогнувшие плечи. Это был невидимый бальзам на изодранную спину Кёко. Та до сих пор болела.

Настроение в партере тоже переменилось. Воздух, который гости и коты-актёры вдохнули и выдохнули тогда от радости, был набран обратно в лёгкие.

– Это… это не было предусмотрено сценарием! – жалобно замяукали они, прячась друг за дружку. – Это вышло случайно! Мы не знали, что меч проклят, сам Странник разрешил его использовать как реквизит!

Кёко мысленно зашипела на него за то, что он позволил себе её фамильной реликвией без спросу распоряжаться. Но Странник и сам возмутился:

– Вы обещали вернуть его в обмен на моё сотрудничество. Не могу сказать, что я согласился участвовать, потому что угрозы побоялся, а не потому что мне понравилась затея, гхм, но печати должны были оставаться невредимыми. При всём уважении к искусному владению Джун-сама мастерством оммёдо, из-за вашего небрежного отношения кровь могла пролиться настоящая, не соус…

– Простите, простите! – проурчал один из труппы, и другой пихнул его в плечо. – Мы изначально забрали меч просто для того, чтобы оммёдзи не ушли… Это Мио нам так сказала! Это она талисманы чем-то там подпалила, а потом напала на девочку в жёлтом!

– Тише ты, тише! У нас не принято своих сдавать, дурак!

«Ах, Мио…»

Кёко уже даже не удивилась. Вот откуда в надутой марионетке такая злоба тогда проснулась, когда Кёко возникнуть перед её мордой посмела и чуть не сорвала третье сказание. В отместку та сорвала её талисманы. От хранительницы Высочайшего ларца меньшего ждать не стоило.

Кёко посмотрела на Мио в упор, тем самым бесстрашно бросая ей новый вызов, но на сей раз в ответ даже взгляд её не встретила. От холодной решительности, которая морозными волнами всегда расходилась от Мио, не осталось и следа. Быть может, потому что она уже сделала то, что считала нужным, исполнила долг, который сама на себя возложила, и не было для неё ничего важнее императрицы и её довольства. Следовательно, ничто другое её не волновало более.

Поэтому Мио всё-таки ожила и подняла голову вверх, лишь когда императрица велела ей:

– Отвечай, Мио. Тебе есть что сказать? Ты осознанно подвергла оммёдзи и моих гостей опасности?

– Спектакль должен был продолжаться, – произнесла она, хоть и не сразу. Сначала опустилась на колени перед императрицей и приняла позу, в какую садились, когда знали, что сегодня исполнится смертный приговор, и собирались свершить его сами. – Третье сказание не могло оборваться прямо во время кульминации. Оммёдо ведь делает вас такой счастливой, Когохэйка… Мононоке и сражения с ними… Снова увидеть вас такой – это всё, чего я хотела. Кошки никогда не лгут, и поэтому я не лгала тоже. Я всё рассчитала, всё предусмотрела, чтобы никто из рода нашего не пострадал…

– Но не беда, если бы пострадали мы, не так ли? Нас, каких-то там оммёдзи, можно и убить?

Императрица молчала, и потому все молчали тоже, но не Кёко. Она и не собиралась встревать, но слова кололи язык, как её со вчерашнего дня кололо воспоминание о красном пятне на заветном пурпуре и не бьющемся лисьем сердце. О том, что она сама несколько раз чуть не рассталась с жизнью за эти два дня, Кёко уже даже не упоминала.

В почти детском лице Мио – безусловная преданность, обманчивая мягкость её прошлого хозяина, которому это лицо принадлежало… Но в разноцветных глазах – отражение когтей, которыми она была готова вонзиться в любого, кто не был им или её императрицей.

– Только если бы это заставило Джун-саму смеяться, – ответила Мио спокойно, и Кёко даже не сомневалась: она совершенно не преувеличивает и не врёт. – Людская жизнь ничто по сравнению с кошачьей. Я бы убила всех людей, если бы это помогло унять боль моей госпожи или вернуло ей её котёнка.

Бубенцы на кимоно Кёко зазвенели.

«Так это они звенели из-за Мио? И тот ужасный запах, словно смерть в лицо дыхнула… Кайбё, готовая и желающая убивать ради своей госпожи», – поняла Кёко, а потом вспомнила, что сказал Странник: «Умом кошек не понять».

И всё-таки Кёко пыталась. Она бегло осмотрела котов-виновников, сбившихся в одну чёрную тучу за спиной Мио, и заметила, что у каждого чего-то да недостаёт: у кого кончиков ушей, у кого целого хвоста… У кота постарше, с седой мордой, и вовсе отсутствовала передняя лапа. Кёко тут же воскресила в памяти, как Лазурь описывал места происшествий, то, что находили вместо жертв.

«Они добровольно с частями тела расставались? – осознала вдруг она. – Чтобы убедить всех в существовании мононоке? И императрицу… Какое же то безрассудство!»

«И какая же великая любовь».

Кёко никогда не видела у людей такого взгляда, как тот, которым коты взирали на свою Джун-сама. Разом весь берег, весь партер, все кошки, стоящие на обломках лож, от самого пухлого комочка до старого кота, покрытого шрамами вдоль тела, тоже преклонили перед ней колени и опустили уши. В этом жесте – их душа, распахнутая и обнажённая, как нижнее платье кимоно и плоть без кожи. Такое людям никогда не заслужить, не выпросить, не ощутить даже – на такую любовь способны лишь животные. Здесь и вправду бессилен ум. Кёко могла лишь предполагать, что чувствует нечто похожее, только когда думала о своей семье.

Императрица сделала пару шагов вперёд, и озеро, вернувшее себе бирюзовый цвет, через зеркало которого шёлковой нитью вился Млечный Путь, заколыхалось в такт.

– Милая Мио, – вздохнула Джун-сама над ней. – Преданная Мио, отважная Мио… Я так благодарна тебе. Такой хранительницы Высочайшего ларца, такой слуги и днём с огнём не сыщешь! – сказала она, и Мио замурлыкала в ответ, прильнула щекой к раскрытой ладони и золотому рукаву утикакэ, который сама пошила, носом потёрлась о ткань и выглядывающие из-под неё пальцы. – Но я не твой хозяин. Понимаешь?

В тоне императрицы – ни ноты упрёка, в её любящем светлом лице – ни намёка на гнев или жалость. Но этого было достаточно, чтобы Мио устыдилась, чего Кёко за ней ни разу не замечала. Нижняя часть спины её задрожала мелко, будто она пыталась вилять хвостом, которого не было. Разноцветные глаза раскрылись широко, приоткрылся острозубый рот, и Мио резко опустила голову, признавая вину, даже если не искренне.

– Не уверена, что понимаю… Разве вы не рады? – промяукала Мио растерянно. – Разве вы не сказали, что вам понравилось?

– Рада. Понравилось, – кивнула императрица. – Я не о том, я не о спектакле. Нельзя относиться к людям так, как ты сказала. Более ценной жизни, чем кошачья, нет. И более ценной нет, чем человеческая. Жизнь есть жизнь, её нельзя сравнить или измерить.

– Однако вы сами сказали мне убить их! Тех людей, из-за которых умер мой хозяин, – воскликнула Мио исступлённо, и Странник с Кёко переглянулись. – Мне правда легче тогда стало. Разве это не значит, что все люди…

– А твой хозяин? – спросила императрица, не дослушав. – Тот что, не был человеком? Или, думаешь, он один такой особенный? И ни у кого из присутствующих здесь не было хозяев не менее достойных? – И она оглядела всех котов. Кто-то закивал яростно, забормотал о своём прошлом хозяине или даже нынешнем, которого покинул ненадолго только ради того, чтобы на кошачью гору в Танабату явиться. – Видишь. Я снова улыбнулась впервые за столько лет лишь благодаря тебе, Мио… Но впервые же я чувствую вину перед нашими гостями. Придётся тебе понести наказание и за это тоже. Вам всем.

Кольцо из бакэнэко и нэкомата, и без того плотно обступивших Кёко со Странником, сделалось ещё у́же и теснее, и до Кёко неожиданно дошло: говоря о наказании, императрица обращается и к ним двоим тоже.