В замке даймё Кёко уже доводилось видеть, как алый цвет поглощает пурпур, но ещё ни разу до этого пурпур не растворялся в том целиком.

«Кровь, кровь, кровь. Откуда столько крови? Как её остановить?!»

Жизнь Странника хлестала сквозь пальцы Кёко на пол и покидала его, сколько бы она ни зажимала рану. Возможно, потому что было слишком поздно: прежде чем Кёко смогла хотя бы добраться до него, ей пришлось отразить с десяток ударов обсидиановых когтей, защищаясь обмотанными ножнами Кусанаги-но цуруги. Как раз к десятому удару талисманы на нём затрещали, крепкие благодаря чарам Наны, но не вечные. Порезы на них едва не заставили всё колдовство и расписанные иероглифами листки облететь. Кёко и её меч держались из последних сил.

Несмотря на вихрь разноцветных тканей, древесной стружки от разломанной мебели и багряных брызг, она хорошо разглядела мононоке. То был не кот, но гигантский кошачий зверь. Смоляная шерсть дыбилась на его боках, и все кошки императорского двора, которых мононоке поглотил когда-либо раньше, словно рвались наружу: тело его выглядело подвижным и каким-то жидким, ходило ходуном и постоянно меняло свою форму. Морда напоминала маску из кости, как если взять кошачий череп и содрать с него всю кожу. Там горело два жёлтых глаза со зрачками настолько тонкими, что их было невозможно разглядеть. Отсутствие зрачков, впрочем, хорошо компенсировала видимость зубов – каскад осколков и гвоздей, собранных в неестественно широкую, человекоподобную улыбку. Но гораздо больше Кёко ужаснуло количество хвостов. Их было десять.

«Чем больше хвостов, тем больше сила».

Кёко уже не помнила, откуда это знала: из книг, из случайных откровений Странника или же от дедушки, – но отчего-то не сомневалась, что такое количество хвостов даже по меркам мононоке ненормально, ведь у ёкаев, будь то нэкомата или кицунэ, никогда в природе не насчитывалось больше девяти. Что же это за Форма, превосходящая их всех?..

В рыке мононоке смешался рык тигриный, шипение кота и визги его жертв, но звук того, как Странник проламывает спиною шкаф, показался Кёко намного громче. Едва сняв его с когтей и швырнув в тансу, мононоке снова бросился в атаку, и Кёко едва успела выставить перед собою меч. Никто им не помог: кошки, пугливые создания, бросились врассыпную, и даже Мио лишь скалилась из угла, покрывшись шерстью на человеческих руках, но совсем не по-человечески выгнувшись дугою. Уже спустя несколько минут у Кёко перед лицом взвилась первая отклеившаяся лента исписанной сигилами бумаги. Мысль о том, что ещё немного – и все талисманы полностью спадут, застучала в голове, перебиваясь судорожным и уже почти знакомым: «Держись, держись, держись!»

Её взгляд панически метался от шкафа к шкафу, от ларца к оцепеневшей Мио, от неё – к Страннику, погребённому в завалах под тансу, а затем к костяной морде с горящими глазами, которая с каждой секундой всё больше заслоняла ей обзор и становилась ближе. Мононоке давил, давил на меч, схватившись за него зубами, и Кёко в конце концов не выдержала, упала на спину. Ещё бы немного – и пол под ней, распластанной, пошёл бы мириадами трещин, как и она сама. Мононоке навалился на неё всем весом, расставив лапы по бокам от её головы. Будь он чуть умнее, то просто бы взмахнул одной из них, и никакой бы головы у Кёко не осталось вовсе.

Или дело было совсем не в том, насколько он умён?

– Я приду.

Его дыхание было зловонным и горячим. Десять тонких, как плети, хвостов хлестали по столам, переворачивая и рассекая мебель. Жёлтые глаза вглядывались в неё, а она вглядывалась в них. Мононоке сжимал челюсти на обмотанном мече, и Кёко тоже невольно стискивала зубы. Он шипел ей прямо в ухо, пока ей на губы капала его вспененная красная слюна:

– Я приду и съем всех кошек и котов, даже звёздную принцессу с лесным котом-охотником! Я сожру их внутренности, выпотрошу каждого котёнка и оставлю только шкуры, чтобы императрице было чем утереть слёзы, когда она будет хоронить весь свой народ. Попробуй сделать с этим что-нибудь, оммёдзи!

Это было вызовом, но звучало как проклятие. Тяжесть, которая почти раздавила Кёко, вдруг исчезла. Ноющие от боли локти свободно разогнулись, и она даже не сразу поняла, почему ей стало так легко, а главное, куда делась оскаленная кошачья пасть и почему вместе с ней исчез и меч. Зажатый между челюстями, Кусанаги-но цуруги так и остался у него в зубах, выскользнув из её вспотевших пальцев. Всё это время мононоке вовсе не пытался его сломать – он хотел отнять.

И забрал меч с собой, перескочив через Кёко, зал, визжащих распушившихся котов и двери, выбив последние ударом десяти хвостов, прежде чем сбежать из мастерской и скрыться.

Так Кёко не только сломала, но и потеряла Кусанаги-но цуруги. Однако с этим, вдруг поняла она, можно было смириться. А вот спокойно жить, потеряв своего учителя, – нет. Поэтому всё, что о чём она могла думать в тот момент, и было:

«Кровь, кровь, кровь. Как же её остановить?!»

Когда Кёко, толком не переведя дыхания, перевернулась на живот, подползла к обломкам тансу и, кое-как раскидав их в стороны, вытянула из-под них Странника, кровь уже залила все половицы, а он сам не шевелился.

– Ивару! Ивару!

На вкус его имя оказалось терпким и свежим, как лимонная мята. Это был первый раз, когда Кёко попробовала его. Прежде это был секрет, который лишь она и он хранили, но теперь оно молитва. Теперь оно бремя, которое придётся нести в одиночестве. Сначала крик, а потом бледный срывающийся шёпот, на который никто больше не отзовётся.

«Надо было звать его этим именем чаще…»

– Ивару! Пожалуйста, открой глаза!

Иногда Кёко грелась о Странника на перевалах, когда земля остывала к ночи и знойный ветер на пустырях сменялся пробирающим сквозняком. Там, между костром и его циновкой, образовывалось пространство, отдалённо напоминающее дом, и Кёко спала сладко-сладко, ни разу во сне не замёрзла. Вместе с табачным дымом от Странника к ней тянулось тепло, а между лопаток, в которые она однажды случайно уткнулась носом – нет, правда случайно! – он был совсем горячим. Тогда она поняла: там сосредоточие его силы и, может быть, сама душа.

Пробравшись рукой Страннику под спину и коснувшись его между лопатками теперь, Кёко нашла лишь холод. И впервые рядом с ним замёрзла.

«Надо было защищать его лучше, надо было лучше учиться…»

Кровь покрыла пальцы, заляпала жёлтые рукава, и некогда сияющее кимоно превратилось в зарево заката. Кёко обеими ладонями зажимала длинные разрезы на груди Странника, пытаясь остановить кровь, и, когда останавливать стало уже нечего, обхватила его голову руками, подтянула к себе, укладывая на свои колени. Пряди спутались и сбились, бусины скатились, и амулеты на шее, где Кёко искала пульс, но не находила, больше не звенели.

«Надо было чаще его касаться…»

Её пальцы рассеянно исследовали его лицо. Нижняя губа, прежде бледно-розовая, теперь была как верхняя, выкрашенная лиловым цветом. Кёко провела кончиком испачканного дрожащего мизинца по переносице и тем самым проложила новый кумадори, продолжила узор, соединяя точки под длинными ресницами и размазывая неправильный багрянец по его мраморным щекам. Странник ощущался таким тяжёлым на её руках, но выглядел кукольно-пустым. Оказывается, тёмно-красный становится ещё темнее, если к нему примешивается соль от слёз. Кёко позволяла им капать на него. Совершенно неподвижный, он, вероятно, умер почти мгновенно, когда обсидиановые когти пробили его грудную клетку, и Кёко вдруг поняла, что в ней тоже умерло… что-то. Возможно, желание быть оммёдзи или то, что и родиться толком не успело, а потому осталось безымянным.

«Надо было, надо было, надо было…»

– Не трогай меня! – взревела Кёко, когда Мио осторожно подкралась сзади и попыталась поднять её голову с его груди. Когтистые пальцы мягко зарылись в волосах, и Кёко тряхнула головой, пристроенной у Странника в изгибе шеи, сжалась, обхватив его руками. От рыданий, в конце концов обернувшихся икотой, Кёко вздрагивала каждые несколько секунд и потому совершенно не почувствовала, как что-то вздрогнуло уже под ней.

– Это ты из-за меня так убиваешься, красавица?

Два верхних больших клыка, выпирающих в ухмылке. Кёко не раз напарывалась на них взглядом, и ощущалось это как будто Странник её кусал. Несильно так, игриво, как в забавах прикусывают друг друга все щенки и все котята. Однако когда Кёко увидела эту же ухмылку сейчас, ей показалось, что Странник вонзился в неё до мяса и даже вырвал кусок.

– Нет, не может быть.

Они встретились носами, а когда Кёко резко подалась вперёд, то и лбами тоже стукнулись, почти с характерным звуком. Странник ойкнул и поморщился, но попытки встать из-под неё не предпринял. Просто лежал в разметавшемся вокруг кимоно, окровавленный до шеи, будто его целиком вымочили в бенибане[85] и забыли отжать. Ещё и улыбался так, как может улыбаться только человек, напрочь лишённый совести и всего святого.

Пурпурное кимоно изодранным было, а сам Странник под ним – нет.

Кёко несколько раз проверила. Наклонилась снова, припала ухом к груди Странника, а там действительно мерное «тук-тук-тук», прямо барабаны бьют. Приложила два пальца к шее – Странник засмеялся, мол, ему щекотно, – и пальцы сначала согрело вернувшееся тепло, почти огонь даже, а затем ужалил пульс. Грудь его ладонью она тоже потёрла, прямо промеж дыр в ткани и разрезов, сквозь которые виднелась раскрашенная кумадори кожа. Кровь запеклась на них, но прежней раны под этой кровью не было.

Нисколько не удовлетворённая этим, Кёко схватилась за запа́х его кимоно и потянула в стороны с такой силой, что едва пополам не порвала. Под возмущённые: «Эй, эй!» – она изучила каждый сун на груди Странника вдоль и поперёк, едва новую дырку в нём не проделала, пока пыталась найти хоть одну царапину, хоть маленький штрих, доказывающий, что ей не померещилось и он правда умер у неё на глазах и мёртвым же оставался несколько минут.

– Там ничего нет, юная госпожа, – пробормотал Странник, вырывая из её хватки ворот своего кимоно и завязывая его обратно.

Тон у него был более чем успокаивающий, ни капли раздражения иль растерянности.

«Ага, значит, понимает, что меня успокаивать нужно! Значит, признаёт, что есть после чего успокаиваться!»

Кёко могла бы решить, что то был трюк какой, притворство, но нет: Странник, конечно, дурак, однако между «дураком» и «конченым идиотом» всё же большая пропасть. Да и как объяснить, что вся его кровь теперь на Кёко? Она даже лизнула палец и скривилась: медная, солёная, однозначно настоящая живая кровь. Кончики пальцев до сих пор покалывало от её напора.

– Твоё сердце, – прошептала Кёко едва слышно, озадаченно осев. – Я видела, как мононоке пронзил его…

– Тебе показалось, – ответил Странник небрежно, тоже садясь.

– Не ври мне.

– Он ранил меня в плечо, кровь оттуда. Вот, смотри. – И он стянул кимоно с левого плеча, спустив ворот до ключиц. Там и впрямь разрез с гематомой виднелся, но, судя по форме, оставили его не когти, а части упавшего тансу. Кёко в том не сомневалась, но сил что-то доказывать у неё не было – были только слёзы, которые всё ещё собирались в уголках глаз и капали на хакама. Лишь когда Странник надел рукав кимоно обратно и с ворчанием вытер мокрые дорожки с её лица, они перестали течь.

– Для лиса ты просто ужасно врёшь, – сказала Кёко, измотанная, испитая случившимся почти до дна. Она будто все ки за день растеряла и потому даже не заметила, что его пальцы всё ещё лежат на её щеке.

– Зато для лиса я невероятно живуч, не правда ли? Даже кошки с их девятью жизнями так не могут. Кстати о них…

Кёко никогда не сможет забыть пережитый ужас и простить Странника, заставившего её пройти через это, но она вмиг забыла об усталости, когда повернулась следом за ним и обнаружила вокруг плотное кольцо из бакэнэко и нэкомата, верещащих, спрашивающих наперебой: «Что это было?» и «Вы целы? Вот было бы интересно, если нет!». Кудрявая девушка, больше похожая на подростка-мальчишку, с кремовыми ушами и хвостом, тоже стояла среди них, но попятилась, когда Кёко встрепенулась и процедила:

– Мио, это всё ты!

Высочайший ларец обратился в руины, и только манекен в углу ниши, облачённый в золотой утикакэ, каким-то образом остался цел.

– Это всё она!

Кёко не постеснялась повторить это ещё раз в присутствии императрицы. По-прежнему похожая на многослойный цветок, чьи верхние лепестки отражают в себе ночь и звёзды, которые как раз должны были уже проклюнуться на небе за окном, она восседала на своём троне ровно в том же положении, в каком Странник и Кёко видели её ещё днём. За всё время поменялись только благовония в чашах: от подожжённого физалиса по тронному залу распускалась сладость, и Кёко слегка мутило. Впрочем, возможно, не от самого запаха, а от того, что в швейной мастерской она несколько раз приложилась о пол затылком, когда мононоке остервенело на неё бросался. Кровь, которую Кёко до сих пор ощущала на своих руках, сколько бы раз ни вымыла их в воде с растворённой мукой[86], тоже не способствовала хорошему самочувствию.

По крайней мере, кимоно её снова было чистым. Нана и впрямь сделала с ним что-то невероятное – оно совсем не пачкалось в пути, а когда случалось ему покрыться пятнами, как сегодня, те за считаные минуты растворялись в желтизне. Так Кёко предстала перед императрицей совершенно чистая в своём традиционном ослепительном наряде, хотя после нападения мононоке прошло не больше получаса. Даже по Страннику, чьё кимоно обладало такими же свойствами, невозможно было сказать, что совсем недавно его ранили и, более того, убили. И он, и Кёко стояли ровно; выглядели как с иголочки, и лишь дрожание у неё в ногах, кислый привкус во рту и слабость служили доказательством того, что всё и вправду было. А ещё ощущение пустоты в руке, которую Кёко по привычке держала на эфесе ныне пропавшего меча, и Мио, невозмутимо стоящая подле трона и сносящая все обвинения с гордо поднятой головой, будто все они – не более чем брызги раскалённого масла из сковороды.

– Мононоке выскочил из её ларца, что стоял в её же нише! – продолжала Кёко в запале. В этот раз она даже не упала в догэдза перед императрицей, так, лишь мельком поклонилась, прежде чем указать на Мио. – Он бросился прямо мне в лицо, и, если бы не Странник, я бы не стояла здесь. А она тем временем даже не попыталась нам помочь! Вот вам ещё доказательства: Мио раньше уже пыталась меня убить, выбросив из окна, из-за чего я едва не разбилась. Она отказалась отвечать на мои вопросы в швейной мастерской и, – перечисляла Кёко, загибая пальцы в рукаве, – привела нас почему-то именно накануне Танабаты. Подозрительное поведение, вы не находите, Ваше Величество? Вам также должно быть известно, что ёкаи не способны становиться мононоке, а значит, там, в швейной мастерской, был человек… Уж не один ли из тех, кого убила Мио, одержимая местью за своего хозяина?

– Кёко… – позвал приглушённо Странник за её плечом, но было слишком поздно.

Всё, что Кёко слышала в этот момент, – то, как Мио напротив дышит. Всё тяжелее и прерывистее с каждым её словом, но особенно тяжело в конце; особенно когда услышала заветное «хозяин». У неё даже рот слегка приоткрылся, и между удлинившихся клыков мелькнул не по-кошачьи, а по-змеиному раздвоенный язык. У Кёко было совсем немного времени, чтобы собраться с мыслями по пути в зал, но зато у неё было уже достаточно опыта в том, как словами в людях разжигать пламя. Всё её нутро жаждало увидеть, как Мио изнутри горит.

Она знала, что права. Следовало догадаться сразу.

– Форма этого мононоке – кайбё, – объявила Кёко громко, и по тронному залу прокатился гомон слуг-котов, подсматривающих из-за колон за тем, что вдруг превратилось в суд.

– Кайбё?! – разобрала она в этом рокоте из недоуменных «мяу!». – Так мононоке всё-таки ёкай?!

– Нет-нет, – Кёко потрясла головой и потёрла пальцами виски, вспоминая, что здешние обитатели об оммёдо, должно быть, совершенно ничего не знают, а значит, надо пояснить. – Кайбё – разновидность бакэнэко, да. Демонический кот, испивший кровь своего хозяина, которого убили несправедливо или который покончил с собой и целью жизни которого является отомстить обидчикам… Мононоке же – это мононоке. Называя его «кайбё», я говорю лишь о его внешней форме, которую он выбрал, как аллюзию на того, кто привёл его во дворец и убил и кого он теперь поэтому преследует на самом деле. Настоящим кайбё является хранительница Высочайшего ларца – мононоке лишь её отражение.

Кошачьи глаза вокруг – огоньки свечей, их дыхание вместе – ветер. Оно прокатилось по залу, всколыхнуло волосы Кёко у шеи и прижало уши Мио с красными кисточками к её макушке. Пальцы, исколотые иголками для шитья, спрятались в широких рукавах, молочная вышивка на искусном чёрном хаори сложилась в здешнем освещении во что-то странное, стала напоминать кости, просвечивающие под одеждой. Кёко воочию видела, как в Мио постепенно отступает человеческое и пробуждается звериное… Впрочем, сама Кёко сейчас была зверем ничуть не меньше. Вцепилась в Мио намертво и собиралась разорвать, как чуть не разорвали её учителя.

– Я думаю, что вас преследует дух человека, которого Мио однажды привела во дворец и в качестве акта личного возмездия попыталась обратить в кота, но случайно – или не случайно – убила. Я права? Ты ведь действительно кайбё, Мио? – Кёко говорила медленно, будто вливала яд по капле в чашу с молоком и осторожно перемешивала, чтобы напиток не свернулся, не прокис, а отравил как нужно. – Знаешь, как именно я это поняла? То, кто ты такая. Первое – это твоя сила, – теперь Кёко обращалась к ней напрямую и стала потихоньку вливать яд всё больше, больше. – Когда бакэнэко в форме кошки, они и по силе равны кошке. Ты же одним толчком выбросила меня в окно, а кайбё считаются сильнейшими из вашего демонического рода. Второе – это отсутствие хвоста. Сами по себе кошки не могут обратиться без него. Значит, ты испила чью-то кровь. Вероятно, человека, у которого жила, ведь именно так это обычно происходит. Это, кстати, как раз подводит нас к третьему пункту – твоё обличье. Именно так, как ты выглядишь сейчас, наверняка выглядел твой…

Произнести слово «хозяин» во второй раз Кёко не успела.

Пламя в разноцветных глазах взвилось и погасло – его проглотили чёрные зрачки. Низкорослое, ещё почти детское тело только казалось таковым, но на деле же силы в нём было даже больше, чем у десяти самураев. Мононоке могли заимствовать форму отнюдь не всех ёкаев, а только тех, чья природа у людей ассоциировалась со злодеянием. Потому кайбё, овеянный людскими страхами и предрассудками, как раз был в их любимом списке. Кёко мало знала о том, как именно и почему дух умершего выбирает себе Форму – случайно, по наитию, по поэтическому умыслу, как то случилось с Рен, или же осознанно, чтобы точнее всего описать своё страдание и намерение…

Единственное, что Кёко знала наверняка, так это то, что и тот искусственный кайбё, и этот, настоящий, – самые жестокие и беспощадные среди себе подобных.

– Мио! Стой!

Лапа с пятью лезвиями-когтями, что ещё мгновение назад была человеческой рукой, зависла в одном суне от лица Кёко.

«Я права», – лишний раз убедилась она.

Об этом ей сказало всё, начиная с ощеренной пасти Мио, которая в один прыжок её настигла, и заканчивая судорожным вздохом Странника за спиной. Кёко, в свою очередь, даже не шелохнулась. Она смотрела в темноту расширенных зрачков и наблюдала, как медленно те сужаются обратно, когда Мио, борясь с самой собой, всё же отступила, не смея ослушаться императрицы. Втянула когти, вернулась к трону и повинно опустила голову. Кёко свою опустила тоже, раскаиваясь за то, что от пережитого ужаса и злости напрочь забыла о манерах.

Наказания – немедленного, по крайней мере, – благо всё же не последовало: императрица опять молчала, застывшая на троне и задумчивая, как роскошный чёрный василёк. А затем она вдруг сдвинулась: наклонилась слегка вперёд, облокотившись на трон, и подпёрла щёку кулаком. Смотреть на неё Кёко более не решалась – вместо этого она уставилась на собственные руки. Кожа на ладонях была чистой, белой, не считая розоватых шрамов. Ничего красного – красное осталось только в памяти и опять всплыло у неё перед глазами. Кровь, кровь, так много крови. Ни обычная, ни чужая; то кровь, что уже почти родная. Он, Странник, наверняка даже этого не понял. Ей придётся вымыться ещё в десятке рек, прежде чем она хоть немного забудет тот глубокий багряный цвет и ужас, внушённый им.

– Мио, – заговорила императрица наконец. Позвала она только одну, но вздрогнули они обе. – Есть ли в словах девочки в жёлтом правда?

– Есть, – ответила Мио покорно. – Вашему Величеству уже известно, какая именно.

– Стало ли её больше? Или, может, меньше?

– Нет, не стало.

– Почему же мононоке появился именно из твоего ларца?

– Он не мой, он общий. Это ларец всех швей, мы туда оставшиеся после пошива отрезы ткани складываем, лоскутные одеяла для нуждающихся из них потом шьём. Должно быть, мононоке прятался там и поджидал следующую жертву…

– А почему ты Страннику и девочке в жёлтом во время битвы не помогла? Скажи и мне, и им.

Кёко приподняла голову ровно настолько, чтобы из-под ресниц увидеть, как Мио смиренно повернулась к залу и, заложив руки за спину, объяснила:

– Всем, кто из рода кошачьего, запрещено причинять друг другу какой-либо вред. Это обет древний, в нашей крови и усах, на самих кончиках шерсти, который мы дали первой Когохэйке и блюдём до сих пор, хотим того или нет. И поскольку мононоке поглотил уже нескольких из нас…

От услышанного Кёко разочарованно щёлкнула языком. «Вон оно как получается…» Об этом нюансе ей было доселе неизвестно, но как бы она ни отказывалась это признавать, оправдание этот нюанс давал достойное.

– Значит, моя хранительница к появлению мононоке непричастна, – вынесла свой вердикт императрица, и Кёко дёрнулась, но голову не подняла и уж тем более не открыла рта. Только рукава смяла в пальцах, чтобы ногти вошли в ткань, а не ей в ладонь. Шрамов на тех и так было уже достаточно. – Скажи мне, девочка в жёлтом, почему ты так отчаянно хочешь найти виновного?

– Чтобы мы могли установить Первопричину и Желание, – растерянно моргнула Кёко, на что императрица вдруг заговорила с ней об оммёдо так, как прежде не говорил ни один человек, кажется, даже Странник; это было поучительно:

– Первопричина – то, почему мононоке появился, а Желание – то, чего он жаждет в своём отмщении. Виновника – его имя, титул или пол – для ритуала изгнания знать совершенно не обязательно. Гораздо важнее выяснить, кем был когда-то тот, кто мононоке стал. И, вероятно, вы уже и так на правильном пути. Коль им может стать только человек, то человека и ищите. Мы в этом вам поможем. Кошки вовсе не так беспорядочны и хаотичны, как вы могли решить, – у нас есть список тех, кого мы приводим, чтобы съесть, и отдельный список тех, кого в себе подобных обращаем. Поскольку мононоке в замке, как оказалось, обитает уже год, эти списки, правда, будут очень длинными… Но вместе с моими слугами вы наверняка управитесь до завтра. Завтра ведь этот мстительный дух придёт за моими поданными, так он сказал, верно?

Кёко выслушала всё внимательно, не выдавая того, сколь удивлена познаниями императрицы, и неуверенно кивнула.

– Он ясно дал понять, что ненавидит обитателей дворца, – произнесла она, воздержавшись от того, чтобы повторять его слова про шкурки для утирания слёз и выпотрошенных котят. – Судя по всему, этот мононоке разумен и проницателен. Мы уже встречали мстительных духов такого рода раньше. Это несколько усложняет дело… Такие мононоке не просто нападают, а следуют выверенному плану, могут хитрить, караулить, даже красть.

– Твой меч как раз украли, слышала. У тебя есть предположения почему? В нём было что-нибудь особенное? – спросила императрица.

Кёко заколебалась и бегло глянула через плечо. Странник держался стройной тенью среди теней погуще и кривее, которые отбрасывали шепчущиеся за колоннами коты. Надеясь увидеть в выражении его лица подсказку, как ей ответить так, чтобы впоследствии не пожалеть об этом, она, однако, не увидела ничего вообще – даже эмоций. В матовых глазах плескались мысли, для Кёко совершенно непонятные, и ей пришлось решать самой. Пальцы снова сжали воздух там, где всегда висели ножны, а потом сжалось что-то у неё в груди, стоило только представить на секунду, как дворец охватывает паника: «Не один мононоке, а десять тысяч! Здесь, во дворце, они могут вырваться на свободу, и их сдерживают только бумажные талисманы, которые, возможно, уже порвались!» Впрочем, мог быть и другой исход… Коты – трусливые в той же мере, что и жадные. От этого Кёко сжалась даже сильнее, чем в прошлый раз: расскажет правду и может своё божественное орудие больше не увидеть, даже если кто найдёт. Божественное все мечтают в коллекции иметь.

– Фамильный, – ответила Кёко просто. – От предков достался, поэтому дорог мне. Другого меча у меня и нет… Поэтому мне очень нужно его вернуть! Но главное, конечно, защитить ваших подданных от мононоке.

– Распорядиться отменить празднование в честь Танабы, Ваше Величество?

Кот в банном кимоно, под которым скрывалась ещё мокрая после онсена серая шкурка – Лазурь, – осторожно высунулся к императрице. Впервые она не заставила себя долго ждать, ответила мгновенно, потирая пальцем подбородок:

– Нет, ни в коем случае. На Танабату коты и кошки со всех концов страны съезжаются, среди них много котят и молодых, а первый визит на гору Нэкодакэ – день, который запоминается на все девять жизней. К тому же союз лесов и звёзд священен, я не имею права не чествовать его. И… знать, где мононоке появится в следующий раз, всяко лучше, чем искать его по всему дворцу. А я так понимаю, что мононоке только праздника и ждёт… Значит, решено. Не придумать дара для звёздной кошки и кота-охотника лучше, чем упокоение злого духа!

– Хотите превратить праздник в ловушку? – уточнил Лазурь и поёжился, шерсть на его спине приподнялась и натянула кимоно.

– Хочу, – сказала решительно императрица. – Наш капкан такой большой, что почти медвежий. Это Странник и девочка в жёлтом. Уверена, они смогут духа изгнать. А коль не справятся… – Кёко затаила дыхание, вытянулась во весь рост, как струна, готовая к угрозам и очередному прощанию с головой, но вместо это услышала: – Что же, не беда. Я сама разберусь с мононоке. Завтрашний день станет для него последним, даю слово.

«Кошки есть кошки», – вспомнила Кёко слова Странника. Императрица всего лишь большая кошка тоже, а значит, все подданные – её котята. Они замурлыкали, завибрировали из всех углов в ответ, как эхо её слов, действительно выдохнули с облегчением и успокоились, поверив её обещание даже больше, чем, кажется, верили в Кёко и Странника.

– Надо же, надо же! – услышали они из-за колонн, когда, поклонившись императрице, покидали тронный зал. – Час Быка уже минул, а Когохэйка наша так и не проронила ни слезинки. Впервые за двадцать лет!

– Да когда же ей ронять их, когда в замке тако-о-ое происходит?! Тут впору нам самим рыдать!

– А нам чего рыдать? Пока с нами Джун-сама, не видать мононоке ни кошек, ни котов, ни их котят как своих ушей! Наша Джун-сама ведь сильнее всех оммёдзи. Она столько всего умеет, я собственными глазами видел! У людей-оммёдзи, говорят, научилась!

Не удержавшись, Кёко оглянулась, но больше на Мио, нежели на императрицу. Та снова прильнула к трону, имея наглость что-то бурно обсуждать, предлагать, как рассадить гостей, чтобы их обезопасить… Как же кошка, испившая крови своего хозяина, смогла забраться настолько высоко, чтобы стать хранительницей? И неужели императрица правда верит ей? Кошки и в самом деле настолько похожи на людей? На своих приближённых смотрят как на свет, а на их промахи – сквозь пальцы. И точно смогут ли они узнать правду о прошлом мононоке, если не узнают правду об убийце?

«Придётся», – понимала Кёко. Ведь императрица наложила практически прямой запрет. Ничего не остаётся, кроме как следовать новым правилам игры.

– Кёко, – позвал вдруг Странник. – Подойди сюда.

Кёко даже не заметила, как на пороге тронного зала застряла. Двери так хлопнули у неё за спиной, что едва не отрезали ей бант оби, но тона Странника она испугалась намного сильнее. Невозможно было сказать, что сокрыто под ним – так могли звучать и злость, пока ещё сдерживаемая, и обычная спешка. Он остановился под сенью сетчатых окон, где не было любопытных котов, и поманил Кёко рукой.

Она послушалась незамедлительно. Отошла за ним в тень, остановилась напротив и слегка поклонилась… Но выпрямилась, когда лицо её тронула прохладная рука. Странник сначала правой ладонью за правую же щёку взялся, а затем левой – за левую. До этой секунды Кёко даже не замечала, как пылает изнутри. Благо Странник одним касанием погасил то пламя, которое она пыталась разжечь в Мио, но случайно разожгла в себе.

Так они стояли почти целую минуту и не двигались. Если бы Кёко не знала Странника и то, каким собранным и молчаливым он становится из-за мононоке, то сказала бы, что сейчас он такой из-за неё. Или, может быть, из-за того, что случилось с ним в мастерской? Раньше руки его были теплее. Кёко давно выучила, какие они на ощупь (он слишком часто хватает её): неестественно гладкие для того, кто хоть и не высекает кресалом искры каждый ночлег, накладывая вместо того талисманы, но каждый день держится за жёсткие ремни короба, раздвигает перед ученицей колючие ветки и полощет руки в ледяной реке, вдобавок ещё и так хорошо владеет мечом. Мозоли у него были только на подушечках пальцев, как часто бывает на лапах зверей, а на запястьях кожа становилась шершавой – то следы от проклятия. Кёко заметила, что Странник перестал наносить на них мазь ещё до того, как они зажили, будто намеренно не хотел долечить. Чтобы исцелились, но не исчезли. Чтобы стали его частью и не давали о чём-то забыть, прямо как шрамы на ладонях у Кёко.

– Ну как, полегчало? – спросил Странник шёпотом, когда Кёко уже окончательно потерялась где-то в глубине его зелёных глаз, изучающих её с выражением, далёким от того гнева, какой она ожидала увидеть.

Всё это время он не сжимал, не мял, не гладил, а просто её держал. Кёко не поняла, что ещё он сделал помимо этого. Возможно, ничего, но она всё равно кивнула, ибо ей и впрямь полегчало.

– Ты там, в зале, мне даже слова вставить не дала, – хмыкнул он, и то, где должен был слышаться упрёк, снова звучало только беспокойство.

– Прошу прощения, – смутилась Кёко. – Я решила, что ты всё ещё плохо чувствуешь себя после нападения и…

– Нет-нет, мне очень всё понравилось. Стоишь, молчишь, а твоя ученица сама все вопросы за тебя решает. Ах, красота! Знал бы, что так можно, давно бы завёл полчище учеников. – И он ощерился, опять весёлый. Ладонь перекочевала со щеки Кёко ей на макушку и потрепала, недолго, но так усиленно, с явной целью превратить её отросшее камуро в сорочье гнездо. Если до этого Кёко думала, что Странник не злится на неё, то теперь снова в этом засомневалась. Не расчешешься ведь потом! – Очень хорошо, очень, – повторил он действительно довольно, и Кёко внезапно поняла: если прежде Странник её учил, то там, в тронном зале, он её экзаменовал. Всё это было специально. – Снова преждевременные выводы, правда, делаешь, но… в этот раз весьма любопытные. Доля правды в них определённо есть.

– Только доля? – нахмурилась Кёко и осторожно вытряхнула когтистую руку из своих спутанных волос. – «Не ешь. Не пей. Не мойся здесь». Помнишь, я говорила, что слышу это предупреждение с тех пор, как мы пришли во дворец? Мы точно знаем, что мононоке – человек, и это предупреждение может быть подсказкой. Мононоке обращённый. Я уверена, что к этому причастна Мио, хоть и не понимаю, зачем ей это скрывать и только отсрочивать беду… Вдруг она руками – вернее, лапами – мононоке врагов устраняет? Своих или императрицы, прямо как Рен. Или вовсе против самой императрицы заговор плетёт… Слышал ведь, что коты котам вреда причинить не могут.

– Хватит тараторить, – простонал Странник, и Кёко захлопнула рот. Правда, только на секунду.

– Может, в записях, которые ведут управители дворца, и вправду что-нибудь найдётся?

– Да, я поищу.

– Отлично! А мне что делать?

– Иди спать.

Кёко поначалу решила, что ослышалась. Заморгала часто-часто, но, когда переспросила, опять услышала это пресловутое и абсолютно неразумное:

– Иди спать, Кёко. Тебе надо отдохнуть. Завтра будет сложный день, ещё предстоит найти твой меч…

– Вот именно! Кусанаги-но цуруги, одно из божественных орудий Идзанами-но микото, пропало, а ты хочешь, чтобы я отправилась в постель?!

– Дело уже идёт даже не к ночи, а к утру. Час Быка заканчивается. Кошки – ночные животные, и именно поэтому дворец ими сейчас кишит. Лучше действовать и искать зацепки днём. Танабата всё равно начнётся только на закате.

– Хорошо. – Кёко сложила руки на груди, и та необычайная лёгкость, с которой она согласилась, приподняла брови Странника. Однако они быстро опустились назад, когда она договорила: – Тогда продолжим завтра. Вместе. И вместе спать отправимся, верно же?

– Я задержусь, – ответил он, как она и предполагала, отчего и издала это раздражённое «Ц-ц!». – Ты помнишь, что случилось с тобой после изгнания гашадакуро, Кёко? И как ты пообещала во всём слушаться меня? Ты должна беречь себя и своё ки…

– Кто бы говорил! Тебя вообще меньше часа назад убили!

– Вот именно. Ты перенервничала, а когда нервы истончаются…

– Заметь, я нервничаю всегда из-за тебя! – перебила его она. – Ты ходячий источник стресса! Не пора ли мне доплачивать за это? На микстуру из валерьяны, чтобы я… – А затем замерла с настолько широко разинутым ртом, что туда можно было засунуть палец. Волоски у неё на руках зашевелились. – Ты только что признал, что умер в швейной мастерской!

– Что-что я сделал? Когда?

Ровно настолько же, насколько великим был Странник, у Кёко был велик соблазн его убить. Просто чтобы посмотреть, оживёт ли он ещё раз. Хорошо, что у Кёко не было с собой меча. И в то же время плохо. Из-за этого она не знала, за что ей в первую очередь переживать.

– Талисманы на Кусанаги-но цуруги почти порвались, – прошептала Кёко серьёзно, усилием воли заткнув свою помешанную на Страннике часть той, другой частью, что была не меньше помешана на оммёдо и желании стать народной героиней. – Я боюсь, если они не выдержат, к одному мононоке может добавиться ещё несколько, в худшем случае все десять тысяч… Я всё пытаюсь понять, зачем дух вообще забрал его. Разве мононоке не боятся всех орудий оммёдзи? Этот кайбё будто бы…

«…играется», – договорила Кёко, но не вслух, потому что пальцы Странника, прежде лежавшие на её щеке, о которых она уже забыла, соскользнули вниз и задели её губы. Нижняя натянулась под тёмно-серым когтем, и Кёко отвела взгляд от его глаз. Странник тоже отвернулся, но для того, чтобы проверить пустые коридоры, которые теперь казались безжизненными: все слуги в тронном зале суетились вокруг Когохэйки, а гости – вокруг бочек с молоком во внешней дворцовой части. Свет шарообразных люстр приглушили: кошки просыпались и жили ночью, но вовсе не потому, что пытались превратить ночь в день. Они ночью наслаждались, и потому атмосфера во дворце соответствовала ей.

– Иди спать, – повторил Странник в третий раз, но мягче, чем до этого, и отступил назад. – Я сам найду тебя, как проснёшься. Ты ведь помнишь, что не участвуешь в завтрашнем изгнании, верно?

– Уже месяц после гашадакуро прошёл! Месяц! – возмутилась она так, как ей не хватило смелости возмутиться тогда в купальнях. – По-твоему, я выгляжу больной?!

– Это мера предосторожности, кайбё силён. В следующий раз сама изгнание проведёшь, но не в этот. – Кёко тихо фыркнула в ответ, посмотрела на свои руки, будто могла своё собственное ки увидеть так, как это делал Странник. Неужели с ней всё действительно так плохо? Она заворчала про себя и собиралась возмутиться вслух, но Странник вдруг бросил: – Там, в зале, ты всё правильно сказала про Мио.

– Но?..

– Но не про мононоке.

– Так ты знаешь, кто он?

– Возможно, – Странник отвечал уклончиво, но Кёко к этому привыкла. Она надеялась только, что ей не придётся привыкать к тому, как небрежно он ерошит ей волосы, потому что Странник сделал это опять, смешал вместе чёлку и передние пряди, уронив их ей на глаза и тем самым закрыв весь обзор на коридор. Когда Кёко расплела ногтями тот комок, в который Странник превратил её причёску, и наконец-то смахнула волосы с лица, он уже стоял в противоположном конце коридора и просил двух идущих навстречу котов показать ему «некий след, что пахнет кровью, но не кровь».

– Идём, юная госпожа! – раздалось знакомое мяуканье. Третий кот, оказывается, уже стоял у неё за спиной. – Слышал, учитель тебя отправил спать. Давай я покажу тебе нашу лежанку!

И место, куда Лазурь привёл Кёко, действительно было самой настоящей лежанкой: огромный – нет, гигантский! – павильон, устеленный слоями хлопка. Из-за этого полы пружинили под ступнями Кёко, разутыми на входе. Никаких футонов и высоких заморских настилов, как в замке даймё, которые, учитывая экзотику дворцового убранства, Кёко ожидала увидеть. Вместо них – обыкновенные лоскутные одеяла, разбросанные тут и там. Здесь и шагу было невозможно сделать, чтобы не пришлось при этом переступать через очередной пушистый клубок: кошки спали где придётся, друг на друге и в обнимку, вдоль стен и прямо посреди прохода. Некоторые пристроились в деревянных коробках, больше похожих на ящики из-под овощей, нежели на спальное место. Лазурь сказал, что сейчас в лежанке только те, кто работал в дневную смену, а непосредственно днём котов тут становится намного больше.

«Куда уж больше?! – думала Кёко всё то время, что перебиралась через них. – И это только слуги!» – также вспомнила она. Для гостей отводились комнаты отдельные, одиночные и, как видела Кёко краем глаза по пути сюда, вполне просторные.

Так почему её, как гостью, не отвели туда?!

Впрочем, Кёко быстро догадалась, где тут мышь зарыта – в Страннике, конечно, и его желании, чтобы за Кёко всюду был надзор. Втиснувшись между наглухо заколоченным окном, чтобы внутрь не проникал пар с озера вулкана, и Лазурем, вылизывающим перед сном свой хвост, Кёко не могла даже спокойно на другой бок перевернуться, чтобы у какого-нибудь кота в углу не задёргались при этом уши. До чего же чуткий слух! Чтобы проверить свою догадку, Кёко попыталась отпроситься у Лазуря попить, на что он тут же подскочил и принёс ей целый кувшин – мол, Странник уже предупредил его, что она слаба, что в особом присмотре нуждается и чтобы он – «Так и знала!» – до утра её никуда не пускал. Однако не страх перед Странником, а манеры не позволили Кёко возмутиться и хотя бы тонко намекнуть Лазурю, что она, как человек, тоже уединение предпочла бы. Пришлось смириться, улыбнуться и кивнуть. И попить, даже если не хотелось, – кувшин-то Лазурь всё-таки принёс, а вместе с ним и тыкву-горлянку с подогретым пряным молоком, которое тоже Странник передал и просил осушить до дна, прежде чем Кёко ляжет спать.

Насильно влив в себя не всё, но несколько глотков, а заодно съев на ужин припасённый онигири с начинкой из тунца, Кёко закопалась поглубже в ткани.

В них, надо отдать котам должное, было уютно и тепло. Взбитый хлопок, домотканые пледы, необработанные шкурки – всё образовывало собой мягчайшие подушки. С затяжками, правда, и в клочках прилипшей шерсти, что, впрочем, делало их ещё более упругими. А там, где так удобно, тяжело думать о непростых вещах и тем более страшных. Вот Кёко и перестала думать вовсе.

«Дедушка… Прости меня, дедушка. Странник снова меня дурит, и меч я упустила, будто мало того, что он разбит. Я бы погналась за ним сейчас, и никакой бы Странник не стал для меня помехой, но… Спать и вправду так охота…»

Измотанную, укрытую чужими хвостами и пушистыми боками, жмущимися к ней со всех сторон, Кёко удерживал на поверхности между сном и явью лишь махровый ивовый лепесток. Она часто доставала его перед сном из рукава и призывала Аояги, чтобы послушать её истории о доме голосами собственных родных, узнать, что она пропустила в своё отсутствие и что Аояги ещё успела застать, прежде чем за юной хозяйкой увязаться. Однако, боясь разбудить котов, Кёко сейчас слушать о том не решилась. Но подумала, что неплохо было бы Аояги в швейную мастерскую отправить, велеть проследить за Мио и за обитателями дворца. Посомневавшись немного – всё же кошачьи когти даже кожу рвут, не то что листья, – она так и сделала.

– До часа Петуха следи за Мио, хранительницей Высочайшего ларца, – прошептала Кёко в бархат лепестка, прижав его к губам. – А как во дворце раздастся первый звон кастрюли и разожгут печь к завтраку, возвращайся ко мне. Будь осторожна и хитра.

Последнее добавлять не требовалось, ибо сикигами, в отличие от человека, осторожен априори – как иначе ему не подвести и исполнить поручение? И всё же Кёко беспокоилась. Закрыв глаз слепой, зрячим она проследила за ивовым лепестком, спорхнувшим с её руки, до самой двери. Сквозняк кошки не любили, поэтому ему неоткуда было здесь взяться, и всё же нечто заставляло лепесток ивы хакуро плясать у них над головами и лететь. В конце концов лепесток перепорхнул через комнату и, достигнув сёдзи, сквозь щель юркнул в коридор.

«Лучше, чем ничего», – успокоила себя Кёко, смирившись с тем, что в остальном ей всё-таки придётся положиться на Странника. В конце концов, опыта и могущества ему было не занимать… Разве что с благоразумием, как выяснилось, проблемы. А ещё с совестью. И с адекватностью. И с честностью немного. А ещё…

Прежде чем Кёко наконец-то заснула за перечислением его недостатков, погребённая в хлопок и кошачьи туши, со спины к ней пристроился Момо. Она узнала его даже не по рыжей шерсти, отливающей медью при потушенных фонарях, и не по тому, как бесцеремонно он прижался, а потому, что он сказал сразу, стоило Кёко удручённо застонать и заёрзать:

– Можно умыть?

Над лениво приоткрывшимися глазами мелькнул оранжевый, как морковка, хвост, и в затылок Кёко мелодично, сладко заурчали. Она вспомнила слова Мио и, надеясь, что хотя бы тогда она не врала, решила сдаться. Кёко ведь знала, каково это, когда в тебя бросают камни… И когда услуги твои не принимают тоже.

– Ладно, давай. Только недолго.

«Хуже всё равно не будет», – сказала себе Кёко и снова закрыла глаза. Урчание, которое кот завёл от счастья, едва половину павильона не разбудило. Он словно уже и сам не ждал согласия услышать и оттого засуетился, ткнулся мокрым носом ей в шею, не зная, с чего начать, но потом всё-таки начал с макушки. Шершавый язык скрёбся о её волосы, и Кёко с ужасом представила, какой слюнявой, мокрой и вонючей проснётся после такого утром, но, слишком уставшая, только молча зарылась лицом в подстилку.

Вдыхая запах нагретой ткани, молока и чистоты, Кёко, уже почти уснув, наконец-то нашла ту занозу, которая весь вечер не давала ей покоя; то, что беспокоило её почти так же сильно, как удивительным образом зажившая грудь Странника, и скребло внутри когтем даже острее, чем кошачий.

Почему от мононоке не пахло как от мононоке? Почему Кёко уверена, что это была смерть?