В эту ночь звёздная кошка всё-таки повстречалась со своим возлюбленным котом-охотником, и когда это свершилось, на небе родились новые звёзды – их котята, один из которых перевернул со стола кувшин с молоком, отчего тот залил весь мир от края до края. И так Млечный Путь стал ещё шире, ещё необъятнее и ярче. Однажды, когда котят станет слишком много и они разольют все-все кувшины на родительском столе, Млечный Путь станет таким большим, что затопит землю и смоет с неё людей. Тогда останутся одни только кошки. И сладкого небесного молока у них будет столько, что можно будет лакать его до скончания веков!

По крайней мере, так утверждал императорский сказитель, развлекающий толпу с каменной платформы, на которую обычно грузили бочки со сливовым вином. Кёко и сама почти уверовала в это, пока слушала его краем уха, уже отработанными движениями пересчитывая поданные монетки и нанизывая их на верёвку, прежде чем кивнуть и дать добро.

– Следующий!

Очередной кот с трудом наскрёб жменю монет в своём рукаве и, вложив её в протянутые ладони Кёко, уставился на неё полными надежды жёлтыми глазами, ожидая одобрительного кивка с таким нетерпением, что хвост его, виляя, отвесил стоящему позади коту несколько пощёчин. В горсти не хватало нескольких мон, а вместо одного и вовсе лежала пустая скорлупка от ореха, но Кёко не смогла заставить себя развернуть кота назад, даже если понимала, что ей, вероятно, потом придётся доплачивать за него из своего кармана. Вместо этого она кивнула и перекусила пополам улыбку, когда кот, издав короткое счастливое урчание, вприпрыжку миновал её порожек и вскочил на помост к Страннику.

– Можно мне? Можно мне? – послышалось из толпы. – Я тоже хочу!

– В порядке очереди! – напомнила Кёко строго. – Проявите терпение. Всем всё достанется, не переживайте. Следующий!

Пересчитав и отложив в уже солидно поднявшуюся стопку ещё одну металлическую связку, Кёко мельком обернулась на Странника. Там, где не нужно, он вечно забавлялся, а там, где можно было и расслабиться, сидел со сосредоточенным и надменным видом, как сейчас. Наверное, пытался не чихать – для него даже окошко под потолком открыли. Со своего насеста из красно-чёрных подушек он возвышался над всем галдящим залом, как бдящий за всеми небожитель. Однако ещё выше его на специальной подставке стоял короб. Крепления отодвинутой крышки, окованной металлом, поскрипывали, когда коты друг за другом запускали внутрь растопыренные лапки. Тот кот, которого Кёко пропустила последним, невзирая на отсутствие у него заранее объявленной суммы, уже тоже когти в бархатную изнанку сунул, а затем вытащил оттуда прицепившуюся к ним рыбку. Ворсистую, из мягкого, как его собственная шкурка, льна с большим золотым хвостом и вышивкой под стать чешуе. Вся толпа, что ещё ждала своей очереди и потому была вынуждена облизываться на чужие дары, тут же взвилась с мяукающим «Хочу! Хочу!» и, кажется, стала в два раза больше: постепенно в отведённый для торговли зал стягивались ещё коты.

Вытянувший рыбку кот поклонился Страннику низко-низко, перехватил её зубами, чтобы никто не отобрал, и ринулся прочь на всех четырёх лапах, хотя поднимался сюда на двух. Каждый, кто был до него и после, вытаскивал если не один в один такую же игрушку, то очень похожую: какую-нибудь шелестящую мышку, скроенную из разноцветных платков, птичку с вороньими перьями или же колокольчик. И все, как один, вцеплялись в них намертво, урчали довольно и бежали хвастаться другим. Или забивались под ближайший подоконник и сразу же принимались резвиться, в процессе сбивая остальную мебель. Словом, шум от их игрищ стоял такой, будто в комнате собрались не коты, а стадо быков. Вереница их тянулась до самой внутренней палаты, такая же длинная, как та, которая днём ранее шла к тронному залу их императрицы.

Кёко могла только радоваться, что их накормили до отвала и прошлым вечером, и утром, и поэтому она, сидя здесь уже пять часов кряду, до сих пор совершенно не голодна и даже чувствует во рту привкус кацудона. Тогда она решила, что это моральная компенсация за инцидент на празднике – как и целебный массаж анма, предложенный ей после, благодаря которому её синяки от мононоке рассосались за одну ночь, – но теперь же понимала, что то было не искупление за прошлое, а вклад в будущее. Вероятно, императрица знала, сколько работы в «наказание» им предстоит, когда властным, свойственным любой императорской династии голосом попросила их со Странником оказать ей услугу и задобрить гостей желаемыми товарами из его короба. Она тогда даже улыбнулась им обоим, на что Мио заворчала от ревности. Это стало ещё одним поводом для Кёко согласиться, не считая, конечно, того, что вряд ли они имели право отказаться.

«Зато я хорошо и вкусно покушала. Это тоже очень важно, – снова подбодрила себя Кёко, сдвигая на край платформы связки монет, потому что в центре для них уже не осталось места. – И денег много заработали, столько домой отправлю, что Кагуя-химе до зимы хватит! И ещё снова онсен можно будет посетить перед уходом… Если мы, конечно, вообще уйдём отсюда когда-нибудь».

Она со вздохом осмотрела очередь, которая всё не кончалась и не кончалась, и жалостливо потёрла ладони. После такого к её шрамам от меча определённо прибавятся мозоли.

Вспомнив о мече – «Ох, ещё же опять разбираться с Кусанаги-но цуруги!», – Кёко покосилась на короб. Странник настоял, чтобы она спрятала меч туда, пока они не покинут императорский дворец, мол, зная шкодливый характер котов, там ему будет безопаснее. С этим поспорить Кёко не могла – она бы и сама охотно в этом коробке спряталась, – но всё ещё чувствовала себя странно с этой неестественной лёгкостью на поясе. Пришлось заткнуть побольше офуда за него, чтобы создать иллюзию собственной защищённости и силы.

– Псс, госпожа Нана! Нана!

Из-за того, что Кёко уже и забыла, что знают её тут совершенно под другим именем, она не сразу откликнулась. Вскинула голову, оторвавшись от подсчёта монет, и поняла, что обращаются к ней, только когда Лазурь уже стоял рядом и тыкался ей в плечо мокрым носом. Носил кимоно – всё ещё праздничное, расшитое журавлями и трясогузками, – ходил на двух лапах и говорил как человек, но вёл себя как типичный кот. И так же зло зашипел на остальных, мол, он здесь по делу, когда коты позади стали возмущаться, что он протиснулся без очереди.

– По какому такому делу? – спросила Кёко, и очередь стала возмущаться ещё громче оттого, что она отвлекается и не пропускает никого вперёд. Лазурь ответил как можно короче, чтобы не испытывать их терпение:

– Джун-сама зовёт.

– Только меня? – растерялась Кёко, когда Лазурь потянул её за рукав.

– Тебя, тебя! Про Странника ничего не знаю, он всё равно сейчас занят, не так ли? Иди, я тебя подменю. Я считать хорошо умею! По крайней мере, до ста. Мне же можно будет потом за это тоже какую-нибудь игрушечку получить, правда? Я хочу бубенчик.

Кёко послушно встала и, поменявшись с Лазурем местами, который уже принялся вслух вспоминать правила счёта, двинулась на несгибающихся ногах к выходу из зала. А не сгибались они потому, что Кёко судорожно перебирала в голове варианты, почему её императрица отдельно от Странника видеть хочет, и заодно вспоминала то, что подслушивала здесь ненароком вместе со сказками катарибэ[90] о звёздах и небесном молоке.

«Говорят, хранительницу Высочайшего ларца заменят!»

«Нет, говорят, её лишат ушей!»

«Нет, говорят, уже лишили – кудряшки теперь не каштановые, а рыжие от крови!»

Кёко всё ещё было дурно, когда она думала о том, могут ли быть эти сплетни правдой. Ещё дурнее становилось от мысли, что Кёко к этому косвенно причастна и что императрица, возможно, собирается разговаривать с ней именно об этом: убедиться, что все доказательства истинны, или же все их опровергнуть. Кёко, несмотря на все её обиды и ещё юношескую, незрелую гордыню, хотелось, чтоб второе. В конце концов, желать, чтобы кто-то признал свои тёмные порывы и принеёс извинения, – одно. Но чтобы этот кто-то потерял всё, начиная от должности при дворе и заканчивая ушами… Это было совсем другое.

В своих гнетущих мыслях она даже забыла спросить у Странника позволения уйти, вспомнила об этом уже на середине коридора, а потому не стала возвращаться. Вперёд Кёко вёл цукумогами – тот самый, с почти отвалившимся крылышком, который больше не мог летать, а потому теперь вечно цеплялся к её одежде и жужжал. Он во дворце уже всё на свете знал, успел вдоль и поперёк его изучить и даже каким-то образом знал, что ждали её отнюдь не в тронном зале, а чуть дальше, в конце коридора, что за ним. Кёко ласково потёрла пальцем красочное личико витражного мотылька, похожее на человеческое, и послушно завернула за ряд каменных фонарей, какие обычно на улице и в храмах ставили, но никак не во дворце. Здесь они границу невидимую обозначали, переступив которую Кёко очутилась перед громоздкими дверьми. Такими же круглыми, как те, что вели в особо важные залы, но из чёрного непроницаемого металла, похожего на застывшую лаву вулкана, на который Кёко смотрела из окна половину прошлой ночи, пока наконец-то не смогла заснуть.

– Не ешь, не пей, не мойся здесь! Ты меня слышишь, девочка?!

Кёко почти подпрыгнула на месте и закрутилась волчком, озираясь на пустой коридор, но никого, как и в прошлые разы, не увидела. Прежде чем она успела закричать что-нибудь в ответ, разозлиться, что коты её снова дурят, или испугаться, круглые двери отворились сами собой, приглашая войти. Тогда из-за них раздался голос уже другой – его Кёко сразу, в отличие от предыдущего, узнала:

– Входи, входи! Закрывай скорее! Иначе вылетят, не поймаем!

Не разбираясь, о чём речь, Кёко сделала, как было велено, ибо велела ей то сама императрица из столпа фарфорового света впереди. Кёко быстро в него нырнула и потянула двери за собой. Те подались намного легче, чем она себе воображала, и сомкнулись с глухим лязгом за мгновение до того, как в узкую щель успел бы просочиться белый хлопковый помпон. Лишь когда этот помпон, натолкнувшись на препятствие, недовольно зачирикал и упорхнул обратно вглубь солнечного зала, Кёко признала в нём шима-энагу – длиннохвостую синицу. Чёрный клювик торчал из пуха, как заноза, и даже крыльев было не разглядеть, настолько крохотными уродились эти птички из далёких северных краёв. Кёко не представляла, что они забыли здесь, но догадывалась: над причёской блаженно улыбающейся императрицы порхала целая стая щебечущих комков, а с деревьев, росших прямо из паркета и исчертивших его корнями, на Кёко смотрели уютные гнёзда из травы и мха.

Несомненно, Кёко не выходила на сей раз из дворца, но оказалась при этом как будто бы снаружи, в чарующем саду. Потолок над головой вроде и был, а вроде бы его и не было: Кёко могла пересчитать все плывущие по небу облака, но ветер не трепал ни её волосы, ни листья причудливых лавандово-розовых растений, оплётших стены. Мелкий дождь, летящие копья которого можно было заметить под определённым углом, тоже недоставал досюда, разбиваясь где-то на полпути о невидимый барьер.

– Стекло, – ответила императрица разом на все вопросы Кёко. – Из него можно делать и не такое. Я этому за океаном научилась.

– Вы были за океаном?

– Я была везде, но только в двух местах я чувствую покой. Это одно из них.

Кёко, опомнившись, поклонилась, как до́лжно, и прошла под купол, где стёкла невиданно больших размеров образовывали треугольный навес, складываясь вертикально. Преломляясь о них, свет становился слепящим и фарфоровым, и Кёко пришлось на несколько секунд зажмурить правый глаз, чтобы к нему привыкнуть. Затем она села напротив императрицы, когда та махнула рукой на такую же бархатную подушечку, на какой сидела сама. Похоже, слова о покое не были просто словами: даже выглядела здесь императрица иначе, в одном летнем фиалковом кимоно без подкладки, расписанном такими же птичьими хвостами, как те, что мелькали у неё над головой. Сквозь кипарисовую чащу по бокам и разросшуюся сорную траву проглядывались статуи, панели, комоды тансу – то и вправду был сад прямо внутри дворца, и неизвестно, как далеко он шёл и где кончался. Где-то вдалеке даже вода журчала, а сама Джун-сама тем временем раскладывала вокруг себя предметы для ухода за мечом: тканевый мешочек, привязанный к деревянному стержню и набитый каменной пудрой учико; набор фланелевых платков, пузырёк с гвоздичным маслом, молоточек… Только самого меча у императрицы не было – была золотая перчатка с когтями длиннее, чем её собственные, лежащая у неё на коленях вместе с ларцом.

– Подданным сюда нельзя, иначе они переловят всех моих птичек. Кошки есть кошки, природу невозможно переделать, – заговорила императрица спустя несколько минут, которые Кёко молча наблюдала за её работой над перчаткой. Для этого ей, правда, пришлось скрепить сердце – работа та была крайне неуклюжей. Императрица то и дело морщила нос, щурилась и в конце концов порезалась о перчатку. Слизнула алую каплю с кончика пальца и посмотрела на Кёко так, что она сразу поняла, что за этим последует. – Поможешь мне?

Наверняка во дворце нашлись бы коты-кузнецы или какие-нибудь ещё достойные умельцы. Перчатки можно было прямо к ним отнести, передать со слугой или же отложить уход до завтра, не заржавеют ведь и не рассыпятся… Но Джун-сама не на то, какими чистыми её перчатки станут, посмотреть хотела, а на то, как Кёко их такими сделает. Это была старинная игра, в которую часто играли взрослые. Повелеть невесте станцевать или зашить кушак, чтобы оценить её женские достоинства, а жениху сказать подстрелить на охоте кабана – всё одно, оттуда. Отполировать оружие – вызов для оммёдзи. Кёко не возражала против того, чтобы его принять.

– Разумеется, Когохэйка.

Кёко поклонилась, с почтением принимая перчатки. Тяжёлые, почти полноценная катана весом, – «Как она так легко машет руками в них?!» – и в маленьких царапинах на лезвиях, особенно где средние и указательные пальцы. Кёко уложила их себе на колени, внимательно осмотрела пластины и сама чуть было не порезалась, но вовремя отдёрнула палец. Может, она и не была кузнецом, и собственный меч её расколот, но ухаживать за клинками она умела. Часто смотрела, как это дедушка с Кусанаги-но цуруги делает, и проделывала то же самое с мечом своим, пусть и деревянным, – запоминала порядок действий.

Вот и сейчас Кёко начала с того, чтобы удалить с лезвий старое масло: взяла салфетку из крупной вязки, погрубее, и принялась осторожно их тереть. Знала, что императрица внимательно следит, чувствовала хитрую улыбку – больше лисью, чем кошачью, – но глаз от перчатки не отрывала. Боялась всё-таки порезаться и в эту взрослую игру ей проиграть.

– Ты из потомственных оммёдзи, милая, или первая в своём роду?

Кёко почувствовала напряжение в плечах и насильно их расправила, чтобы себя не выдать.

«Не вздумай ничего правдивого кошкам рассказывать. Всегда говори ровно противоположение», – таков был завет Странника, и хотя Кёко не могла похвастаться, что слушается его безукоризненно, но в этом подводить не собиралась. Бакэнэко и того, на что они способны, она, откровенно говоря, побаивалась.

– Нет, – ответила Кёко, продолжая протирать перчатку во всех нужных местах. – Мои родители оммёдзи были, но до них – никто.

– Я люблю оммёдо, – сказала императрица с мечтательным вздохом и вытянулась на подушках как на постели. Даже ноги выпрямила и перевернулась на бок, отбросив приличия. Кёко почувствовала некоторое облегчение: похоже, она задала вопрос о её семье только для того, чтобы подвернулся повод рассказать о себе. – Вот почему мои подданные решили, что это сможет меня развлечь. Они оказались правы. Оммёдо… это всё, что когда-либо по-настоящему нравилось мне. Ёкаи его не практикуют, то удел людей: кто мононоке порождает, тот и должен изгонять их, верно? Но один человек научил меня, и мне пришлось по вкусу чувство, что ты другим освобождение даришь. От этого будто сама становишься свободнее. Не лежи на мне императорский долг, который я должна пронести до девятой жизни, то я бы, пожалуй, стала как Странник.

– Вы и вправду невероятно искусны в оммёдо, – признала Кёко без всякого лицемерия. – И ваше вчерашнее кимоно… его цвет…

– Подарок старого друга. – Кёко увидела в отражении золотой перчатки, как она улыбнулась. Грустная то была улыбка. Такая, что сразу захотелось извиниться и в то же время узнать что-нибудь ещё. – Он мне настоящее кимоно оммёдзи пошить обещал… Жалко, не успел. Сама пошить я не осмелилась, выбрала цвет близкий, но не такой же, ибо не пристало не-оммёдзи одеяния оммёдзи носить и равнять себя с ними. Мио это не нравится. Мио называет моё кимоно «апельсиновым недоразумением», ха-ха…

Всё-таки Кёко порезалась. Но прежде чем императрица бы это заметила, стёрла выступившую рубиновую каплю о такие же рубиновые штаны и взялась за мешочек с каменистой пудрой. Сначала она легонько постучала им по одной перчатке, затем – по другой, а после опять вернулась к первой. Покрыла все лезвия и браслеты двойным слоем учико, но не слишком толстым, чтобы то, что должно было защитить металл, не испортило его. К лицу Кёко поднялось облако пыли, и она подождала, пока то уляжется, прежде чем спросить осторожно:

– Мио… Насколько серьёзным будет её наказание?

– А что такое? – Голос императрицы отчего-то сразу повеселел.

Чёрные уши на её макушке подёргивались, отзываясь на щебет белоснежных синиц, распущенные волосы свободно лежали на плечах, как она сама лежала и нежилась в солнечных лучах. И вправду настоящая кошка.

– Переживаешь за неё? Или, наоборот, надеешься? Нет-нет, конечно, первое. Ты ведь у нас добрая душа, не так ли?

Из её уст это прозвучало как издёвка, подмеченная дурная привычка, подобная той, когда смеёшься с открытым ртом или путаешь угол наклона, приветствуя досточтимых господ. Словом, Кёко вдруг смутилась, и даже когда императрица тихо засмеялась, разряжая обстановку, она ответила серьёзно:

– Сколько ни проводи обряд охараи в храмах, сколько ни омывай руки и лицо в тэмидзуи, сколько ни стремись к праведности и прощению, душа всё равно будет пачкаться на протяжении жизни. Чистым ты из неё не уйдёшь. В лучшем случае станет серой под конец, в худшем – чёрной. Главное, чтобы не красной.

Императрица хмыкнула не то задумчиво, не то довольно, подпёрла кулаком щёку, наблюдая за тем, как Кёко возвращается к полировке перчаток.

– Ты всё верно сказала тогда в тронном зале, – произнесла Джун-сама, нарушая мерное «дзинь, дзинь!». – Она и правда кайбё. Её хозяина хатамото-якко убили, ворвались к ним в дом, чтобы заночевать и обокрасть, а он сопротивляться стал. Потом Мио всех их убила, но позже, когда я сама посоветовала ей это сделать. Чтобы упокоилась коль не её боль, то хотя бы её злоба. Ибо если кошка не ест крыс, крысы начинают есть кошку. Крыс, сгубивших её хозяина, было шестеро. Мио принесла мне шесть голов. А потом пошила для меня первый наряд, и я сделала её хранительницей Высочайшего ларца… Что ты обо всём этом думаешь, девочка в жёлтом? Что ты думаешь обо мне? Ты, должно быть, видела, как подданные мои людскими костями и плотью пируют… Как мы приводим тех, кто нам приглянулся, и обращаем их против воли. Разве я не ужасна?

– Я не думаю, что вы ужасны. – Кёко не ожидала, что прозвучит это так уверенно, особенно когда сам вопрос был с очевидным подвохом. Подбирать выражения деликатные, оставаясь при этом честной, она умела хорошо. Ну, в основном. – Я думаю, что, цитируя ваши слова, кошки есть кошки и их природу не изменить – её только держать в узде. Недаром говорят «знать змеиную дорогу – значит быть змеёй». У вас нет возможности поступать с ними иначе.

– Хорошо, – промычала Джун-сама. Кажется, и это испытание Кёко прошла успешно. – А что ты в таком случае думаешь теперь о Мио, когда знаешь её историю? Двоих из тех, кого она убила, она даже съела, говорила, что живьём… По-прежнему не хочешь, чтобы я её наказывала?

Кёко ответила не сразу, сначала отложила пудру в тканевом мешочке и сдула её с перчаток:

– Не хочу.

– А если я скажу, что слишком поздно? Но… – Императрица добавила это многозначительное «но» только после того, как заметила, что Кёко слишком сильно сжала пальцы на перчатках – благо, что на безопасных для того креплениях. Иначе бы к её шрамам на ладонях прибавились новые. – Я вовсе не жестока и даже не строга, когда понимаю мотивы поступков. И… пожалуй, моим подданным действительно было о чём беспокоиться. Любое горе – это болото. Ты либо сможешь перейти через него, либо утонешь. Я вот почти утонула.

После этого императрица затихла надолго, и Кёко за это время закончила полировать её перчатки. Смочила фланелевый лоскут в гвоздичном масле, обработала им все острия, отшлифовала другой салфеткой и подняла обе перчатки по очереди к свету, проверяя, не осталось ли царапин и ржавчины или зазубрины какой, портящей весь труд. Убедившись, что работа выполнена, Кёко с молчаливого одобрения императрицы сложила обе перчатки в ларец из черепашьего дерева и задвинула крышку, стараясь при этом не испачкать в масле подушку. Его пряный запах гвоздики царапал изнутри горло, как и те слова, которые Кёко выдохнула в пол, опять склонившись:

– Мне очень жаль вашего котёночка.

Вероятно, ей не следовало этого говорить. Не потому, что можно было без головы остаться за потакание сплетням – будь Когохэйка человеком, избалованной женой сёгуна, так бы и было, – а потому, что только-только разгоревшееся пламя в жёлтых глазах опять угасло. Те сделались прозрачными, стеклянными, как потолок, слившийся воедино с небом, и мягкая линия губ императрицы сломалась.

Она не заплакала. И даже не замолчала ещё на весь следующий час или, не дай Идзанами, на следующие десять лет. В этот раз она справилась со своей печалью, смахнула её ресницами, моргнув, но ненадолго та всё равно взяла своё.

Императрица подняла руки ладонями кверху и сложила их вместе.

– Мой котёночек, – прошептала она над ними, баюкая пустой воздух.

Даже пальцы Джун-сама держала так, будто не хотела ранить длинными белоснежными когтями детскую головку. Спустя несколько мгновений она опомнилась, и руки её, так ни разу не подержавшие живое и дышащее дитя, упали вниз. Затем одну она подняла к шее, уцепилась ею за цепочку с серповидным кулоном-когтем, который, как и думала Кёко, действительно инро оказался:

– Шерсть с кончика его хвоста, которым он нечаянно в утробе задушился. Это всё, что у меня осталось. Всё, что я схватить успела, когда его забрали и сразу унесли… Даже не знаю, мальчик то был или девочка. Сказали, так меньше убиваться буду. Так скорее забуду. Ошиблись. Не забыла. Продолжаю оплакивать его, даже если не видела как следует ни разу и не ощущала… Плакала ли ты по кому-нибудь, девочка в жёлтом?

– Не уверена, – ответила Кёко тихо. Щебет строящих под крышей гнёзда синиц стал громче, чем её голос. – Но по мне плакали. Я тоже умерла младенцем. То есть… чуть не умерла. Чуть. – Кёко сглотнула сухость во рту, ругая себя за честность. Обещала же Страннику всё наизнанку выворачивать и перевирать! Поэтому, чтобы исправиться, добавила спешно: – Пуповина вокруг шеи обмоталась, и если бы её не успели разрезать, задохнулась бы.

– А что твоя мать? – спросила Джун-сама, слегка подавшись вперёд.

– Умерла в родах, – на сей раз Кёко ответила без запинки. Она даже не считала, что врала, – для неё то была истинная правда. – Бабушка меня выходила, вскормила сладким рисовым отваром из собственных рук, когда кормилицы от меня отказались. В то, что я приношу несчастье, верили… Из-за глаза в том числе. Но бабушка говорила, что то, наоборот, везение – частичной слепотой отделаться.

– Ах, а я-то всё гадаю, отчего ты такая! Значит, с рождения? – спросила Джун-сама, и не будь она императрицей, имеющей право знать всё и обо всём, Кёко бы сочла это совершенно беспардонным. Но она даже в ответ к ней наклонилась, чтобы императрица, коль желала, могла рассмотреть глаз её поближе; левый, засеребрённый настолько, что уже и цветной радужки не видать. – А похоже на последствия мэцубуси. Думала, тебя столичные аристократы за что-то наказали, они это умеют… Как, говоришь, фамилия твоей семьи?

Кёко запнулась на мгновение, вспоминая Шина Такэда и его слепоту от стеклянного порошка, высыпанного в лицо на поле боя, а затем запнулась ещё раз, пока перебирала имена, названия, места, чтобы врать было несложно.

– Хосокава, – ответила она.

– А город, откуда ты родом?

– М-м, Сага. Это в провинции Кай.

– А ладони у тебя чего такие? Сплошь все в шрамах…

– От тренировок с мечом.

– С тем мечом, что проклят? А почему он такой?

– Моя оплошность. Неправильно определила Форму, Первопричину и Желание, и…

– Понятно.

Больше императрица ничего не сказала. Задумалась так, что даже забыла о такой потребности, как моргать, и только смотрела на Кёко, не отрываясь. По крайней мере, кажется, она наконец-то утолила своё любопытство, раз замолчала. Правда, Кёко отчего-то чувствовала себя так, будто наступила кошке на хвост, то есть сказала что-то не то или не так. Было ли всё дело во лжи? Ведь если кошки и вправду никогда не врут, то разве они не должны вмиг определять, когда то делают другие?

– Ваше Величество… Могу ли я идти? Мой учитель, должно быть, всё ещё окружён вашими подданными и нуждается в подмоге.

– Да, разумеется, ступай, – отозвалась императрица тем не менее спокойно.

– Передать ли мне учителю, чтобы он тоже к вам пришёл, как завершит работу?

– Нет, не стоит. Он так чихал с утра, что весь дворец сотряс. Не хочу сидеть здесь вся в соплях. К тому же я и так вас уже надолго задержала, Странник хотел уйти пораньше… Лучше зайди на кухню и скажи, чтобы снарядили вас всем, чем надобно, в дорогу. Обязательно заглядывайте с учителем на Сэцубун – у нас, кошек, по праздникам всегда весело! И береги себя, Нана.

Когда Кёко уходила, подобрав полы своего кимоно и поклонившись в последний раз прекрасной императрице кошек, она знала, что пламя в жёлтых глазах опять горит, ибо оно едва не прожгло ей спину. Длиннохвостые синицы щебетали звонко, будто прощались, и Кёко попрощалась с ними тоже, почти погладив одну по пёрышкам, чтобы отогнать от двери. Она и забыла, что цукумогами прячется у неё на плече: он зажужжал и зазвенел, когда они вышли, словно не она одна испытала облегчение, наконец-то оказавшись наедине с собой.

Правда, ненадолго.

– Мио, – выдохнула Кёко.

Та даже не подняла на неё глаза. Как вошла в коридор с опущенной головой, растягивая за собой по паркетному полу маслянистую тень, так и продолжила идти; мимо Кёко, колонн, матовых блестящих панелей за ними и вышитых шёлком картин, с которых на них смотрели одни только кошки – лесные и дикие, полосатые и длинношёрстные, даже тигры и львы. Чёрное хаори Мио, по-видимому, никогда не менялось, но сменилось кимоно под ним, нежно-персиковое теперь, уже истинно женское, с длинными рукавами.

Кремовые уши с красными кисточками были при ней – Кёко посмотрела на них в первую очередь и выдохнула с облегчением, мысленно отругав себя за то, что, как дурочка, поверила слухам. Императрицу ведь недаром все так любили: разве содеяла бы она подобное с советницей своей даже в наказание? Теперь Кёко верила, что нет. Мио и ходила ровно, не хромала и не горбилась, как если бы её спина заживала от ударов плетью. Словом, была она в полном здравии. Так бы и не обратила внимания на Кёко – наверное, юркнула бы в те самые круглые чёрные двери, тоже спеша к императрице, если бы Кёко сама резко не остановилась и не окликнула её:

– Ты в порядке, Мио?

Мио вздрогнула – неужели правда не заметила? – и слегка повернулась. Достаточно, чтобы, уже пройдя мимо Кёко, мельком оглядеть её сверху вниз. Всё ещё злилась. Потому и слова её тоже прозвучали зло:

– Переживай лучше за себя. Это ты здесь один человек на десять тысяч кошек.

И развернулась, чтобы уйти прочь. Тогда Кёко слегка ущипнула себя за бок, чтобы заставить свои зубы разжаться и выпустить наружу слова, ударившиеся о них; слова, которые она не хотела говорить, но сказать которые считала правильным и важным – для них обеих:

– Я хочу извиниться перед тобой, хранительница.

– За что?

Мио снова остановилась. Всем своим видом она стремилась показать, что не желает Кёко слушать, но тело её выдавало: левое ухо развернулось, шея вытянулась. Пользуясь моментом, перед тем как Мио снова одёрнет себя и на сей раз уж точно уйдёт, Кёко склонилась перед ней по пояс и продолжила быстро, пока кто-нибудь из них снова не стал собой и всё не испортил:

– Слышала, как на пиру коты за своих хозяев тосты поднимают, хвастаются не тем, кто сколько кого кормит, а тем, кто как сильно кого любит и ласкает… Тебя твой хозяин тоже, уверена, сильно любил. А ты любила его. До сих пор любишь, раз столько лет носишь его обличье. Он был красивым человеком, а такие красивые лица бывают лишь у очень добрых людей… Я не имела права заговаривать о нём тогда.

– Да, был, – ответила сухо Мио. – И да, не имела.

Она двинулась дальше, больше ничего не сказав, но, по крайней мере, дослушав. Кёко этого было уже достаточно. Тяжесть, ещё после разговора с императрицей опустившаяся на сердце, как вечерние сумерки, наконец-то потеряла в весе и перестала давить. В конце концов, у Кёко была причина затаить обиду на Мио… Но причина для собственной обиды не может быть причиной для того, чтобы обижать в ответ.

– Эй, Мио!

– Что ещё?

Кёко собиралась дать им разойтись и больше никогда не видеться… Но в последний момент, когда та уже тронула рукой круглые двери и между ними разверзся целый коридор, как пропасть, окликнула её опять. Нет-нет, она просила прощения вовсе не для этого! Не для того, чтобы задобрить и спросить то, что спрашивать ей было больше и не у кого. Кёко правда облегчала душу, успокаивала совесть, а не шла на поводу у корыстных побуждений!

Правда ведь то, правда?..

– Что ты имела в виду тогда в лесу, когда сказала, что «Страннику далеко до бакэнэко и нэкомата, вместе взятых»? И откуда ты знаешь, как его зовут?

Кёко как могла придавала своему голосу небрежность. Все усилия прикладывала к тому, чтобы не выдать отчаяния, сводящего её с ума после того инцидента в мастерской. Больше всего она боялась собственноручно вложить в лапы Мио тот крючок, за который её можно будет потом подвесить. И, кажется, именно это Кёко и сделала.

Мио наконец-то развернулась к ней всем корпусом. Улыбнулась.

– Ах, – промурлыкала она. – Так вот что это было.

– Нет, нет! Я извинилась потому, что сама этого хотела, искренне! Оно здесь совершенно ни при чём, – принялась оправдываться Кёко перед ней так же, как делала это перед самой собой. – Но… одно другому не мешает, верно? Я всего лишь хотела узнать напоследок, ну, что-нибудь интересное… Что известно кошкам о Страннике такого, чего не знают люди?

«Кто он такой?» – застыл в воздухе вопрос. Нет… «Почему он такой?»

Мио сложила руки на груди, скривилась, и в этих двух её жестах капризности читалось даже больше, чем у самых избалованных детей. Из-за этого Кёко до последнего не верила, что Мио ей что-нибудь расскажет, но она вдруг наклонила голову, подпёрла подбородок когтистым кулаком и протянула:

– Впрочем, знаешь… Раз мы теперь друзья… Ты знаешь, что означает имя Ивару? Как оно пишется? – Кёко хоть и не хотела сознаваться, что нет, всё-таки покачала головой. – Неудивительно. Потому что такого имени нет. Зато есть имя Иварасамбе, и оно родом из племён северных островов. Так совпало, что мой хозяин как раз проживал неподалёку от их старых селений, как, следовательно, и я сама…

– Северные острова? Выходит… – Лицо Кёко вытянулось, и Мио ухмыльнулась довольно. Ох, насколько же довольно!

– Имя Иварасамбе означает «тот, кто спускается со склона вместе со снегом».

Как выяснилось позже, Мио в тот момент вовсе не дружескую услугу ей оказывала.

Она мстила.

Когда половина кошек с громким окончанием Танабаты покинула дворец, тот сразу перестал казаться таким безумным. Внешние палаты заметно опустели, а внутренние – успокоились: слуги могли больше не кашеварить часами напролёт и не намывать полы заговорённым кипятком, поэтому тут и там Кёко спотыкалась о шерстяные клубочки, отсыпавшиеся после недель подготовки и упорной работы. В воздухе летали клочки полинявшей шерсти, свет в половине ламп затушили, хотя ещё было далеко до заката, и Кёко бесцельно исследовала дворец в попытках приструнить и очистить растревоженный ум. Будто, постоянно загоняя занозы в пальцы, копалась в старом сундуке. На дне её ждали только ножи, что резали до самой кости, и осколки, как те, на которые распался Кусанаги-но цуруги. Только на сей раз ей удалось их собрать воедино.

«Как он мог мне врать?»

Нет, он и не врал, даже если ей, чтобы укрепиться в своей злости, и хотелось обвинить его во лжи. Странник, наоборот, из кожи вон лез, чтобы не дать ей для того никаких оснований. Потому дурацкую систему с двумя вопросами и придумал. Потому постоянно разворачивался и молча уходил. Потому и раздражал её всякими глупостями, чтобы она о глупостях и думала, а не о нём. Чтобы ему не пришлось отвечать неправдой на её вопросы, он попросту не отвечал вообще.

«Но как он мог молчать всё это время?!»

Эти осколки на самом деле были мозаикой, которую, должно быть, никому из людей веками не доводилось складывать. У неё это тоже слабо получилось – лишь несколько лоскутов сошлись и образовали швы. Грубые, царапающие кожу. Если бы Кёко знала, что из этого выйдет, то никогда бы этот сундук не стала открывать.

«Сколько вы странствовали вместе? Чуть больше недели? И сразу гашадакуро… Такими темпами ты уже к следующей Танабате управишься».

«Как с любыми другими бешеными зверьми, по-другому нельзя, иначе набросятся, растерзают…»

«Мне даны только страдания – чужие и свои».

Кёко не знала, что ей делать теперь. Ей с самого начала не следовало забывать, где её место. Легенда о великом оммёдзи должна была остаться легендой, учитель – лишь учителем. Как и все учителя, временным – может быть, на год, на два или максимум три… Рано или поздно их пути разойдутся. А до того времени и после Кёко спать бы спокойно и ни о чём, кроме самой себя, не тревожиться.

Но как ей спать по ночам теперь, когда она знает, возле кого видит свой сон?

– Умыться, умыться на дорогу!

Когда зеленоглазый рыжий кот Момо перехватил Кёко в одном из коридоров, она даже не воспротивилась. Послушно села на низкую табуретку в мраморном зале, похожем на купальни, только без самих купален. Там было пусто и душно, но именно там утром – Кёко видела – Момо как раз намывал мелких пузатых котят. Кёко сейчас не возражала против того, чтобы тоже почувствовать себя котёнком, забыть ненадолго о Мио – «Ах, эта Мио!» – и Страннике, который, возможно, уже её ищет. Она закрыла глаза, сложила на коленках руки и подставила макушку под шершавый язык, чувствуя, как вокруг неё пушистый хвост вьётся, по плечам гладит и нервно стучит по спине.

– Запах, – пробормотал Момо, нализывая её волосы. – Человечий. Никак не вымоется.

Кёко приоткрыла зрячий глаз. Так он из-за этого всё от неё не отстаёт?

– Это потому, что я человек, – всё-таки решила сообщить ему Кёко, немного помучившись сомнениями, а стоит ли и не расстроится ли он от этого.

Момо и впрямь вдруг замер, откинул назад морду со смешно высунутым языком и уставился на неё. Кёко даже начала переживать, не поплохело ли коту от такой шокирующей новости.

– Пфф, – фыркнул он и снова ожил, к её облегчению. – Не может быть.

И, дёрнув ушами, вернулся к своей работе, после чего ещё десять минут укладывал волосы Кёко, решившей не пытаться больше его переубедить. На прощание она даже обняла Момо, почесав ему шейку, чтобы он замурчал, и двинулась к Страннику, который уже стоял в дверном проёме с коробом за спиной и всеми пожитками. Часть из них Кёко сразу переняла и повесила на себя. Они ещё даже путь свой не начали, а у неё по спине уже тёк пот в три ручья. Правда, не от усталости вовсе… Странник будто почуял его – наверное, подобное чуют все звери, – и придержал Кёко подле себя за плечи, не отпускал до тех пор, пока она не посмотрела ему в глаза.

– Ты готова идти, Нана? А то я уже – апчхи! – не выдерживаю. Предлагаю заночевать в лесу, чтобы я – апчхи! – не умер.

– Да, конечно.

Кёко осторожно выскользнула из-под его руки и засеменила вперёд, пользуясь тем, что Страннику пришлось искать в рукаве платок и вытирать сопливый нос. Лазурь не стал их провожать, уж больно увлёкся своим бронзовым бубенчиком, который счастливо трепал за верёвочку, поэтому Кёко и Страннику пришлось одним идти. Никогда прежде для неё это не было проблемой, разве что в первые дни их странствий, когда Странник знакомым незнакомцем оставался и Кёко не знала, чего от него можно ожидать.

«Он лис, – повторяла себе Кёко, будто боялась забыть. – И он легендарный оммёдзи. Ты всегда знала, что под этим зарыто что-то ещё и что зарытым оно и останется. Знала же, правда?..»

– Не ешь, не пей, не мойся здесь!

– Вот опять!

Кёко, несмотря на то что была погружена в гнетущие раздумья, среагировала мгновенно. Замерла посреди коридора так резко, что Странник, слегка отставший, ударился ей промеж лопаток.

– Ты чего?

– Голос! Предупреждение! Ты что, не слышал? То самое, которое я кайбё приписывала.

– Не говори ерунды. Всё то, что нам показывали, самими котами подстроено было.

– Вот именно! Что, если здесь всё-таки водится мононоке, уже настоящий? Или неупокоенный призрак…

Странник закатил глаза и обогнал Кёко с пренебрежительным видом, но далеко не ушёл. Буквально несколько шагов сделал мимо колонн, за которые Кёко заглядывала нервно, когда откуда-то повторилось:

– Не ешьте, не пейте, не мойтесь здесь!

– Ага! – воскликнула Кёко чересчур радостно, когда Странник тоже заозирался по сторонам и заморгал растерянно. – Вот теперь ты слышал, да?

Очевидно, что да. Оба они обернулись к деревянным панелям на стенах, откуда шёл тот гулкий зов, приблизились к ним медленно и наклонились. Покрытые глянцевым лаком, они ничем от обычных панелей, как в том же замке даймё, не отличались. Но если посмотреть сбоку…

«Тонкие, – обнаружила Кёко и поддела одну ногтем. – И просвет широкий. Там, за панелями, что-то есть. Проход!»

– Прошу, прошу, не трогайте! Никому не говорите! Никто не должен знать!

Белая кошка, несущаяся по коридору с подносом, полным еды, едва не сбила её с ног. Странник Кёко тут же оттащил за пояс кимоно, и белая кошечка вздохнула с облегчением. Тело у неё было человеческим, а вот лицо совсем не лицо, а морда, острая, с длинными усами и пышным мехом, как у кролика. Она поставила поднос на пол и со скрипом отодвинула панель, прежде убедившись, что в коридоре нет других кошек, только Кёко и Странник, удивлённо на неё таращащиеся.

– Этот человек всегда за ухом меня чесал, когда я была обычной кошкой и жила в соседском доме. Куриной печенью меня угощал, прятал под свой зонт, чтобы не промокла от дождя. Не место ему тут, не место! Не заслуживает он котом против воли стать или пойти им на съедение… Забрёл случайно из-за шествия, то нелепая ошибка. Я уведу его из дворца с закатом, клянусь, уведу! Только никому не говорите![91]

В небольшой расщелине, в которую кошка протиснула поднос, показалось бородатое мужское лицо в луче рассеянного света. Глаза почти сумасшедшие, красные, навыкате, лицо осунувшееся, а одежда потрёпанная, мешковатая, как будто мужчина собрал собой всю пыль, пока бродил там, по изнанке дворца вдоль стен, прячась от демонических котов уже несколько дней кряду. Он испуганно открыл пересохший рот, поймав взгляд Кёко, и забормотал нечто вроде: «Девочка, девочка! Почему ты до сих пор здесь?! Я же говорил бежать!» Кошка тут же шикнула на него: «Господин, господин, я же просила, не привлекайте к себе внимания!» – и спешно задвинула панель обратно.

– Ох, бедняга, – вздохнул Странник с почти искренним сочувствием, и его рука снова легла Кёко на плечо. – Он, видимо, всё это время пытался тебе помочь. Думал, ты тоже одна из жертв, заманенных в ловушку… Хочешь съесть его? Или сегодня пировать людьми не будем?

Раньше Кёко бы пихнула Странника локтем под бок, закатила глаза и пожурила за злые шутки над и без того потрясённым человеком. Но сейчас у неё даже на правдоподобную улыбку не хватило сил. Зато, видимо, на поверхность единственного зрячего глаза поднялись все чувства, что она пыталась потопить. Даже любимую пословицу дедушки для этого повторяла: «Без слов – цветок»[92]. Наверное, не помогло. Наверное, пота между лопаток натекло слишком много. Наверное, Странник, тронув её плечи, почувствовал, как намокла и прилипла к спине ткань и как мышцы обратились в камень под его касанием. Потому что это любимое выражение его лица с лёгким прищуром и острыми зубами промеж выкрашенных в лиловый губ вдруг перестало быть таковым, стёрлось под волной холода, который от Кёко исходил.

Он молча убрал руку, и никто из них ничего не сказал.

Так вместе, но уже не плечом к плечу, они покинули дворец императрицы кошек.

Сколько бы Кёко ни оглядывалась назад, она так ни разу и не увидела его вдалеке, даже когда сделала это всего лишь спустя несколько минут. Кошачья гора будто превратилась в обычную – лысая вершина над бирюзовой гладью кипящего озера и высушенные его пара́ми деревья вдалеке. Они со Странником двинулись в обход, спустились вниз в пологую долину, похожую на ров, а затем поднялись опять и скрылись в уже свежем, манящем зеленью лесу. Там на них обоих опустилась долгожданная прохлада: жара явно не собиралась спадать до октября, но всё-таки находиться вблизи вулкана было то ещё мучение, сродни тому, чтобы засунуть голову в ирори. Словом, в лесу после такого было очень и очень хорошо.

Впервые за долгое время им везло: бурелом под ногами практически не попадался. Должно быть, кошачье шествие его расчистило. И даже оставило после себя примятую тропу, змеящуюся среди зарослей дикого жасмина. По ней Кёко со Странником и двинулись, но спустя пару ри, когда небо стало уже форелевым, порозовело, налилось, свернули в заросли погуще.

«Возможно, – решила Кёко, – Странник не хочет, чтобы мы ночью на бакэнэко или нэкомата опять наткнулись».

Ей, откровенно говоря, этого не хотелось тоже. Она обрадовалась, когда впереди показалась лощина, и они пошли по ней, ровной и удобной, как полноценный торговый тракт. По обеим сторонам её обступали клёны, уже пожелтевшие – не от осени, но от жары, – и рядом бежала маленькая, что-то шептавшая им вслед речушка.

Здесь, в отдалении от трагедий прошлого и ещё далеко от бед, что их ждали в будущем, Кёко наконец-то смогла обрести уверенность и быть как та река, что методично точит камни и ни перед чем не останавливается.

Здесь Кёко остановилась и тихо позвала:

– Ивару.

Он обернулся к ней с мягким «м-м?» и таким же мягким выражением лица, будто все эти несколько часов безмолвного пути ждал, когда она с ним заговорит. То было самое подходящее время спросить то, что за эти несколько часов почти свело её с ума, убивая неясностью, привкусом крови во рту даже сильнее, чем участь вечно быть в чужой тени, навязанной женой или даже не стать оммёдзи.

– Ивару, ты…

– Да, что такое?

– Мононоке в кошачьем дворце вовсе не был мононоке, – начала Кёко с очевидного.

Странник посмотрел на неё странно, приподнял тонкую бровь, но кивнул:

– Верно.

– А кровь, которая капала с неба, не была кровью…

– Тоже верно.

– Так и великий Странник, что позволял называть его ёкаем, никогда на самом деле ёкаем не был.

Там, в замке даймё, он сказал, что он «кицунэ, но не совсем». Теперь Кёко наконец-то поняла.

Он и впрямь не кицунэ.

«Говорил, что ёкаям неуютно, когда они на кагура смотрят, но на мои выступления приходил и ни разу не выказывал дискомфорта. Соглашался, что он лис, но форму свою истинную не показывал. Ногицунэ прогнал одним своим присутствием. Умер, пронзённый прямо в сердце, но ожил. Всегда говорит «ёкаи», но никогда, как Мио, «мы»…»

Кёко была готова всё это ему прямо по пунктам перечислить, если бы он, как всегда, принялся с нею спорить и выставлять нелепой. Однако Странник лишь молчал, и признания в том было даже больше, чем в заветном «Ты права». Поэтому Кёко не стала ничего ему доказывать – вместо этого она спросила:

– Почему Дикого лиса из Эдзо прозвали Тот-Кто-Приходит-Со-Снегом?

Они молча смотрели друг на друга, всего несколько секунд, но ощущалось это целой вечностью. Несмотря на пурпурное кимоно, Странник с пейзажем почти сливался, настолько неподвижным был, словно его из камня вырезали и поставили здесь, как комаину. Он наконец-то пришёл в движение как раз в тот момент, когда от этой тишины Кёко уже начало становиться плохо; спустил с плеч ремешки и зачем-то поставил короб на землю. Только спустя ещё минуту, когда он его открыл и вытащил оттуда кресало со свёрнутыми циновками, Кёко поняла зачем: он готовился к привалу. Очевидно, понял, что дальше они сегодня не уйдут. Её Кусанаги-но цуруги в красных лакированных ножнах он вытащил тоже, и желудок у Кёко скрутился в комок.

– Хм, – задумчиво замычал Странник. – Дикий лис? Ты говоришь о каком-то конкретном ногицунэ?

– Нет, я говорю именно о Диком лисе. Это имя, – ответила Кёко. Так и думала, что он будет проверять, что именно она знает, прежде чем поделиться знаниями самому. «Уже к роли учителя привык…» – Полагаю, именно после него слово «дикий» стало нарицательным для лисов злых и обезумевших, потому что он стал первым в своём роде. Так иногда «лисами-инари» по ошибке называют служительниц богини Инари, хотя Инари только одна. Так и Дикий лис не то же самое, что ногицунэ. Дикий лис – это ками.

– Сама догадалась или…

– Сама, – перебила Кёко.

Она не врала. Мио рассказала, но не так уж много, как хотелось. Скорее, ровно столько, чтобы Кёко те самые осколки мозаики самостоятельно, вручную собрала, пускай бы при этом и порезалась. Невидимые раны её до сих пор кровоточили неверием и страхом, и Кёко шумно вздохнула, когда Странник вдруг её поправил, сев на землю и копошась в своём коробе как ни в чём не бывало:

– Я не знаю, почему его связали со снегом. Наверное, потому что он впервые пришёл к людям, когда шла метель… Или, может быть, потому что он жил на вершине гор, где метель шла постоянно. Но это особенность местности, а не его собственная. Дикий лис на самом деле не любит снега. И он не ками.

– Но…

– Когда люди верят, что кто-то является богом, он им становится. Если бы они назвали ками какого-нибудь тануки, то и тануки бы обрёл божественную силу. А если бы нарекли ками зонт или даже дверной косяк…

– Хочешь сказать, Дикий лис всё-таки родился обычным лисом?

– Да, именно так.

– Что же случилось потом? Почему он потерял свою силу и снова обычным стал?

– А с чего ты решила, что он её потерял? – Странник, всё ещё стоя поодаль, на безопасном для Кёко расстоянии, склонил голову набок. Нефрит в глазах стал темнее, чем те непроходимые болота, через которые Кёко пришлось перелезать по деревьям.

– Потому что теперь он просто странник.

Кёко никогда не умела читать по лицам. Уж точно не по лицу Странника, который прятал его под кумадори, под хищной улыбкой с острыми зубами, под прищуром зелёных глаз с пушистыми чёрными ресницами и отблесками бусин в волосах. Каждый раз, когда Кёко думала, что наконец-то поняла его, узнала хоть с какой-то стороны, оказывалось, что всё это время она просто смотрела на игру теней и света. Как кукла в бунраку, смастерённая из того, что было под рукой. Странник был таким сложным, таким странным, таким до нелепости загадочным, потому что он сам уже давно забыл, какой он. Настоящий он никакой даже не оммёдзи.

Он проклятое божество с далёких островов.

– «Изгонять мононоке – моя работа, я не могу не выполнять её», – прошептала Кёко, как эхо былых дней, тех, когда она была ещё наивна, не задумывалась, кто станет так самоотверженно преследовать чужое горе и отказываться от платы, если только не глупец… Или человек, который всё это время находится в неволе. – Никакая это не работа, верно? Это наказание.

Странник закрыл свой короб и принялся раскладывать вокруг него циновки. Одну постелил прямо возле лежащего бревна – знал, что Кёко любит, когда прижимается спиной к чему-то и в эту самую спину ей не поддувает. Костёр тоже был почти готов: Странник редко использовал талисманы для чего-то столь примитивного, как быт, но в этот раз, судя по всему, не хотел от разговора отвлекаться. Когда под небрежным движением его пальцев и офуда, двигающихся так, будто в них было невидимое кресало, начали оранжеветь первые искры и завился тонкой струйкой дым, Странник закопал рядом металлическую флягу, чтобы та нагрелась. Кёко знала, что в ней коровье молоко со специями – то самое, которым он поил её, чтоб она выздоровела. Неужели он правда верил, что она будет пить сейчас? Да Кёко даже собственную слюну не могла проглотить! Настолько пережало горло.

Впрочем, недостаточно, чтобы она перестала спрашивать:

– Ты сказал «двадцать четыре» у озера. Это столько мононоке тебе ещё нужно изгнать?

– Пока да, – Странник кивнул, на сей раз даже как-то неприлично быстро и легко. Будто поскорее хотел со всем этим покончить. – Каждый раз, когда я изгоняю мононоке, я чувствую всё, что чувствовал он в мгновения смерти. Досаду, разочарование, скорбь… Но если я мононоке не упокаиваю, а убиваю, то чувствую ещё и его физическую боль. Вместе с тем от моего текущего счёта один отнимается, а не добавляется. Из-за инцидента во дворце кошек я по-прежнему должен изгнать столько, сколько изгнал до встречи с тобой. То есть двадцать четыре мононоке.

Кёко не ожидала столь развёрнутого ответа и оттого даже оторопела. Ей вдруг вспомнились камиурский храм, конаки-дзидзи, бронзовая рыбка-погремушка в его руках и Странник, стоящий к ней спиной и вытирающий что-то со своего лица…

Так, значит, ей тогда не показалось. Он плакал.

– А сколько мононоке нужно в сумме?

Это было прямо в лоб. Но Странник на удивление и с этим ответом не стал медлить тоже.

– Тысяча триста шестьдесят шесть.

– Это… Гхм. Это довольно много. Почему именно столько? Столько жителей Эдзо верило в тебя как в ками?

– Нет, верило гораздо больше. – Странник отложил флягу с молоком, оставил костёр и повернулся к ней. – Тысяча триста шестьдесят шесть из них я убил.

Он оказался прямо напротив неё, будто бы для того, чтобы она могла его как следует рассмотреть – и увидеть его настоящим. То, как миловидная изящная внешность превращается в наживку, как пёстрая окраска у змеи, а наточенные зубы, которые прежде были просто острыми, – в острые смертельно. Ничто не переменилось в Страннике тогда на самом деле, но для Кёко изменилось всё. Даже кумадори на его лице перестал казаться ей таковым и превратился в отметины, ведущие счёт трагедиям и попыткам всё исправить. Нефритовый лес в глазах Странника ещё никогда не был таким тихим и голодным. Кёко могла поклясться, что это оттуда вьются те невидимые лозы, которые сковали её по ногам и пригвоздили к месту. Иначе почему она не может пошевелиться? Почему просто стоит и смотрит, как медленно, шаг за шагом, Странник приближается к ней? Бесшумно топчет высокой платформой гэта хворост и землю, но следов не оставляет. Сейчас ему даже был не нужен короб, чтобы казаться выше и внушительнее – Кёко и без того не видела существа страшнее.

Рука инстинктивно дёрнулась к поясу, но не нашла там меча. И Кёко оказалась перед Странником совершенно безоружной.

Когда между ними не осталось ни сухих ветвей, ни травы, ни даже свободного пространства, мыслей в голове у Кёко не осталось тоже. Когда же он наклонился к ней, исчезли и запахи вокруг, кроме запаха табака и бальзамических трав. Кёко чувствовала, как душа выскальзывает из её тела подобно тому, как это происходило с ней во время лихорадки в замке даймё. Как буквально просачивается меж её губ с каждым неосторожным вздохом и утекает к губам его, смешивается там с воздухом, прокалённым летней жарой, а затем с душой его собственной. И сердце её бьётся так же быстро, как оно бьётся у него. И кончики пальцев немеют, и ноги, словно Кёко уже наполовину пуста. В замке, когда Кёко, будучи бесплотным духом, коснулась Странника, она случайно им же и стала. Теперь всё было наоборот: это он стал Кёко. Ещё никогда она настолько не чувствовала себя в ловушке.

– Теперь ты знаешь, кто я такой и что я сделал, – прошептал Странник, стоя так близко, что их носы бы соприкоснулись, если бы только он наклонился чуточку ниже. – Ты ещё в кошачьем дворце о том прознала, правда? И всё же покинула его со мной. Ушла в леса, где нет больше никого, кроме нас двоих. Скажи мне, Кёко… Разве ты боишься не дикости сей чащи? Ты не боишься того, кто в ней живёт? Ты не боишься Дикого лиса?

Кёко моргнула один раз, два… Будто смахивала с век золу, от которой под ними защипало. Пальцы её нервно сминали рукава кимоно, и пускай раны на ладонях давно зажили, но почему-то опять болели. Всё тело ныло, сводило судорогой, но отпустило, стоило ей отпустить саму себя; стоило перестать цепляться за древние поверья и рассудок, за все слова дедушки, стучавшие в висках, и жуткие фантазии; стоило наконец-то признаться вслух:

– Я Кёко Хакуро. Я ничего не боюсь, тем более тебя. Ты мой учитель. Хотел бы убить, уже давно бы убил, особенно за пригоревший рис и вечные расспросы. Ну и вдобавок… – Она помедлила немного, выдержала паузу под стать той, которую брали в бунраку перед сменой декораций, и у Странника даже глаза сощурились от нетерпения. – Сложно бояться того, кто начинает чихать до полусмерти от одного вида кошки. И ещё так громко храпит.

– Я не храплю! – Странник закатил глаза, резко выпрямляясь. – Я же говорил, что эти звуки по ночам издаёт мохноногий сыч!

– Да-да, конечно.

Уголок его рта дёрнулся вверх, и то, что Кёко принимала в его глазах за голод, на самом деле оказалось тревогой почти такой же, какую испытывала она, пока не услышала своего собственного ответа. И всё в Страннике снова стало прежним, каким было неделю назад или ещё вчера. И всё снова стало правильным.

Что-то толкнулось ей в грудь, и вместо рукавов пальцы Кёко рефлекторно сжали рукоять катаны: она видела, что Странник вытащил из короба Кусанаги-но цуруги, но не заметила, что всё это время он держал его за спиной. Уже привыкшая видеть меч замотанным в талисманы, Кёко совсем забыла, какой же он алый и прекрасный и какой тоской откликается у неё в душе.

– Выпей, – сказал вдруг Странник, когда отошёл к костру, подобрал что-то и опять вернулся к ней. – Свежее, коты с собой дали. Жаль будет, если прокиснет от жары.

Фляга на уровне его груди поблёскивала на солнце, нагретая, дым вился из узенького горлышка. Даже так из неё пахло пряным молоком.

– Скажи, я правда такая слабая? – спросила Кёко, принимая флягу осторожно, чтобы не обжечься. Её пальцы легли поверх пальцев Странника, а вместе с тем коснулись длинных графитовых когтей. Странник не отдёрнул руку, глядя на неё сверху вниз, и она тоже. Оба они стояли так, что фляга была единственным, что разделяло их. – Или ты тогда во дворце запретил мне мононоке изгонять, если такой имеется, потому что тебе самому это делать нужно, дабы засчиталось? Гашадакуро-то изгнала я, а значит…

Странник посмотрел на неё взглядом, который мог означать одновременно и «Да» и «Нет», и наклонил голову тоже так, будто сразу и кивнул, и покачал. Будто сам в ответе сомневался, пока наконец-то не сказал:

– Да… да. Всё так.

– И взял ты меня с собой из Камиуры, чтобы я помогала тебе находить мононоке? Из-за того, что в мире их всё меньше и всё труднее самому искать. Я как талисман на удачу, только наоборот – на неудачу…

– Хватит говорить так, – на сей раз Странник ответил резко. Он почти вырвал у Кёко флягу из рук, когда она, сморщившись, допила остатки молока. В груди всё ещё было тесно, и она так и не могла сдвинуться с места. Но… И не хотела больше. – Ты не невезучая. Это всё суеверия. Всё с тобой нормально.

И всё же её подозрения, почему он взял её в ученицы на самом деле, Странник не опроверг. Впрочем, не подтвердил он их тоже. Всё потому, что оно и так очевидно было. Во всём Идзанами с его воцарившимся покоем мононоке сейчас днём с огнём не сыщешь, не то что десять или двадцать лет тому назад… А для Странника это как для рыбака затонувшая лодка, что была единственной, или порванная сеть. Как иначе искупить злодеяния? Пришлось обратиться за помощью. Вдвоём находить неприятности и влипать в них всяко проще, чем одному, только у них это «обучением» зовётся.

– Не двигайся, – сказал вдруг Странник и протянул к ней руку ладонью вниз, как если бы по голове хотел погладить.

До этого момента Кёко даже не понимала, почему испугалась тогда, когда узнала о Страннике правду. Потому ли, что действительно думала, будто он может лишить её жизни? Или, быть может, дело было в том, чего она боялась лишиться намного больше?

«Его не помнят. Любит Странник знакомым незнакомцем оставаться, и мне понятно почему: проблем так меньше».

«Так это работает, если я к ним не прикоснусь, а просто уйду».

– Не смей! – воскликнула Кёко, голос её надорвался. Она вскинула сжатые кулаки и ударила Странника наотмашь по рукам, улизнув из-под его протянутых пальцев. – Не смей мои воспоминания забирать! Ты ведь это сейчас собираешься сделать? Из-за того, что я узнала, кто ты такой? Если бросишь меня в лесу одну, то, богами клянусь…

– Глупая. У тебя на чёлке жук.

Кёко застыла на мгновение, а затем так затрясла головой во все стороны, что если у неё и впрямь что-то сидело на волосах, то оно точно отправилось в полёт. Странник тем временем смеялся, костёр за его спиной горел высоко-высоко, и на жёлтое кимоно Кёко приземлялись сухие листья с верхушек клёнов.

А бубенцы на нём, извещающие о приближении зла, так ни разу даже тихонечко не звякнули.

– А у тебя всё-таки форма лисья есть?

– Есть.

– А хвосты?

– Тоже да.

– Много? Пять, семь или девять?

– Достаточно.

– А ты людей ешь?

– Нет.

– Точно?

– Разве что красивых и не в меру любознательных дев.

– Это из-за тебя мононоке перестали жить с людьми?

– Боюсь, ты переоцениваешь моё влияние.

– А когда мононоке всех, что нужно, изгонишь, что тогда будешь делать? Снова станешь ками и вернёшься домой, в Эдзо?

Кёко спрашивала его обо всём подряд и интерес к его персоне проявляла не столько настырный, сколько даже яростный, намного больше, чем он ожидал. Впрочем, она всегда и все ожидания его превосходила. Когда отвечать стало уже невмоготу, да и опасно, тревожно – он не хотел видеть, как она плачет или снова боится, – Странник решил, что ей пора спать, а сам подвинулся ближе к огню.

Чем реже она произносила слово «Эдзо» или «ками», тем было лучше. Чем меньше знала о нём, тем меньше знала о его будущем, а значит, могла не переживать о своём и жить счастливо.

Поэтому он не стал отвечать.

– Ивару… – позвала она опять уже в полудрёме.

– Что ещё?

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, за что убил своих последователей? Обещаю, даже тогда я не буду тебя бояться.

То, как она произнесла это, он запомнил на все последующие жизни. Так говорят раненому зверю, что не обидят и хотят помочь. Она будто клялась ему и хотела, чтобы он поклялся в ответ. Ему ничего не оставалось, кроме как сказать:

– Когда-нибудь.

Даже если не собирался эту клятву сдерживать. Какие-либо узы, кроме тех цепей, что уже есть, – не то, что он может себе сейчас позволить, даже если хочет.

Вскоре Кёко и впрямь уснула, но не то чтобы по своей воле. Ложиться на циновку она отказывалась долго, даже когда стемнело, а ворочалась с боку на бок и того дольше. Но вот голова Кёко всё же упала на скомканное одеяло, взбитое вместо подушки, и она провалилась в крепкий сон, обняв обеими руками Кусанаги-но цуруги.

Видимо, молоко всё же подействовало. Несколько капель макового сока, разбавленные в нём, не вязали язык и совсем не чувствовались.

Страннику было стыдно, но только так он мог для них обоих, взвинченных друг другом, спокойствие хотя бы до утра найти… А заодно переговорить с внезапно нагрянувшей гостьей, которой предстояло стать их спутницей и которая, с тех пор как свечерело, сидела в кустах, пряталась там и ворчала об этом. Лишь чудом Кёко её не услышала.

«Вот же обрадуется, когда проснётся», – подумал Странник с усмешкой, подоткнув ей под бок одеяло. Гостья же их села на одном из поваленных брёвен, сверкнула разноцветными глазами, что в ночи тоже напоминали костёр, и принялась вылизывать передние лапы, будто пыталась отмыть их от той черноты, в которую её сами боги макнули и ими, и мордой.

– Разве у тебя есть хвосты? – хмыкнула Мио вместо приветствия, причмокивая. – Я думала, ты теперь такой же, как я. Бесхвостый.

– Поэтому ты такая смелая?

Мио перестала вылизываться, сглотнула прилипшую ко рту шерсть нервно. Желание Странника отправить её назад во дворец с помощью офуда, а то и пинком ноги, очевидно, было написано у него на лице.

Глупые кошки.

– Таково решение Джун-сама, – выдавила она, хотя Странник имел в виду совсем не это. – Её воля непоколебима, её желание – моё желание. Если у тебя есть какие-либо возражения…

– Никаких. – Странник упал на свою циновку и вытянулся с уже подожжённой кисэру в руке, ноги развернув к огню, а спиной откинувшись на то же древо, на котором сидела Мио. Он хотел смотреть на неё краем глаза, видеть, как непроизвольно распушаются её бока, когда он произносит вслух: – Я не против компании, если императрица хочет использовать свою драгоценную хранительницу в качестве летописца и узнать о приключениях двух оммёдзи из первых уст… Именно так ты скажешь Кёко утром, да?

Это «да» прозвучало так, что даже ками устрашились бы ответить по-другому. Мио судорожно вздохнула. Несколько минут после этого они сидели в тишине: лис, курящий трубку под звёздным небом, и кайбё, которая всё ещё не хотела здесь находиться и украдкой поглядывала на лес, в ту сторону, откуда пришла и где находился её дом, который она не увидит теперь ещё очень долго.

– Как давно ты понял? – спросила Мио, кажется, только ради приличия, чтобы не ложиться спать вот так сразу после своего прибытия. От ужина – любезно предложенного Странником ломтя копчёной свинины – она отказалась, только пересела подальше от тянущегося из кисэру дыма, пока Странник наполнял им лёгкие до отказа. Так он чувствовал хоть какой-то вкус, если не на языке, то в горле. Жжение и горечь.

– Не то чтобы давно, – ответил он. – Но уж точно раньше вас.

– За меня не говори. – Мио снова прошлась шершавым языком по чёрным подушечкам правой лапки. – Я поняла не всё, но половину, ещё когда из окна её нечаянно вытолкнула. Она, когда мы играли на крышах в салки, околдовать меня талисманами пыталась, но ничего не вышло – кошка кошке вреда ведь причинить не может, хе-хе.

– Как же ты тогда пыталась её убить во время бунраку?

– А кто сказал, что я пыталась убить именно её? – Сверкнули хитрые разноцветные глаза. – Ты стоял сзади, совсем близко. Табу – так мы это называем – работает, когда кошка в кошку целится намеренно. О том, что кошка под раздачу может попасть случайно, там нет ни слова.

«И вправду глупая, – подумал Странник. – Или очень смелая, мне в лицо такое говорить».

– Её ритуал с гашадакуро я тоже через окошко видела, – продолжала Мио бесстыдно, покусывая коготки. – Сразу подумала, что эта Кёко-Нана колдует совсем как ты, подозрительно… И ки её тоже фонтаном хлещет. Захлестало, если быть точнее, после того скелета. Люди столько ки иметь не могут, как и в принципе проводить упокоение, верно? Слышала про тех экзорцистов, что уже пытались следовать твоему примеру, то, как они в бесполезные маринованные редиски по итогу превратились…

Странник поморщился, но ничего не сказал. Вина за это точила его долгие годы, и когда стало казаться, что она отступила, он пришёл в Камиуру и увидел Ёримасу Хакуро. На маринованный редис он не очень-то походил, но зато был похож на осушенный до дна сосуд. Странник не был уверен, что в том виновата ошибка молодости – в конце концов, он отговорил Ёримасу использовать упокоение достаточно быстро, – но всё равно чувствовал себя прескверно, особенно когда сухие пергаментные руки коснулись его, вечно молодых и гладких. Точно так же он смотрел на их руки с Кёко, когда она в беспамятстве стонала на футоне в замке даймё, хотя знал, что судьбу Ёримасы она не повторит, даже если будет очень стараться. Но всё равно каждый день проверял, не потрескалась ли, не высохла её кожа… Он никогда не думал, что ки может из-под контроля выходить, только в обратную сторону; полниться так, чтобы перелиться через край. Впервые Странник боялся, что сосуд не высохнет, а лопнет. Благо, не лопнул. Благо, Кёко осталась жива. Он её распечатал и теперь не знал, что с этим делать.

Виновата ли в том смерть, которую она пережила в младенчестве, сам Ёримаса с его отварами или же внушённая Кёко неуверенность в себе, сказать было невозможно, как и предсказать, что произойдёт в следующий раз. Поэтому… пускай боится, что с ней случится то же самое, что с Ёримасой. Пускай считает, что ки у неё кошки наплакали, нет, даже мыши. Пускай соберёт свой меч воедино и машет им напропалую…

– Но практиковать упокоение она не будет, – прошептал Странник вслух.

Мио даже вылизываться перестала, вздёрнула вверх глаза и уши.

– А? Почему? Ей же от этого ничего не будет, коль она не человек. Не понимаю. Разве не здорово, когда по свету два Странника бродят? По-моему, это неоценимая помощь! Или конкуренции, лисичка, боишься? – Мио замурлыкала прямо ему на ухо, будто искушала, страхи его вспарывала когтем. Может, надеялась, что если Кёко обо всём прознает, то так она поскорее вернётся домой и всё закончится. – Ах да, тебе же нужно вести счёт… Ей нельзя твоих мононоке отнимать.

– Не в этом дело, – Странник осёк её бесцеремонно, даже грубее, чем когда кто-то выводил его из себя. Возможно, потому что мысль: «Она могла бы стать мной. Она могла бы быть со мной» – посещала его и раньше, но каждый раз впивалась, как иголка в палец, и оставляла после себя кровоточащую ранку. Странник попросту уже настолько искололся об неё, что ещё одного укола бы не вынес. – Её дед был моим другом. Я должен уважать его тайны.

– Какая же это тайна, если то её природа? Всего три искусства оммёдо есть – изгнание, упокоение и уничтожение, – и один из них подходит ей просто и-де-аль-но! Чего тут думать?

– Если продолжит ки пробуждать, такой, какой родилась, станет.

– Так не в этом ли весь смысл? Это моей госпоже и нужно!

– Удивительно… Такая любовь, такая любовь к своей госпоже, а настолько плохо её знаешь, – хмыкнул Странник, и Мио, хотя и была кошкой, окрысилась. – Ты что, правда не понимаешь? Никогда твоя госпожа не пойдёт на такое. Она тебя не для того послала к нам, чтобы ты Кёко воротила, а чтобы приглядывала за ней. Потому что не принадлежит Кёко ни вам, ни вашему миру, как бы кому ни хотелось обратного. Просто представь. – Странник выпустил горький травяной дым в жужжащую летнюю ночь, в пустоту, на другом конце которой спала, свернувшись под его накидкой, Кёко. Странник гладил её по волосам мягким дуновением ветра, а дыханием игрался с дымом, заставляя тот принимать причудливые формы: цветки вистерии, гохэй, надгробия, среди которых он впервые за долгие годы увидел её тогда в Камиуре. – Представь, как она такая возвращается домой. С хвостом, что был отрезан, с глазом, что был ослеплён… И узнаёт, что с ней то содеял человек, которого она считала самым близким. А потом представь, как её за этот хвост подвешивают, ведь сёгун о том прознает рано или поздно. А две семьи оммёдзи из пяти когда-то давно охотились не только на мононоке, но и на ёкаев тоже. Помнишь ли ты это? Я вот помню. В таком случае Кёко и впрямь вторым Странником уготовано стать. Но горькая и одинокая то судьба. Не позволю я случиться с ней такому, нет, ни за что.

И он затушил кисэру, выдохнул последнее облако, почти чёрное на сей раз, удушающее, прямо в Мио, заставив ту поперхнуться и закашляться. Между ними образовалась плотная завеса, но затем рассеялась, и Мио узрела его лицо впритык к своей взъерошенной морде. Странник хотел, чтобы она в упор на него смотрела, когда он скажет это, – только так она могла понять всю серьёзность его намерений и ту силу, которую он вкладывал в свои слова, ибо вот это было настоящее обещание:

– Я и тебя за уши подвешу, если снова болтать лишнее начнёшь и полезешь, куда не просят. Знай своё место, кошка. Знай, что я отрежу тебе голову, если ты снова всё испортишь. Ты поняла меня, хранительница? Ты запомнила, что я тебе сейчас сказал?

Мио издала звук, лишь отдалённо похожий на мяуканье и куда больше – на писк, и кивнула. На дне её жёлтого глаза теперь плескалось что-то матовое, и Странник догадывался, что отныне их всех через Мио кое-кто слышит… Но это его всё равно не остановило. Он должен был убедиться, что их путешествие пройдёт гладко. Даже если уже жалел, что согласился пойти во дворец кошек. Должен был держать Кёко подальше от них, старался же как мог… И всё равно того, кто ему доверял, подвёл!

– Я рассказала о тебе без злого умысла, Иварасамбе, – проблеяла Мио совершенно неубедительно и попятилась. – И я не знала, что Джун-сама отправит меня с вами… Иначе бы язык за зубами держала.

– Нет, ты поступила правильно, – вдруг сказал Странник. – Лучше пусть она обо мне узнает, чем о себе. По крайней мере, это займёт её на какое-то время.

Едва он произнёс это, костёр окончательно затух. Зашелестели и зашептали о ещё одной гостье деревья и кусты ежевики с поспевшими, ломящимися от сока ягодами. Ягоды эти попадали, выстилая ей путь, ибо гостья то была важная, отнюдь не простая. И без того непроглядную ночь накрыла ночь ещё темнее. Силуэт у неё был женским, поступь – бесшумной под стать кошачьим лапам, но одно её присутствие заполнило собою весь лес и выжгло свежий воздух. Темечко будто накрыли чужой рукой, и Странник встал с подстилки, повернулся вместе с Мио к расступившейся листве и опустился на колени, дабы выказать своё уважение. Однако так низко пригибаться, как то сделала Мио, вытянув передние лапы, он не стал. Лишь немного опустился и продолжил глядеть исподлобья на воплотившуюся темноту и её длинные бледные руки с перламутровыми когтями. Те отделились от чёрного силуэта и робко потянулись к привалу, но отдёрнулись назад.

Она так и не приблизилась ни к кострищу, ни к свёртку, сонно ворочающемуся за ним в смутном дурном предчувствии, какое возникает, когда сразу три пары глаз наблюдают за тобой. Пришедшая повидаться напоследок тень – хоть и не сама её владелица – ничего не говорила, колыхалась из стороны в сторону молча и так же молча страдала. Но Странник слышал её предельно отчётливо – даже лучше и яснее, чем ревниво поглядывающая на него Мио. Потому что за эти столетия прекрасно научился слушать души. Так же хорошо он их утешал.

– Нет, нет, ничего страшного, я всё понимаю… В том нет вашей вины, – сказал он ей, мягко улыбнувшись. – Я это не всерьёз о вашей хранительнице. Уверен, мы поладим. Да, я не сержусь, это будет честно… Да, никаких сверхмер. Уверяю, вам не о чем беспокоиться, Когохэйка Джун. Мы с Мио присмотрим за вашим котёночком.