Спуск в низину к вулкану, где их едва не ошпарило потоком горячего воздуха, и переход на противоположную горную вершину занял больше времени, чем Кёко ожидала. К тому моменту, как они, с трудом втиснувшись в вереницу ушастых демонических существ, как в очередь за лапшой к ятаю, наконец-то достигли окованных золотом врат и прошли под нефритовые крыши багряного дворца, ночь уже опустилась на Идзанами. Лампы, раскачиваясь на острых когтях и хвостах, плыли по воздуху словно сами по себе. Мелькающие где-то между ними светящиеся глаза с узкими зрачками было легко спутать с подрагивающими восковыми огарками. Всё это образовывало ручей зернистого свечения, который нёс Кёко со Странником, крепко взявшихся за руки, всё дальше и дальше, в самое сердце потустороннего мира. Тот запел и заурчал ещё громче с заходом солнца, чествуя ночь, как чествуют её все хищники, ибо она укрывает их и утоляет голод. Звёзды хороводили на небе вместе с пляшущими фонарями и хвостами: Кёко была готова поклясться, что каждый раз, когда она задирала голову и смотрела наверх, те меняли своё положение, даже если она делала это каждую секунду. Нетрудно было и уверовать, что люди всё это время славили совсем не тех богов и там, в вышине, действительно звёздная кошка бежит навстречу своему лесному коту-охотнику.

А затем Кёко, Странник и Мио каким-то образом оказались во дворце.

«Да мы с учителем забираемся всё выше и выше! – почти с гордостью подметила Кёко, таращась на резные ажурные арки и ширмы из редких древесных пород, расставленные каскадом вдоль коридоров, словно их здесь коллекционировали вместо картин. – Так скоро и до самого сёгуна дойдём!»

Как замок даймё отличался от ветхой хибары деревенского старосты, так он отличался и от дворца императрицы кошек, только, конечно, ровно в противоположную сторону. Всё то, что в замке даймё было просто богато, здесь же было роскошно, затейливо и вычурно даже по меркам избалованных и капризных кугэ. Словно тут жили не кошки, а какие-нибудь вороны и сороки, которые хватали и сносили сюда всё, что блестело, переливалось и сверкало, дабы внутри дворца ночь можно было спутать с утром. Шарообразные разноцветные люстры под потолком, каких Кёко не видела даже у заморских торговцев – будто кто-то разбил стёкла и зеркала, а затем собрал заново, только кое-как, перепутав часть одних осколков с другими. Из-за этого сами огни становились разноцветными и причудливыми, раскрашивали то немногое, что каким-то чудом всё же избежало участи стать лоснящимся и блестящим. Колонны глянцевые, глазированные, тоже красные, как в храме, подпирали собою своды такой высоты, что там сумел бы поместиться целый гашадакуро – и можно было бы даже не накладывать на него никаких сдерживающих печатей.

Боясь случайно потерять в такой толкучке Аояги, Кёко забрала у сикигами баул, обернула её ивовым листком и спрятала надёжно, а сама сильнее прижалась к Страннику, тоже боясь потеряться. Только когда они миновали вместе с шествием несколько широких, как тракт Накасэндо, коридоров, Кёко вдруг осознала, что никакого внутреннего или внешнего двора во дворце императрицы кошек нет и в помине – только сам дворец как здание. Быть может, потому что кошки считали своим личным двором весь мир, а любой тёплый угол и закуток, судя по всему, – личной лежанкой: Кёко несколько раз чуть не наступила на сопящие меховые клубки, утомившиеся от шествия и улёгшиеся прямо на полу посреди дороги.

Когда она переступала очередной такой, стараясь нечаянно не отдавить никому хвост – они волочились и хлестали её по бокам и щекам буквально отовсюду, – Странник вдруг резко отпустил её руку, отвернулся и, уткнувшись носом в свой рукав, оглушительно чихнул.

– Что с тобой? – испугалась Кёко. – Заболел?

– Конечно нет, – оскорбился он, но носом шмыгнул прямо как при настоящей простуде, ещё и поворачиваться к ней отказался, глядя нарочито в другую сторону, прячась за тканью своего рукава. – Просто… Апчхи! Аллергия.

Кёко так удивилась, что всё-таки сбилась с шага и оттого позволила Страннику оторваться от неё. Пока она его нагоняла, он снова успел чихнуть. Два раза.

– Только не говори, что у тебя аллергия на…

– …кошек, – всхлипнул Странник и всё-таки опустил рукав, но только для того, чтобы достать из него льняной платок и вытереться. В последний раз Кёко видела столько соплей ещё у Сиори, когда та по детской дурости запихала в рот весь корень васаби и принялась обсасывать его, спутав с леденцом. Ей тогда, правда, было всего три, и даже у неё нос не был настолько красным. Если бы Странник всё это время не шёл рядом, то Кёко бы решила, что он успел закрасить свой кумадори или стукнуться о стену. – На улице не так, как в закрытых помещениях. Совсем забыл, как много кошек на Табату вместе собирается… От них слишком много шерсти.

И в доказательство правдивости его слов мимо лица Кёко проплыл клок чьей-то рыжей шерсти, от которого Странник шарахнулся в сторону, как от хвори.

«Аллергия на кошек? У лиса?» – Кёко приподняла брови, наблюдая, как, нечаянно задев какого-то нэкомата коробом, Странник извиняется перед ним, а затем опять чихает. Даже Мио, наконец вспомнив об их существовании, обернулась и злорадно хихикнула.

– Зачем надо было соглашаться идти во дворец кошек, если ты в присутствии кошек даже дышать не можешь? – вздохнула Кёко тяжко, но ответом ей стало очередное «апчхи!», ещё более пронзительное, чем предыдущее. – Исчерпывающе, – признала она.

Благо, скоро Странник затих, потому что затихло и пропало шествие. Кёко не поняла, как и куда именно. Это случилось внезапно: Мио, не упускать из виду которую теперь было её задачей, поскольку Странник ничего не мог разглядеть впереди из-за своего платка, просто вдруг вынырнула из толпы куда-то в сторону, и Кёко, схватив Странника под локоть, скорее поспешила за ней и её поторапливающим «Императрица ждёт, императрица! Быстрее!», – когда же Кёко обернулась, то увидела позади них лишь опустевший коридор. Шествие будто и вправду обернулось водой и утекло куда-то под землю иль в тайные залы. Окончательно забыть о нём не давали только звуки бивы – как призрак, её мелодия продолжала следовать за Кёко и Странником по пятам. Обувь липла к полу из-за пролитых сливок, которые коты на ходу распивали из тыкв-горлянок – и хмелели от них даже пуще, чем люди от саке. Недаром даже здесь, в стихшем коридоре, облицованном нефритом и оттого холодном, Кёко то и дело приходилось переступать через похрапывающие шерстяные моти.

– Это Чертог Высшей Гармонии, – произнесла вдруг Мио, быстро-быстро перебирая лапками по глянцевым плиткам, которые неожиданно сменили традиционный паркет у них под ногами и циновки из ситника. – Всего чертогов пять.

И это было всё, что она соизволила сообщить им о дворце, – остальное Кёко пришлось додумывать самостоятельно.

«Значит, чертоги – это внутренние помещения? Дворцы внутри дворца?» – принялась соображать она, вспоминая свой единственный визит в столицу – в сёгунат на синкай котай и башню даймё, в которых ничего подобного определённо не было. Как, впрочем, и такого количества бронзовых статуй – изображающих, конечно же, кошек с приподнятыми лапами, – выстроившихся вдоль обеих стен, словно ещё одно шествие. Искусно вырезанные арки походили на бумагу, а тончайшие завитки в них – на нераспустившиеся вишнёвые почки. Каждые пять шагов у Кёко на кончике языка завязывался очередной вопрос, но на шестой она неизбежно его проглатывала: Странник молчал, а значит, и ей следовало молчать тоже. Впрочем, он, судя по всему, был здесь не впервые, в отличие от неё. Ну не может человек, внезапно оказавшись в подобном месте, оставаться таким равнодушным, совершенно не крутить головой и только тереть платком свой сопливый красный нос!

Кёко почти страдала от того, что их ведут по дворцу так быстро и неумолимо, не давая возможности осмотреться. И всё же она заметила: чем ближе, как ей показалось, они к императрице, тем меньше вокруг становилось роскошеств и тем больше диковинок. В зале, похожем на нефы храмов, куда Мио в конце концов их привела, соединялись сразу все миры – и людской, и демонический; и восемь островов Идзанами, и земли, что лежали далеко за океаном. Здесь не было ни нефрита, ни золота, ни шёлковых картин и ширм, зато были стены цвета слоновой кости, подушки бархатные, расшитые жемчужинами, и широкие отрезы ткани, натянутые под куполообразным потолком, как паруса. И никаких сёдзи, даже фусума не было тоже: порог венчали полноценные врата, непропорциональные и изогнутые, как полумесяц, и раздвигающиеся сразу в обе стороны. С отсутствием окон хорошо справлялись светильники, как те, что встречались в коридорах, но ярче и ещё более странные, по форме похожие не то на чужеземные фрукты, не то на воздушных змеев. Весь зал напоминал шерстяной моток – переплетение перламутра с драгоценными камнями и тканями мягкими и лёгкими, как воздух; такой уютный, полный урчащих слуг и тяжёлого аромата смолянистых благовоний, что Кёко, как только она вошла, тут же начало клонить в сон.

Бодрость и волнение ей вернул вид пьедестала у противоположной стены, в центре которого она не сразу признала трон, как в самом зале не сразу признала зал не обычный, а тронный. Восемь ступеней вели к вершине, и восемь же ширм из махила, витиевато расписанных и восходящих по высоте, служили трону спинкой. Кошки, кошки, снова кошки – лесные и горные, песчаные и снежные, домашние и совершенно дикие, – лишь приглядевшись, можно было узнать в узорах ширм их фигуры, раскрытые пасти и переплетённые друг с другом хвосты. В дыме от расставленных в подножии курильниц то был уже не пьедестал, а туманная гора, где обитали хищники. Все они словно устремились к трону, теснили друг друга у императрицы за спиной, в то время как восьми кошкам всё-таки удалось с этих полотен выбраться. Выплавленные из серебра, они нависали над троном – и, щерясь, стерегли. Ибо та, что его занимала, кажется, глубоко спала.

Кёко бы, наверное, и не поняла, что то действительно императрица, если бы Мио не ринулась на другой конец зала и не прижалась там, у первой ступеньки, животом к красно-золотому ковру, вытянув перед собой передние лапы. Была ли императрица кошкой или же человеком, выглядела она, скорее, как моток ткани. Буквально: огромный и пёстрый матерчатый клубок мерно и глубоко дышал – вверх и вниз, вниз и вверх. И только это выдавало в нём – под ним? – живое существо. А ещё, конечно, то, что Мио звала и кричала громко:

– Когохэйка![80] Достопочтенная императрица Джун, Кошачья Владыка, Хозяйка молочных рек, Хвост-Из-Жемчуга и Когти-Из-Стали! Хранительница вашего ларца исполнила доверенное ей поручение и привела Странника, Великого оммёдзи в пурпурном одеянии, к вашим ногам. Он смиренно просит вас пожертвовать ему одну ниточку из клубка вашего времени…

Подняли голову бакэнэко, дремавшие на подушках в своих малых обличьях, что ничем не отличались от обличья обычных котов, кроме второго хвоста. Встрепенулись и зашуршали по углам нэкомата в каригину, обновляя благовония в курильницах и следя за тем, чтобы в зале было не холодно, не жарко. Остальные слуги, каждый из которых был занят своей работой – или её отсутствием, – тоже встрепенулись. Кошка, державшая бронзовый поднос со свежими фруктами и незаметно подворовывавшая оттуда виноградины, в закрутившейся суматохе чуть его не выронила. Кёко даже и не замечала, сколько в тронном зале кошек, пока они вдруг не принялись взволнованно бегать туда-сюда. И каждая озиралась на них со Странником, возбуждённо виляла хвостом и шептала что-нибудь на ухо другой.

Кёко дождалась, когда Странник примет решение двинуться вперёд, и просто пошла за ним. Вместе они приблизились к величественному трону, остановилась на том месте, где прежде стояла Мио, уже ускользнувшая в тень тканевых навесов, и опустились на колени в нижайшем поклоне. Лоб Кёко ударился о мягкий ковёр. От него тоже пахло сливками.

– Благодарю вас за приглашение, Когохэйка, – начал Странник почти торжественно. – Я и моя ученица здесь, чтобы изгнать мстительного духа из вашего царства и вернуть покой вам и вашим поданным. Хранительница Высочайшего ларца уже поведала нам о бедствии… Клянусь, мы приложим все усилия, чтобы освободить вас от всех тревог, а кошачий дворец – от мононоке.

Тишина. Она, звенящая и бесконечная, стала Страннику единственным ответом, даже когда он в этом безмолвии прождал несколько минут.

– Когохэйка Джун?..

Кёко обуздала желание выпрямиться, но чуть-чуть, совсем слегка, приподняла голову и бегло глянула на трон. Гигантский клубок на нём по-прежнему шевелился не сильнее любой другой спящей кошки: вдох-выдох, выдох-вдох. Даже слуги императрицы и то реагировали живее: зашептались – точнее, замяукали, – повели ушами, приглядываясь к гостям из-под своих распушившихся хвостов. Тогда Кёко скосила глаза вбок, на Странника, но увидела в выражении его лица понимания происходящего не больше, чем было у неё. Всё-таки оторвав лоб от пола, Странник посмотрел снизу вверх на пьедестал и прочистил горло.

– Когохэйка!

– А? Тут кто-то есть?

Вялый женский голос, вполне человеческий, просочился сквозь импровизированный матерчатый шатёр. Что-то внутри него и под ним наконец-то ожило, зашевелилось, и между верхними бирюзово-розовыми слоями образовался маленький просвет.

Странник прочистил горло ещё раз, обменялся многозначительными взглядами с Кёко, немо подтверждая, что он тоже растерян, и повторил ещё раз, громче – чтобы, очевидно, не пришлось потом повторять снова:

– Я Странник, мы с ученицей прибыли по просьбе хранительницы Высочайшего ларца избавить ваш дворец от мононоке…

– Мононоке? Какого ещё мононоке?

«Императрица уже ждёт!» – сказала Мио перед тем, как впустить их в зал и исчезнуть, и вот Кёко снова стала сомневаться в этом её «Кошки никогда не врут». Если императрица и ждала кого-то, то точно не их.

Она раскрывалась перед ними, как цветок. Ткани, спутанные и застилающие друг друга, наконец-то расползлись в стороны, являя сердце кошачьего народа и дворца. Сначала вниз соскользнули покровы пастельные, полупрозрачные и нежные, как парча, затем – землистых тонов и бежевые… После очередь дошла и тканей ярких, сочных, на каждый из которых наверняка ушла не одна бочка сумаха или кошенили. Чем больше распускался матерчатый кокон, тем больше менялись его цвета. Самые глубокие же слои неожиданно оказались самыми тёмными, и именно из них наконец-то вынырнула фигура императрицы. Словно огромная кошка, свернувшаяся в клубок под хозяйским одеялом, она высунула из-под них голову и разомкнула веки.

Нет, императрица вовсе не была сонной, ленивой или неохотной, поняла Кёко сразу же, как увидела её воочию.

Она просто была несчастной.

И печальнее женщины ещё не видел белый свет.

Все ткани, что сползли с неё и укрыли пьедестал, на самом деле являлись двадцатью четырьмя слоями императорского дзюни хитоэ[81]. Светлые материи ушли вниз, спрятались под материями яркими и ягодными, но затем вместе с ними превратились в едва заметные прожилки под накрывшей их сверху чернотой. Одеяние это пошили из самой студёной и непроглядной зимней ночи, рукава щедро усыпали золотыми улыбками полумесяцев, а ворот – серебром падающих звёзд. На талии же прихватили широким поясом из того же ажура, какой плотно облегал шею императрицы под медальоном, похожим на коробочку-инро в форме когтя, в который мало что могло поместиться, но который наверняка много для неё значил.

Первым делом императрица задумчиво тронула и потеребила именно его. Белоснежными были её длинные руки и не менее длинные когти на них. Багряными, как кровь, были губы и ликорисы в заплетённых волосах, кричавшие о горе и связи с подземным миром, а может, о желании поскорее стать его частью. Чернильными были сами косы, всего две, широкие у основания и с узким хвостиком на концах, с короткими прядками по бокам от лица. Такими же чёрными были большие кошачьи уши, торчавшие из них – единственное, что выдавало в этой прекрасной благородной женщине настоящего зверя.

Светлыми у неё были только глаза, подведённые сразу и красным, и чёрным, и золотым. Круглее, чем у всех жителей Идзанами; не добрые и не злые, будто бы неживые даже, стеклянные, зато изумительной красоты – два светло-жёлтых цитрина или же новорождённый огонь. Зрачки в них тоже когти напоминали, узкие-узкие.

– Почему на девочке жёлтое кимоно? – спросила вдруг императрица.

Тут же стало ясно, что и второго приветствия Странника она не расслышала. Вероятно, не расслышит и третьего. Зато императрица наконец-то заговорила, да и смотрела ясно, осмысленно, ещё бы чуть-чуть, и даже можно было бы сказать, что с любопытством. Прямо на Кёко, правда, которая робко подняла голову от пола, когда к ней обратились.

– Ты оммёдзи?

– Да, Ваше Величество.

– А почему на тебе красные хакама? – спросила вновь императрица. – Ты жрица храма?

Кёко стушевалась, не уверенная, кивать ли ей и в этот раз. Да и нужно ли было кивать в первый.

– Не знаю, Ваше Величество. Возможно, я и то и другое сразу, – ответила ей Кёко. – Или ничего из этого.

– Как тебя зовут?

Кёко покрылась холодным потом на спине, вспомнив наставления Странника о правде и ёкаях и судорожно примеряя на себя новые имена. У неё перед глазами буквально пронёсся целый их список, а затем само собой представилось, как Странник её бамбуковой хворостиной бьёт по хребту за то, что она по пути во дворец выбрать себе имя так и не соизволила и теперь подставляет их обоих. Поэтому Кёко выпалила первое, что пришло ей на ум – а ум у неё всегда был своеобразным:

– Моё имя Нана, Ваше Величество.

Странник, сидевший на полу рядом, вздохнул тяжело и умудрился выразить в этом вздохе всё, что о ней думал. Но Кёко правда считала, что имя хорошее: не только потому, что оно красивое и означает счастливое число «семь», в то время Кёко по жизни преследовала ненавистная девятка, но ещё и потому, что его она точно запомнит и не спутает ни с каким другим. А настоящей Нане знать об этом вовсе не обязательно.

– И почему ты здесь, Нана? – спросила императрица, моргнув так медленно, будто она вот-вот уснёт опять.

Странник открыл рот, чтобы повторить ещё раз, но не стал. Только постучал по своему колену пальцами так, чтобы Кёко это увидела, и слегка отклонился назад, мол, вперёд, у тебя это, похоже, лучше получается.

– Я здесь с учителем, Великим оммёдзи Странником, – ответила Кёко, почтительно опустив лицо в пол. – Мы пришли избавить вас от страшной напасти в лице неупокоенной мстительной души, мононоке.

– У меня во дворце завёлся мононоке?!

«Ну, теперь я точно надеру уши этой бесхвостой!» – подумала Кёко, попутно прикидывая, о чём ещё Мио могла им соврать, если соврала даже о том, что императрица в курсе происходящего. Нет, она определённо была не в курсе или, по крайней мере, успела обо всём позабыть: лицо её вытянулось, и та тоска, та беспросветная грусть, что даже золотую кайму на её кимоно делали тусклой и невзрачной, растаяли, как морская пена. Слуги её зашуршали в тенях и подушках, замяукали, тоже удивлённые чем-то. Вряд ли они не знали о мононоке, а значит, дело было в другом… Быть может, в том, как ожила колыбель из многослойного одеяния, как всколыхнулись все нижние кимоно и даже заскрипел кошачий трон, когда императрица приподнялась на нём.

– Джун-сама! Джун-сама! – заохали слуги – белые кошки в роскошных косоде, стоявшие на задних лапах, а в передних нянчившие кувшины с молоком и подносы лакомств. – Вы, наверное, голодны… Поешьте же, поешьте!

– Нет-нет, не хочу.

– Но вы не ели так давно! Десять лун, а то и больше! Пожалуйста, пожалуйста…

– Я в порядке. – Императрица отвернулась от них, махнула рукой и свесилась со своего пьедестала куда-то вниз, туда, где мелькали стоявшие трубой кошачьи хвосты, суетившиеся вокруг неё так, что даже у Кёко в глазах замельтешило. – Позовите Мио. Куда она ушла?

«А действительно, куда?» – озадачилась Кёко, оглянулась на полукруглую дверь, дорога к которой теперь была полностью свободна, потому что все кошки тронного зала столпились вокруг своей госпожи. Из-за этого, когда Кёко повернулась обратно, она уже не увидела императрицу: перед ними со Странником вырос такой плотный ряд из шерсти, торчащих усов и светящихся глаз, что пришлось попятиться, лишь бы не затоптали.

«Что происходит?! Как императрица может не знать о том, что происходит в её владениях? Отчего все так взволновались и заметались?»

Поразмыслить об этом как следует Кёко не успела: кто-то куснул её за пальцы, а Странника так сильно толкнули в бок, что он едва не завалился. Словом, их активно выпроваживали и даже попрощаться с императрицей как положено не дали – выставили из тронного зала даже быстрее, чем у Странника снова налился красным нос и он чихнул. Пять раз подряд.

– Страшно представить, как долго ты сдерживался, – насмешливо протянула Кёко, пока он сгибался пополам, прикрываясь пурпурным рукавом и чихая в него настолько сильно, что тот взвивался, как от сквозняка. Ей очень хотелось позабавиться над ним ещё, – отомстить-таки за ту коровью лепёшку! – но были вещи поважнее. Например, двери, похожие на ворота, закрывшиеся за ними и явно больше не намеренные их впускать. – И что нам теперь делать?

– Теперь вы гости нашей драгоценной госпожи Джун-сама, и наш долг показать вам всё её радушие и гостеприимство! – проурчал кто-то позади.

То оказался очередной кот, высокий и со шкуркой мягкой, как песцовый мех, серой и отливающей небесно-голубым. Усищи длинные, а глаза совсем крошечные, как бусинки из хризолита, какие иногда на сумочки-кинчаку для гейш пришивают. Суйкан, какой обычно носят чиновники при дворе, смотрелся на нём почти комично. Рядом стоял кот поменьше, даже скорее «котик»: пухленький и рыжий, похожий на буханку заморского оранжевого хлеба, какой её дедушке однажды продал странствующий торговец. С мясистыми щёчками, этот рыжий кот сначала только мурлыкал, а потом ни с того ни с сего начал тереться о Кёко, когда она послушно двинулась за его большим сородичем. Как выяснилось, им двоим поручили сопроводить их со Странником в купальни.

– Купальни? – переспросила Кёко. – Я всегда думала, что кошки ненавидят воду…

– Мы не любим воду, но мы любим быть чистыми! – ответил ей лазурно-серый кот, имя которого почти так и звучало – Лазурь. – Когда ты большая кошка, почти как человек, вылизываться до-о-олго приходится. Вот Джун-сама и отстроила купальни, чтобы нам было проще. Воду она там сделала тёплой, как парное молоко, и такой же сливочной на вкус! Купаться стало одно удовольствие. Вы, человеки, точно оцените! Не хочу показаться бестактным, но должен предупредить: купания перед заселением во дворец – это обязательно. От вас разит.

Чем именно, Кёко уточнять не стала. Наверняка её ждал ответ, что лисом, лесом или теми, кого они повстречали по пути. Посещение бань не входило в их со Странником планы, но, как и он, продолживший изредка чихать в рукав, возражений она высказывать не стала. Кимоно её, может быть, теперь и оставалось безупречно чистым благодаря особым чарам Наны, но вот тело – нет. Париться и тереться мочалкой до скрипа Кёко по-прежнему любила, а не делала она этого уже очень давно, ещё с остановки в Саге.

– Вообще-то вас сразу омыть надо было, прежде чем к Джун-сама пускать. Невежественная Мио снова проявляет неуважение к Джун-сама!

Кёко ещё давно заметила, что все коты без исключения обращаются к своей императрице не просто Когохэйка, а прямо-таки «Джун-сама» – высшее то уважение, даже любовь, как к вышестоящему члену семьи, которому кланяешься в ноги, но о котором печёшься безмерно, будто он тебе одновременно и защитник, и дитя. Пока Странник оставался подозрительно тихим, вжимаясь лицом в свой рукав – видимо, боролся с очередным приступом, – Кёко решила спросить сама:

– Ваша императрица не жалуется ни на какие недуги?

Кёко понимала, как неучтивы подобные вопросы, но решила, что их можно простить тем, кто прибыл сюда выполнять работу и хочет сделать это на совесть.

«Совершать ошибки важно для того, чтобы больше их не допускать», – сказала она себе, вспоминая Шина Такэда.

Тогда она не придала значения его дурному самочувствию, бледности и слабости; по неопытности даже не задумалась о растрате ки. Поэтому с императрицей Кёко навострилась сразу. Хоть и не болезненной та была, но вялой и медлительной, что могло быть одинаково как следствием ментального расстройства, так и мононоке, наведывавшегося к ней тайком. Кто знает, как проявляется такое у ёкаев? Запасов ки, говорил Странник, у них как риса в подвале у зажиточного самурая. Но они ведь всё-таки должны как-то ощущать его потерю?

– Нет ли нужды беспокоиться о её здоровье? – продолжила Кёко осторожно. Странник покосился на неё предостерегающе, но вмешиваться не стал. Значит, считал этот вопрос пригодным и, возможно, даже ценным. – Госпожа Джун-сама выглядит так, будто испытывает недостаток жизненных сил.

– Скорее, самой воли к жизни, – ответил Лазурь легкомысленно, даже не оскорбившись, что о его достопочтенной хозяйке любопытствуют подобным образом и на подобные темы. Спина Кёко расслабилась, перестав натягиваться струной. Похоже, хоть это место и зовётся дворцом, но до дворца сёгуна и его строгих нравов ему далеко. В конце концов, кошки есть кошки, и у этого необязательно только одни недостатки. – Мы привыкли, что она такая. С ней это уже давно… После того, что случилось, это неудивительно. Бедная, бедная наша Джун-сама!

– А что именно случилось?

– Единственного котёночка своего схоронила. – Лазурь понизил голос, приглаживая лапой с чёрными подушечками топорщащиеся усы. – Уже сколько лет минуло – пятнадцать? двадцать? – а всё так же безутешна. Роняет слёзы каждую ночь исправно в один и тот же час, когда с ним простилась. Скончался у неё в утробе, так ни разу и не вздохнув, зато сердце ей на всю жизнь изранил.

Шаг Кёко оборвался на секунду, прежде чем возобновиться. Её сердце это тоже почему-то ранило, да так глубоко, как могло ранить лишь то, что уже когда-то оставило свой шрам. Было бы лицемерием говорить, что Кёко могла понять чувства императрицы, но тем не менее… Может, она и не мать, которая потеряла, но ребёнок, которого потеряли. Потому чувство утраты жило в Кёко с первого мига вернувшейся жизни, как горькое послевкусие на языке, сколько бы сладостей ты ни съел. Должно быть, и императрица чувствует нечто похожее, только в разы сильнее. Должно быть, нечто такое чувствовала и её собственная мать…

Но, очевидно, не долго. Больше её мать, вероятно, думала о том, как сбежать, бросив дочь, мужа и всех остальных.

– Искупаться и очиститься мы согласны, но после этого нам нужно исследовать дворец, – наконец-то заговорил Странник. Возможно, потому что до сих пор молчала Кёко. Она поклялась себе никогда не вспоминать о некой Химико, но всё же вспомнила. Кёко тут же тряхнула головой, пытаясь это исправить. – Необходимо изучить места, где были зафиксированы нападения мононоке, и собрать информацию о жертвах. Поскольку уже завтра Танабата и начнётся большое празднество, нужно разобраться с этим мононоке как можно быстрее.

– Да-да, разумеется, – промурлыкал Лазурь и послушно ускорил шаг.

У Кёко почти получилось снова сосредоточиться на деле, когда у неё над ухом внезапно что-то затарахтело. К боку прижалась тёплая шкурка, и так Кёко выяснила, что очень полюбилась рыжему коту за те десять минут, что они шли вместе до дворцового онсена. А ещё спустя пять Кёко уже не знала, куда от него деться и можно ли считать то, как он жмётся к ней, посягательством на её девичью честь. Или только на людскую?

– Госпожа, – промурлыкал в какой-то момент рыжий кот, когда она в очередной раз попыталась ненавязчиво отпихнуть его от себя локтем и спрятаться за короб Странника. – Ты так пахнешь… Мож-жно помочь тебе ум-мыться?

– Что?

– Выл-лизать тебя можно? Поч-чистить.

В его блестящих расширенных зрачках Кёко увидела своё вытянувшееся лицо. Только потому, что этот кот был в разы меньше остальных и кончики его ушей едва доставали ей до груди, она не завизжала и не принялась бить его наотмашь, завидев его высунутый шершавый язык, пытающийся дотянуться до её лица.

– Нет! – воскликнула Кёко, отбросив от себя пушистый рыжий хвост, которым кот попытался её обвить. – Нет, ни за что! Нельзя!

У Кёко было ещё много вопросов – в смысле, не таких, как о рыжем коте, а нормальных, об императрице и всём, что здесь происходит, – но она не решилась задать ни один из них, пока не обсудит всё со Странником наедине. Кёко полагала, что он придерживается такого же мнения, потому и молчит, не пытается расспросить ни о чём Лазуря, как обычно расспрашивает свидетелей, и только подёргивает острыми ушами да щурится. Кёко тоже щурилась, но дёргала не ушами, а носом: принюхивалась тут и там, пытаясь учуять что-то мерзкое и знакомое, какую-нибудь прель или затхлость. Но ни здесь, ни тогда в шествии ничего подобного не ощущалось. Быть может, потому что всё перебивал мягкий запах сливок, которые здесь распивали за каждым углом, и солоноватый мускус с кошачьей шерсти… А может, здесь попросту не было никакого мононоке. В конце концов, императорский дворец в десять раз больше тэнсю Такэда – если бы они с Сиори и Цумики решили сыграть здесь в прятки, то искали бы друг друга до скончания веков.

Ох, и долго же им придётся такими темпами искать самого мононоке…

Ох, и хорошо же в кошачьих банях!

Купальни и вправду потрясали своим размахом, совершенно не похожие на онсены и горячие источники, которые Кёко доводилось посещать раньше. Полы здесь были не из дерева, а из плиток с резными розочками и завитушками по центру; потолок высокий и белоснежный, точно стоял погожий зимний день; витые колонны поддерживали арочные своды и заслоняли причудливые треугольные окна, а сами источники скорее напоминали огромные и распиленные пополам бочки, выложенные шероховатым молочным камнем. Такого же молочного цвета, будто и впрямь разбавленная сливками, была бурлящая в них вода. Воздух над ней совсем не двигался, висел горячий и тугой. Даже не дойдя до самих купален, а только ополаскиваясь из кадок в помещении по соседству, Кёко уже надышалась серой – разогретая вулканом, вода была ей перенасыщена. Мысль, что ей предстоит искупаться в термальных водах Асо, наполняла тело Кёко зудом нетерпения. Наконец-то её деревянные мышцы расслабятся, кожа станет бархатной, а здоровье упрочнится! То что нужно после давнишней лихорадки и долгих странствий, что были и что ещё предстоят.

– Не пей. Не ешь. Не мойся здесь!

Кёко прижала к груди дзюбан, который уже спустила с плеч, и судорожно оглядела пустой предбанник, где не было никого, кроме неё, – ни котов, ни тем более других людей. Только несколько кимоно висели на ширме, но то правда были всего лишь кимоно – Кёко даже проверила, осторожно потыкав в их складки пальцем. Затем она заглянула за сами ширмы, после – за выдвижной шкаф и стойку с кадками для омовения… Но так никого и не нашла.

– Кто это сказал? Здесь кто-нибудь есть?

Кёко не знала, успокоило ли её то, что ей никто так и не ответил, или же, наоборот, напугало лишь сильнее. Желание купаться точно сократилось вдвое. Она ещё минут десять боролась сама с собой, топчась посреди предбанника, пока всё же не разделась догола, решив, что коль ей даже не послышалось и кто-то подсматривает за ней, то в любом случае помыться надо.

– Хочешь сесть так, чтобы смотреть на восток или чтобы видеть запад? Говорят, если в онсене смотреть на запад, кости с зубами крепче будут, а если на восток – ноги и печень…

Кёко лишь чудом сохранила крупицы достоинства оммёдзи и не взвизгнула, завидев в купальнях Странника, развалившегося вдоль бугристого бортика на выступе. Погружённый в воду чуть больше, чем по пояс, он прислонялся затылком к плоскому нагретому камню и глубоко, размеренно дышал, позволяя подземному бурлению его баюкать. Сквозь матовую толщу воды проглядывались очертания бледного торса и вытянутых ног. Прежде чем Кёко опомнилась и задрала голову как можно выше к потолку, она мазнула взглядом и по его ключицам и груди: на них было что-то красное, но Кёко пришлось бы подойти поближе, чтобы сказать, что именно. От пара волосы Странника вились, складываясь в тугие чёрные колечки у висков и под острыми ушами, и руки его, мокрые, блестящие, будто покрывало тонкое стекло. Под этим стеклом проступал рельеф и мышцы, которые сложно было заметить в свободных пурпурных рукавах, но которые объясняли ту лёгкость, с которой Странник управлялся с Тоцука-но цуруги, и силу его ударов.

Кёко как стояла на краю онсена, замотанная в банное полотенце, так и вросла там в землю. Оставить его при себе, а не выйти голой, было-таки её божественным провидением, не иначе! Кёко просто опасалась, что здесь её подловит рыжий кот и снова начнёт тереться, поэтому решила, что лучше до конца разденется потом, когда будет спускаться в воду. Кота, однако, не оказалось – зато оказался лис.

Правда, неизвестно, что было хуже.

– Почему ты здесь?!

– А почему ещё ходят в онсен? – ответил, как всегда, вопросом на вопрос Странник, но на сей раз то было справедливо.

– Онсены разделены на мужские и женские вот уже как сорок лет! Приказом девятого сёгуната! Смешанные на всех восьми островах уже давно запрещены…

– Не забудь сообщить об этом императрице, потому что она, очевидно, не следит за современными нововведениями. – Странник пробулькал что-то ещё, погрузившись в воду по подбородок. Спустя минуту он вынырнул обратно, и тогда Кёко наконец разобрала: – Эта купальня предназначается для почётных гостей Её Величества. Тут по соседству есть ещё одна, обычная. Кишит котами. Там нэкомата намывают бакэнэко, причём буквально, языками… Если хочешь, можешь присоединиться к ним.

Нет, Кёко не хотела. Она запыхтела, топчась у кромки. Молочно-белая вода, пахнущая серой, набегала ей на ступни, щекотала, будто звала поскорее в неё нырнуть. Измотанное тело просило о том же. Не то чтобы Кёко была яростной поборницей старых нравов и традиций, вовсе нет. В детстве, примерно до шести лет, прежде чем между их телами стали появляться заметные отличия, они с Хосокавой всегда купались вместе, порой даже в одном офура, если нужно было согреться зимой после долгих снежных игр. А горячие источники в горах, право пользоваться которыми было закреплено за семьёй Хакуро ещё с незапамятных времён, и вовсе для мужчин и женщин никаких разделений не имели – просто ходили туда, как правило, по очереди. Вероятно, будь Кёко такой же старой – ой, то есть древней, – как Странник, на глазах у которого сменялись поколения, а вместе с ними – их законы, она бы тоже относилась к таким вещам гораздо проще. Подумаешь, мужчина! Подумаешь, голый! Подумаешь, хлопает рукой по выступу у себя под боком, с хитрой улыбкой приглашая сесть у него под боком и…

«Минутку, что-что он делает?»

Кёко закатила глаза, и тогда Странник закрыл свои, откинул голову на камень и лениво потянулся.

– Я не смотрю. Залезай быстрее, нам ещё масса работы предстоит.

– Я ведь не покроюсь от этой воды шерстью, правда?

– А?

Странник приоткрыл правый глаз.

– В одной детской сказке старый торговец забрёл в кошачий дворец и сам стал котом, когда его водой из местного источника окатили, – нерешительно пробормотала Кёко. – И я слышала голос в предбаннике…

– Голос? Что за голос?

– Предупреждение… Что мыться здесь нельзя, и есть, и пить… Эй, эй, что ты делаешь?!

Странник засмеялся и хлопнул по воде руками так, что брызги долетели до Кёко и окропили её лодыжки. Она тихо вскрикнула, отшатнулась и наклонилась, вглядываясь в кожу, проверяя, не лезет ли оттуда пучками мех.

«Фух, кажется, нет».

– Брось, – сказал ей Странник, снова смыкая веки. – Это не так работает. Обещаю, я никому не позволю превратить тебе в кошку. Как иначе мы странствовать будем? У меня ведь аллергия.

Поколебавшись ещё несколько секунд ради приличия и убедившись, что Странник действительно не смотрит, держит веки плотно сомкнутыми, Кёко осторожно развязала полотенце, спустила его вниз и, сложив у кромки, быстро шагнула в воду. Так торопилась поскорее залезть в неё, да поглубже, хотя бы по грудь, чтобы этой непроницаемой толщей укрыться, что в итоге чуть не поскользнулась и не нырнула носом, как форель.

Воздух был горячим, но вода – приятно тёплой. Запах серы поднимался от неё к лицу, накрывал вуалью с головой. Кёко не видела, но чувствовала, что уже раскраснелась. Она отплыла от сидящего Странника подальше, к противоположной стенке ванн, и примостилась там на пологом выступе. Снаружи онсен казался ей огромным, но сейчас, когда Странник тоже был здесь, вдруг сжался до размеров свечного коробка.

– Значит, восток? Хороший выбор, – прокомментировал Странник, когда открыл глаза и перетащил себе на макушку маленькое полотенчико. – Крепкие ноги всем нужны, особенно тебе, чтоб бегалось по деревьям и крышам легче.

Кёко промолчала, надеясь, что Странник тоже немного помолчит. Он так любил это делать тогда, когда не нужно, но, как назло, не тогда, когда ей действительно этого хотелось. Едва она перестала зажиматься там, в углу, расслабила сведённые на спине лопатки, плечи и раскинула руки по краям, как его голос снова пробрался к ней через паровое облако и журчание воды, хлещущей в купальню по бамбуковым желобам:

– А что это за следы у тебя на рёбрах?

Ей пришлось глянуть вниз, сквозь матово-молочную воду, чтобы понять, о каких именно следах он говорит. Спустя секунду после того, как до Кёко дошло, что речь о двух молочно-белых полосах, которые пересекали три нижних ребра слева, до неё дошло и то, что Странник – тот ещё пройдоха. И зрение у него что надо, и ловкость – такое разглядеть да сделать это незаметно. Положения тела в воде ничуть не изменил, головы с камня ничуть не повернул, глаз не открыл, но увидел всё и даже больше.

«Бесстыдный лис!»

На несколько минут Кёко погрузилась в воду по самый нос, как крокодил, и на всякий случай обхватила себя руками и скрестила ноги, прикрыв всё, что можно и нельзя.

– Это от меча Хосокавы, – ответила она неохотно, когда вынырнула. – В детстве мы много дрались, но называли это «тренировками». Я просила показать мне приёмы, которым дедушка его научил, а меня – нет. И он, в общем-то, показывал, не стеснялся…

На самом деле Кёко могла показать Страннику намного больше отметин, чем те жалкие две полоски, которые он увидел: точно такие же и под коленками у неё красовались, и на локтях, и под ключицами, и даже на спине, оттого, что она, не выдерживая ударов, постоянно падала на мелкую гальку. Благовоспитанной девице иметь их на своём теле было равносильно непотребству, даже кегарэ, но вот для оммёдзи то вполне простительно. По крайней мере, если под одеждой, ярко-жёлтой да отвлекающей внимание от всех внешних недостатков. Лицо и шею Кёко с детства берегла, особенно затылок – самое привлекательное место в теле женщины, как утверждала Кагуя-химе, – и пыталась беречь руки, но…

Даже под поверхностью матовой воды порезы от осколков Кусанаги-но цуруги можно было пересчитать все до единого. Глубокие, до сухожилий с мясом, мелкие и розоватые штрихи. Хорошее напоминание об ошибках – и о том, чтобы уметь их себе прощать, но исправлять. Кёко всё больше понимала Ёримасу, годами не прикрывавшего чёлкой лоб с выжженным сёгуном клеймом. Быть может, однажды она даже поймёт и то, почему он о таких вещах, как Тоцука-но цуруги, ей не говорил.

– А на копчике что? – спросил вдруг Странник.

Кёко вскинула сначала голову, а затем и брови.

«Ах, он и туда тоже смотрел, значит! Но как, если я даже не помню, чтобы поворачивалась к нему спиной?!»

– Само в глаза бросилось, – сказал он в своё оправдание совсем неубедительно. Видать, Кёко за время странствий с ним уже научилась предъявлять обвинения без слов, одним взмахом ресниц, когда моргала.

– Как же, – буркнула Кёко, осторожно вытягивая под водой ноги. Из вредности она противилась Страннику и его любопытству несколько минут, но потом всё же рассказала: – Дети с ледяной горки столкнули. Мне было два или три, зима снежная выдалась, у меня тогда ещё не было сестёр, играться потому тоже не с кем было… Пыталась подружиться с теми, кто жил поблизости, детьми красильщика и владельцами ятаев. Меня не очень-то жаловали за мои глаза и род, вот с горки кубарем и спустили. Я на камни налетела, что были под снегом. Все ноги и спину ободрала.

– Ты это помнишь? – спросил Странник, вглядываясь в неё через клубы пара. В этом мареве, душном и молочном, всё казалось сном, и он напоминал её давнюю фантазию, размытый, тусклый силуэт из тех самых детских грёз, в которых Кёко становилась сильной, знаменитой и великой, как он. – То, как тебя толкнули и как ты ударилась.

– Нет, – ответила Кёко. – Только игру помню… Горку и снежки… Маленькая ещё была.

– Откуда тогда знаешь, что случилось?

– Кагуя-химе порой этот случай припоминала, когда я на сестёр жаловалась, мол, они всего-то-навсего волосы мне бобовой пастой измазали, не с высоты толкнули же… И шрам долго заживал, дедушка иногда интересовался, не ноет ли он.

За плеском воды, вдруг забившей не только из спущенных бамбуковых желобов, но и откуда-то из земли – видимо, пришла пора обновлять воду, – Кёко смогла ненадолго скрыться от шёпота своих старых печалей и навязчивых мыслей. Краешком глаза она замечала, как Странник ворочается, то опускается на дно ванны, то забирается обратно на выступ, плещется, позволяя воде его омыть. Кёко же сидела неподвижно, запрокинув голову к выбеленному потолку, и воскрешала в голове смутные воспоминания, как утопала в искрящемся снегу, пока он не перестал быть белым и не стал красным. Удивительно, но она тогда даже не заплакала. И на детей не затаила обиды тоже. Даже униженной, одинокой себя не чувствовала. Может быть, потому что у неё были Аояги с дедушкой или потому что она уже тогда осознавала себя исключительно как оммёдзи. А что это за оммёдзи такой, который плачет из-за других детей, пускай он и сам ещё ребёнок?

– Боль ты тоже не запомнила? – спросил Странник приглушённо, когда Кёко уже решила, что они к этой теме больше не вернутся. Она только покачала головой. – Как странно… Обычно именно боль всегда запоминается. Особенно когда ты маленький, а потому беспомощный, и заставить тебя почувствовать её даже легче, чем рассмешить. Повезло тебе, – Странник вдохнул пар полной грудью, – что ты её не помнишь, эту боль.

На мгновение ей померещилось, что теперь они говорят вовсе не о ней.

«Мне даны только страдания – чужие и свои».

– Кажется, тот кот к тебе неровно дышит, – заговорил внезапно Странник снова, и Кёко передёрнулась, соскользнула от неожиданности с выступа в более глубокую и горячую воду, забарахталась в ней и судорожно обернулась назад, на коридор между витыми колонами, за которыми мелькнули сначала длинные усища с маленькими зелёными глазками, а затем рыжий хвост. – Сначала друг детства, потом сам даймё, теперь бакэнэко… Ты прямо-таки сердцеедка, Кёко!

– Даймё?! Не было у нас ничего с даймё, ты что такое говоришь! – Щёки её налились таким жгучим жаром, что на них можно было бы приготовить кацудон. – Его целовала Рен, а не я!

– И всё-таки физически то был первый твой поцелуй. Ой, нет, подождите… Второй же, да?

– Хватит вспоминать Хосокаву! Это было… фу! Оба раза фу! Вот скажи, ты специально весь месяц выжидал момента, чтобы пошутить об этом, да? Когда я голая и с тобой в одной купальне!

– Ага, всё верно.

Кёко сползла со страдальческим стоном под воду почти с головой. Всё-таки не было такой уж большой разницы между лисами и котами – и те и другие играли с Кёко, как с мышкой-полёвкой. Несомненно, даймё Шин Такэда был очень хорош собой – нужно было быть на оба глаза слепой, а не на один, чтобы не заметить этого, – но думать о мужчине столь высокого положения и в такой ситуации Кёко бы ни за что себе не позволила. Тело тогда всё ещё было её телом, губы были её губами, и даже голос был её голосом, но то, что это тело, губы, голос делали, – нет. Всё это ей не принадлежало. Несомненно, Шин тоже это понимал, потому и ни разу, ни одним словом не вспомнил о том после. Потому и сама Кёко не вспоминала.

Но, кажется, только не Странник.

«Не иначе как ревнует, а?»

Странник вдруг резко поднялся из воды.

«Я что, сказала это вслух?!»

Завеса пара расступилась, обнажая статный силуэт. Вода доставала ему не выше, чем до низа живота, где над угловатыми косточками таза обычно завязывались шнурки хакама. Сейчас, конечно, никаких хакама не было, а вместе с тем не было ничего, куда ещё можно было бы деть глаза, чтобы не пялиться.

«А чего же, впрочем, не смотреть? Он же на меня смотрел, обманщик!»

И она с усилием воли и жаром на щеках вперила взгляд перед собой, в приближающуюся фигуру. Стройный, как она и ожидала, но не женственный, как ожидаешь тоже, когда смотришь на него в этом пурпурном кимоно женского изящества и кроя. Красные пятна на груди – точнее, то, что Кёко приняла за них в тумане, – на самом деле были продолжением кумадори. Полосы, точно незаживающие раны от когтей, и кольца, которые их в себя заключали. Линии тонкие и толстые, вертикальные и горизонтальные, идущие друг за другом или друг друга пересекающие подобно шрамам. Узоры тянулись по плечам крепким, натренированным тяжестью лакированного короба, и спускались по рёбрам к плоскому животу.

Капли воды, вплетённые в них, делали тело Странника похожим на картину из шёлка, будто роса застряла в алой паутине. То, что было вышито, вряд ли мог прочесть кто-либо, кроме самого Странника и ками. Ибо чернила эти не текли в воде, не растворялись, но каким-то образом менялись, появлялись там, где – Кёко была готова поклясться – их раньше не было. Например, поверх запястий, которые Кёко видела, когда Странник снимал бинты, что прятали проклятые раны. Только они там всегда и были, губчатые и блестящие, как ожоги. Но не теперь – проклятие сошло, оставило неровные, как грязь, светлые следы, и в обход них красный узор вился, словно тело его мало-помалу окутывал осенний плющ. Красное, красное, всё такое красное на коже белой, как фарфор. Как кровь, когда-то его отметившая. Как ещё одно проклятие.

Странник подходил к Кёко медленно, неспешно, словно давал ей время рассмотреть его. И Кёко рассматривала, беззастенчиво, с упоением, потому что, не считая Хосокавы, чьё кимоно иногда своевольно распахивалось во время тренировки, никогда прежде не видела мужчин вблизи. Тем более голых. Тем более настолько невоспитанных и дерзких.

Разглядывая Странника, Кёко напрочь забыла о том, что тем самым позволяет ему разглядывать её в ответ.

Об этом она вспомнила, лишь когда их со Странником колени соприкоснулись. Кёко сразу взвилась, подогнула их, плотно сжала бёдра, грудь прикрыла обеими руками и сгруппировалась вся, как шар. Старалась не думать при этом, что Страннику совершенно не помешало разглядеть её шрамы то, что она даже не поворачивалась к нему спиной, – страшно представить, сколь многое он видит теперь. По его улыбке, напоминающей перевёрнутый полумесяц, какой в Идзанами можно было увидеть на небе только весной, понятно было и так – многое, очень многое.

Он наклонился. Мокрые завитки его волос тронули волосы её, а грудь, исписанная кумадори, оказалась у Кёко на уровне лица. И никакой паровой завесы, что разделила бы их, больше не осталось. Вообще ничего, кроме жара, поднимающегося от воды, и вулканического сернистого аромата. Кёко стало так горячо, словно под ними разверзлось само жерло, и в то же время тело сковало, как льдом кан-но ири. Не шевельнуться.

Долгий глубокий вдох без выдоха. Верхняя губа, выкрашенная лиловым, с маленькой чёрточкой внизу, дрогнула, плотоядная улыбка растянулась ещё шире.

– Не доверяй котам, – сказал он тихо, постучал когтем по ряду жемчужных серёжек в его остром ухе и махнул куда-то мокрой головой.

Кёко растерянно моргнула – глаза уже начало щипать от того, как давно она этого не делала, пока пялилась, – и покосилась влево, на бамбуковый жёлоб у неё под ухом, из которого вода лилась мощным, свистящим потоком.

«Так он подошёл настолько близко, чтобы никто нас не услышал?»

Кёко и не думала, что те чувства, которые она испытала от этого озарения, вообще можно испытывать одновременно – облегчение и разочарование.

– Забавно слышать это от лиса, – выдавила из себя она, пытаясь хотя бы немного развести плечи и придать себе такой же беспечный вид, какой был у него. Вот бы и ей быть такой уверенной, стоя перед кем-то совершенно голой…

– Никто другой тебя распознавать ложь так не научит, как тот, кто умеет лгать лучше всех на свете, – самодовольно заявил Странник, но затем сделался серьёзным: тонкие брови сошлись на переносице, и хотя по его лицу всё ещё было невозможно определить возраст (посмотри утром – и увидишь юношу, посмотри вечером – и увидишь зрелого мужчину), в уголках зелёных глаз проступило несколько морщинок. – Мононоке среди ёкаев не бывает, а уж коль здесь один завёлся, то коты точно знают, кто тому причина. Это непременно человек, а людей, как ты уже знаешь, в кошачий дворец лишь в двух случаях приводят…

– Чтобы съесть или чтобы обратить в котов? – прошептала Кёко, и Странник немедленно кивнул. – Выходит, где-то что-то пошло у них не так. Думаешь, не стали сразу сознаваться, чтобы императрицу не гневить?

– Скорее, не пугать. А может, и говорили ей что-то, да она не услышала… Сама видела, какая она сейчас. В любом случае к ней лезть пока не будем. Начнём, как всегда, со слуг, в частности с хранительницы Высочайшего ларца. Заметила, что она сразу из тронного зала удрала, как только нас представила?

Кёко замычала, делая вид, что задумалась. Сложно было строить логические цепочки в такой-то приятной воде, духоте и без одежды. И всё же одна идея ей на ум пришла. Она даже нечаянно разжала руки, упёрла их в выступ позади себя и приподнялась, чтобы выглядеть и звучать внушительнее.

– На Танабату сюда стекаются коты со всех восьми островов, не так ли? А мононоке всегда празднества прельщают. Он точно объявится к завтрашнему вечеру, и тогда мы могли бы…

– Кёко, ты не хочешь сесть обратно в воду?

– Ой!

На спине кумадори Странника шёл ровной широкой полосой вдоль позвоночника, и там, между острыми лопатками, прорезающимися под кожей при движении, Кёко внезапно узнала символ – остроконечный загадочный цветок, один в один как на его талисманах. Будто тело Странника – ожившее офуда. Однако прежде, чем случилось так, что она его увидела, Странник наклонился ещё ниже, стал ещё ближе – так, что вода с его волос закапала Кёко на лоб и щёки, – и вкрадчиво сказал, вернее, отдал распоряжение:

– Не танцуй кагура здесь. Ёкаям от священных танцев становится жутко неуютно, порою даже больно.

– Хорошо, я поняла.

– И никакого упокоения духа – изгонять мононоке тоже буду я.

– Но…

– Это ты тоже поняла, Кёко?

Может быть, легкомысленный дурак. Может быть, хитрый бесцеремонный лис. Может быть, и лжец по своей природе… Но всё ещё её учитель.

– Поняла, – сказала Кёко, правда, уже сквозь зубы.

– Не доверяй котам, – повторил Странник, и то, что ожесточилось в нём от беспокойства, требуя её повиновения, снова стало мягким. В том числе и взгляд, и голос, и даже кончики пальцев с острыми когтями, которыми он поддел лицо Кёко, чтобы она смотрела на него, а не в сторону, опять надувшись. – С ними сложнее, чем с людьми. Людей можно подслушать, запугать, запутать, подловить… С кошками так не получится.

– Что же тогда делать будем?

– А что ещё делать? То, что они любят больше всего, конечно. Играть с ними! И да, отнесись к своему третьему поцелую ответственно.

– Что?

– Имею в виду, не целуйся больше с кем попало.

Пока он выходил из купален и повязывал вокруг пояса снятое с головы и всё-таки намокшее полотенечко, Кёко дважды поймала себя на том, что ищет у него над ягодицами рыжий хвост, и трижды на том, что смотрит на сами ягодицы. После она ещё полчаса сидела по нос в воде и кусала себя за язык, чтобы он, резко укоротившийся от стыда, удлинился обратно. К концу этого же получаса на неё наконец-то снизошло озарение, связавшее старое воспоминание с рынка с тем, что она случайно и мимолётно увидела, когда Странник, поднимая полотенце, повернулся к ней боком…

«Ах, так вот что это были за грибы, которые он вдовам раздавал!»

И Кёко с головой погрузилась под воду, надеясь свариться в ней заживо.

* * *

– Можно тебя вылизать?

– Нет.

– Можно умыть?

– Нет.

– Мож-жно?

– Нет.

Всё то время, что она за Странником ходила по длинным коридорам дворца, пухлый рыжий кот семенил за ней. Кёко так с ним намаялась, что теперь отвечала односложно, одно и то же, даже невпопад. Ему бессмысленно было объяснять, что у людей вычищать друг друга языками не в ходу, да и она уже самостоятельно помылась в банях. Вон какая вся распаренная! Даже белизна её, дарованная смертью, обратилась на руках цветом персика, придав Кёко пугающе здоровый вид. С кончиков волос слегка покапывало, и вода стекала ей за шиворот, собиралась между лопатками на спине, пропитывая жёлтое кимоно, заправленное в хакама. Она бросилась из онсена, едва вытершись полотенцем – настолько боялась от Странника отстать и потеряться. Однако даже когда она шла рядом с ним, её всё равно продолжал преследовать этот рыжий кот. С лапками белыми, будто в носочках таби и перчатках, и тарахтящий без конца, мурлычущий. В общем-то безобидный, но надоедливый до жути. Кёко не знала, что он в ней нашёл – «Влюбился, что ли?!» – и предпочла не узнавать. Только отодвигала каждый раз от себя рукой его морду, чтобы не мешал слушать серого кота в суйкане, который показывал им всякие местные странности так, будто проводил экскурсию по достопримечательностям.

– А здесь у нас вода иногда красная капает, – сказал он, обводя рукой несущую стену дворца из серого камня.

– Красная? – Странник постоянно уточнял и расспрашивал обо всём, как положено оммёдзи.

– Да, как кр-ровь из загнившей раны, только холодная, будто уже остыла, но не свернулась. И пахнет странно.

– Как именно пахнет?

– Железом и землёй сыр-рой, словно ты в подвал заброшенный спустился. Мер-рзко!

Лазурь двинулся дальше, Странник и Кёко с прилипшим к ней рыжим котом – за ним.

– Вот тут иногда странные звуки слышатся, прямо из-под пола.

– Какого рода? Сейчас ничего нет. – Странник опустился на корточки, чтоб проверить, прислонился ухом к тёмному паркету, придерживая короб за спиной рукой.

– Постукивания, обычно ритмичные такие. Что-то вроде «тук-тук-тук», но иногда «гр-ряц, гр-ряц»!

Странник издал многозначительное «Хм-м». Его волосы тоже до конца не просохли и оттого вились больше обычного, особенно та прядка, что была забрана в большую бронзовую бусину и раскачивалась под левым ухом. Надо сказать, что и сами уши у него подёргивались в кошачьем дворце чаще, да и нос тоже, даже сильнее, чем у самой Кёко. Впрочем, второе могло быть из-за его аллергии… Пока они пересекали один-единственный коридор, Странник уже чихнул три раза, а голосом он говорил тихим и надрывным, будто ещё чуть-чуть – и заплачет.

– А здесь что находится?

– Здесь последнюю жер-ртву три недели назад нашли, точнее то, что от неё осталось.

– А что осталось? – спросила Кёко, подавшись вперёд, поближе к Страннику и заодно подальше от урчащего рыжего кота.

– Только хвост, – ответил Лазурь, сложив на груди лапы. – От третьей кошечки кусочек ушка уцелел, а от первого коготь. То вместо них и захоронили. От остальных же и вовсе не осталось ни-че-го.

Несмотря на то что сомневаться в словах Лазуря не приходилось – зачем ему о таком врать? – сложно было заподозрить в зале, куда он привёл их, бывшее место преступления. Посреди пустой васицу[82] лежали лишь дорогие, обтянутые шёлком татами и чистый свиток пергамента с небрежно разложенными кистями, словно набор ждал прихода каллиграфа – и точно не ждал двух подозрительных оммёдзи. Конечно, наверняка здесь всё давно прибрали, но уж на сёдзи – здесь их бумага была светлее, чем в коридоре, – и на кипарисовых полах кровь должна была оставить хоть какие-то следы.

Другие места, где тоже были обнаружены части жертв – или где их предположительно убили, – Лазурь тоже показал… И снова ничего. Ни отпечатков, ни неестественного запаха, ни царапин от когтей, ни каких-либо улик. Не оказалось даже свидетелей – как и говорила Мио, все они на следующий же день из дворца сбежали. За полгода в пасти мононоке, по подсчётам Лазуря, сгинуло пятеро котов, и двоих хватились лишь многими днями спустя, когда некому стало выполнять работу.

«Какой-то неторопливый мононоке, – отметила Кёко мысленно, подсчитывая на пальцах общее количество жертв и вспоминая, какими завидными темпами расправлялась с недоброжелателями своего господина Рен или конаки-дзидзи с невестами Якумото. – Впрочем, это, кажется, и делает его более опасным. Следов старой крови нет, а значит, он и вправду съедает котов целиком… Никогда о таком не слышала. Чем он их, интересно, переваривает?»

– Не ешь. Не пей. Не мойся!

Кёко застыла на месте, заозиралась, пытаясь понять, откуда снова доносится голос. То почти приглушённый шёпот будто бы из самих камней. Человеческий ли? Кошачий ли? Не разобрать, словно бы даже бесполый. Слова звучали смазанно, невнятно. Кёко узнала их лишь благодаря тому, что уже слышала тогда в онсене. Она быстро нагнала Странника и дёрнула его за рукав, чтобы проверить, слышал ли он.

– Опять! – воскликнула Кёко.

– Что опять?

– Предупреждение! Не есть, не пить и не мыться в кошачьем дворце.

Странник приподнял правую бровь, уши его знакомо дёрнулись. Медленно он обвёл взглядом резные деревянные панели, наложение которых делало коридор иллюзорно длинным и узким, как кошачий хвост, и, замедлив шаг, прислушался.

– Голоса? Предупр-реждения? – удивился Лазурь, когда Странник, немного погодя, спросил его об этом. – У вашей ученицы, должно быть, просто хороший слух! Дворец сейчас полон гостей, а слышимость хорошая… Я, если честно, подобного не замечал. А что, это тоже может быть мононоке?

– Возможно, – ответил Странник задумчиво и потянул Кёко за руку, чтобы она больше не отставала и дала ему знать, если услышит что-нибудь снова.

Ещё долго они ходили по дворцовым коридорам, всюду смотрели и слушали. Один этот серый кот в полоску им за десять сошёл, всё и обо всех рассказал. Правда, запинался иногда, долго и муторно вспоминая, или путался в именах, а затем причитал: «Столько кошек нынче тут развелось, столько кошек!» И снова подтвердил слова Мио: все, кто погиб, тоже сплошь чёрными были – никаких других мастей. Несколько мелких служек, которые обычно таскают котятам молоко; один – целитель, сведущий в кошачьих травах, который ухаживал за котами уже старыми, немощными, или теми, на кого собак натравили или кому отрубили хвост. Ещё одна кошечка, сгинувшая в пасти мононоке последней, работала швеёй в Высочайшем ларце под началом у Мио.

– Мио! – тут же встрепенулась Кёко, стоило Лазурю упомянуть её вслух и тем самым почти подтвердить её причастность к происходящему если не прямую, то косвенную. – Думаю, я могу сходить и поговорить с ней. Могу же, учитель?

Сложно было скрывать, что ею движет затаённая обида. Падение из окна, а затем и с крыши Кёко точно запомнила навсегда. И, судя по тому, каким снисходительным взглядом Странник её наградил, от него то не укрылось. Но, кажется, он эти чувства её понимал и, возможно, даже слегка разделял:

– Да, ступай. Расспроси о кошке-швее и заодно с другими из ларца поговори тоже. Если выясним, почему мононоке именно чёрных котов забирает, то узнаем и всё остальное. К тому же что-то мне подсказывает, что Мио может располагать информацией, ценность которой даже не осознаёт…

«Или осознаёт, потому намеренно скрывает», – добавила мысленно Кёко.

Она изо всех сил старалась приструнить своё злорадство и взыгравшую паранойю, но сложно поверить, что существо, из-за которого ты едва не погиб, совершенно не имеет отношения к тому, что теперь вокруг гибнут другие. И всё же Кёко пообещала себе, что она постарается быть беспристрастной и выполнить работу оммёдзи как подобает. Даже если Мио действительно не приложила к происходящему ни одного коготка.

«Хоть бы всё-таки приложила! Иначе никакого удовольствия презирать того, кто ни в чём не виноват».

Когда Кёко уходила, попросив Лазуря подержать рыжего кота за хвост, чтобы он снова за ней не увязался, Странник вовсю нюхал несущую стену, к которой они к тому моменту возвратились. Прислонился к ней сначала обеими руками, а затем лицом, видимо, пытаясь уловить, откуда капает та странная «холодная кровь», о которой Лазурь говорил. Кёко из любопытства тоже всё вокруг себя нюхала, пока искала Мио: и мебель, и бумагу сёдзи, и сам воздух. Первое пахло пылью и старым деревом, второе – хорошо промасленной бумагой, третье – мускусом от животной шерсти, клочки которой уже облепили всё её кимоно. А когда она завернула туда, куда Лазурь наказывал, запахло ещё и молоком. Судя по звону поварёшек и шипению, как если бы двое котов сражались за паштет, где-то поблизости располагалась кухня. Кёко миновала её, держа в уме описанную серым котом дорогу, и, оказавшись на развилке у латунных вадокеи[83], мерно стрекочущих в ожидании следующего часа, вдруг поняла, что не знает значения слова «мяуво», которое использовал Лазурь, когда Кёко спросила, куда ей в конце повернуть.

Надеясь, что это означает налево, Кёко юркнула под круглый арочный свод, соединяющий упомянутый им Чертог Соединения, где жил малый императорский двор, с Чертогом Срединной Гармонии.

Так она оказалась прямо там, где ей нужно было быть, хоть и не там, где ей хотелось.

«Дзинь-дзинь!»

Кёко встрепенулась, застыла, бросив взгляд вниз, на своё жёлтое кимоно и бубенцы, продетые сквозь шёлковые нити вокруг пояса. Её сердце остановилось, но быстро забилось вновь: нет, нет, не оно, не бубенцы то звенят, а значит, никакого притаившегося зла неподалёку. Звенело что-то ещё, другое, но так пронзительно, жалобно, тонко, словно звало о помощи. А затем… разбилось. Треск стекла походил на треск костей, и тогда Кёко вмиг всё поняла.

– Что вы делаете?! Это вам не игрушка!

Кёко и раньше встречала в коридорах демонических котов: иногда мимо проходили нэкомата на двух лапах в низко опущенных шляпах-сандогаса, из-под полей которых лишь усы торчали, и несли коробы на плечах точь-в-точь как у Странника, гружённые чем-то тяжёлым. Бывало, что под ногами у неё проскакивали и обычные кошки – по крайней мере, внешне, такие, что и от домашних не отличить. Видела она и прекрасную деву, которую почти приняла за человека: тело изящное, человеческое, а морда меховая и пятнистая. Словом, Лазурь был прав, кошачий дворец кошками же и кишел, забитый накануне Танабаты под завязку. Но когда Кёко увидела сразу семерых нэкомата, всё равно удивилась, неладное почувствовала. Сбившиеся в кучу у обтянутых джутом колонн, похожих на длинные когтеточки, они мяукали, резвились и веселились неподобающим для сего места, близкого к императорским покоям, образом. Видать, Странник был прав тоже: ничего не интересовало кошек больше игр.

– Это сикигами моего учителя! Оставьте его в покое!

Кёко с трудом протиснулась через виляющие хвосты, сгорбленные пушистые спины и ушастые морды. Звон тем временем уже сделался трескучим и надрывным. На полу, окружённый со всех сторон, беспомощно трясся витражный мотылёк, из последних сил отбиваясь от ловящих его когтей. Он так старался опять взлететь и такое бесчисленное количество раз обратно падал, что трещина на крыле уже дошла до основания, того и гляди переломит крыло пополам.

«Тот самый цукумогами, что спас меня от Хосокавы! Разве не будет справедливо спасти его в ответ?»

– Прочь, прочь, мохнатые демоны!

Кёко нечаянно наступила на чей-то беспокойный хвост. Истошный вопль вызвал сначала всеобщую суету, а потом настоящую панику: в воздухе зареяло хвостов ещё больше, прямо перед лицом Кёко воздух располосовала чья-то лапа. Она чудом успела пригнуться, растопырила локти, распихивая наседающие туши, и всё-таки вкатилась в толпу кубарем, а затем так же выкатилась обратно. Несчастный мотылёк был у неё в руках.

– Говорю же, никакая не игрушка это! Вы вообще понимаете, что я говорю?! Ауч!

Коты словно одичали, пружинили на месте, клацая зубами. Разодетые прилично, но напрочь о приличиях забывшие. Кёко увернулась от очередного выпада и всё же рукою поплатилась: тыльную сторону ладони лизнули чьи-то когти.

«Ну вот! Царапины от кошачьих когтей всегда такие болючие и так долго заживают! Хуже, чем от меча!» – заныла она, пряча истерично звенящий цукумогами в ладонях у груди.

А затем её толкнули. Да так сильно, что Кёко потеряла равновесие, руки её разжались от удара, который пришёлся прицельно в них, и цукумогами выскочил наружу. Он опять зазвенел в ужасе, но тут же взмыл вверх, надеясь укрыться среди балок потолка, похожего на дно перевёрнутой лодки. Он был почти у цели, добрался до шарообразных мозаичных люстр и…

…снова оказался в чужих руках. Человеческих, но с длинными ониксовыми когтями. Кудрявый юноша поймал цукумогами одним прыжком – словно от воздуха оттолкнулся и взлетел, перескочив даже растерянную и хлопающую глазами Кёко.

– Поймала! Хе-хе-хе.

Демонические коты зашипели со всех сторон, послышалось недовольное: «Нечестно!» и «Не по правилам, отдай!». Похоже, всё это время здесь происходило какое-то соревнование, одному из участников которого Кёко, сама о том не ведая, подсобила. Юноша щерился счастливо, словно мотылёк в его руках был выплавлен из золота, а не из обычного стекла. Он приземлился на обе ноги мягко и совершенно беззвучно, закрутился вокруг своей оси, щеголяя уловом перед другими котами, и застыл, взирая на Кёко, возникшую перед ним.

– А? Почему ты здесь? – спросил юноша, опередив гневную тираду, которая уже зрела у неё на устах. – Разве вы со Странником не должны сейчас обходить дворец?

– Мио?

Кёко отпрянула и осмотрела его – её? – ещё раз, теперь уже внимательно. И наконец заметила: точно, два кошачьих уха на макушке с шерстью кремовой точь-в-точь как у неё и с красными же кисточками! Они почти терялись в непослушных, каштановых кудрях, неприемлемо коротких для молодой женщины (если ты, конечно, не оммёдзи) – всего лишь до уровня челюсти. Губы тонкие, лицо миловидное, с маленьким, аккуратным носиком, глаза большие и разноцветные, а зрачки в них узкие. Кёко ждала, что хранительница Высочайшего ларца – самое приближённое к императрице лицо, между прочим! – уж точно будет обряжена в тончайшие шелка фурисодэ, но нет. Такую юкату, как на ней, – серую, хлопковую и в такой мелкий бледный узор, что ткань казалась одноцветной, – можно было увидеть на любом простолюдине. Только хаори в глаза бросалось: чёрное, но из ткани блестящей, не то сатин, не то атлас; с молочно-золотой оборкой и такого же цвета рисунком, вплетённым в ткань столь деликатно, что он становился заметен лишь при определённом освещении и под правильным углом. Это делало хаори одинаково уместным что для празднеств, что для прогулок или чайных церемоний. Кёко бы даже назвала его искусным, действительно достойным того, чтобы хранительница Высочайшего ларца его носила, если бы только не дюжина заплаток на спине и по бокам.

«Искусное, – согласилась всё же Кёко. – Но изношенное».

В таком наряде и вправду не понять, кто перед тобой: миловидный юноша или просто не слишком женственная девушка. Черты лица Мио в человеческом обличье тоже однозначного ответа не давали; рост невысокий, телосложение худощавое, почти как у ребёнка; ещё и ведёт себя как истинный мальчишка. Вернее, кошка.

– Твоя, что ли, забавка? – хмыкнула Мио, раскрутив цукумогами в пальцах, как волчок, и цокнула языком с досадой, когда Кёко растерянно кивнула. – Ц-ц. Забирай.

Мио разжала когти вокруг цукумогами, прежде стиснутые так крепко, что тот уже хрустел, и мотылёк радостно упорхнул. Мио упорхнула тоже, сразу следом: развернулась на месте, хлестнув Кёко по груди рукавом, и бросилась мимо всё ещё гомонящих котов дальше по коридору. Как раз тому, который Лазурь описывал – слабоосвещённый, гладкий, весь в расписанных панелях и с такой же «колодезной» крышей, – а значит, именно тот, который был Кёко нужен. Как, впрочем, и сама Мио.

– Не иди за мной. Тебе сюда нельзя!

Конечно же, Кёко это не остановило, даже наоборот, открыло в ней второе дыхание. Она ускорила шаг, когда Мио попыталась от неё оторваться, и вместе они, друг за дружкой, шмыгнули за массивные, окованные розовым металлом двери, похожие на ворота точно так же, как и двери тронного зала. Дворец императрицы кошек в принципе на людской ничем не походил, однако швейная мастерская – а это, мгновенно поняла Кёко, была именно она – и вовсе превзошла самые смелые её фантазии.

Несмотря на то что Кёко ни разу за всё время не довелось подняться или спуститься здесь по лестнице, из сетчатых окон с красными рейками неожиданно открылся такой вид, будто они оказались на вершине Асо: снаружи раскинулись все соседние пики и леса с деревьями мелкими, как рисовые зёрнышки. Мастерская занимала вовсе не один этаж, а два, три или даже четыре, сквозные, без потолка. Многоярусные шкафы-тансу, подпирающие собою стены, уходили далеко ввысь. Несчастная белая кошечка всё подпрыгивала, подпрыгивала на стремянке, но, так и не сумев добраться до верхних полок, сорвалась и упала камнем. Благо, элегантно приземлилась на все четыре лапы и только вздохнула тяжко.

Другие кошки, рассаженные по углам в нишах, напоминающих альковы, оживлённо щёлкали костяными ножницами, резво сшивали яркие отрезы, снимали друг с друга мерки, а затем примеряли получившиеся наряды и цокали языками, оценивая труды друг друга. В отличие от прочих чертогов никто здесь не отлынивал от дел, работа вовсю кипела. Нити плелись, сетью тянулись от одного стола к другому, и Кёко то и дело приходилось пригибаться или прыгать, чтобы не застрять внутри этого гигантского клубка.

Безусловно, императорская мастерская была прекрасна, но, Идзанами-но микото, научил бы хоть кто-нибудь этих кошек прибирать за собой!

Мио, однако, беспорядка нисколько не чуралась. Без оглядки на Кёко она перескочила несколько кошек и тумбочек, выхватив у кого-то из них по дороге серебряные ножницы с дужками, как рыбьи плавники; выдвинула один из ящиков, сунула себе под мышку несколько рулонов шёлка, вытащенных оттуда, и, отпрыгнув, бросилась по направлению к нише в конце мастерской.

«Рабочее место Мио», – догадалась Кёко и вместе с тем заметила, как там тихо и безлюдно. Другие кошки, мимо которых проскочила Мио, кланялись ей, замирая, и к алькову не приближались. В нём её ждали только стол и стул, причём высокие, будто Мио не по размеру. Из путевых заметок, которые порой публиковали в газетках Камиуры, Кёко помнила, что такой стул зовётся табуреткой, но даже не представляла, как на нём сидеть – упасть же можно, страшно! Да и ноги как подогнуть? Куда сложить?

Кёко внимательно следила, как Мио на табуретку забирается, будто коршун, а не кошка, прежде пробежавшись рукой по подписанным комодам: «шёлковые ленты», «бархатные ленты», «золотые иголки», «серебряные булавки». Компанию Мио составлял деревянный манекен, облачённый в нарядное утикакэ, как слиток золота. Даже кимоно Кёко, перешитое Наной, казалось на его фоне тряпкой.

– Спектакль пройдёт чудесно. Когохэйка любит жёлтый, но обычный жёлтый, простой жёлтый, её недостоин, – забормотала Мио, сделала что-то на своём столе так быстро, что Кёко не увидела, что именно, и снова засуетилась вокруг манекена, с табурета соскочив и едва его не перевернув. Кёко так и не поняла, обращается она к ней или же с самой собой болтает. – У меня полно работы, уже завтра Танабата. Кыш-кыш-кыш отсюда!

Ах, видимо, всё-таки к ней.

– Мне надо опросить всех швей. Поручение Странника. Разреши, пожалуйста, тебя отвлечь.

Последнее Кёко добавила неохотно. Может, перед ней и кошка, но всё ещё хранительница Высочайшего ларца. Цукумогами зазвенел у Кёко над ухом, словно подбадривая её. Она вздрогнула – он, должно быть, ещё в коридорах к ней прицепился и теперь сидел на плече. Мио глянула искоса на них обоих, и при виде цукумогами зрачки её невольно расширились. Мотылёк тут же затих и спрятался подальше за воротник, решив не испытывать судьбу.

– Вы, кошки, совершенно не обучены манерам! – проворчала Кёко, когда Мио так ничего ей и не ответила. Прямо как те высокомерные самураи в замке даймё, тоже делала вид, что никакой Кёко нет, шила что-то на рукаве утикакэ, напевая себе под нос. – Врёте, чужие вещи ломаете, домогаетесь, теперь ещё и помогать не хотите, хотя сами же пригласили…

– Домогаемся? – переспросила Мио и даже иголку опустила, которой обшивала контуры звёздного рисунка на утикакэ маленькими драгоценными градинами, похожими на застывший солнечный свет. Кёко в шитье совершенно не разбиралась – Кагуя-химе её только ухаживать за домом учила, – но и то заворожилась тем, как ловко и красиво пальцы Мио двигаются, будто перебирают струны бивы.

– Один рыжий кот прохода мне не даёт, всё вылизать… – Кёко поёжилась, – меня хочет.

– Ты что же это людские непотребства с кошачьей заботой путаешь! Момо[84] помогает в банях мыть котят!

– Котят? – захлопала глазами Кёко.

– Детёнышей. Детей! Момо, когда был ещё обычным котом и водился в писарской лавке в Эдо, дети камнями забросали, и один стукнул его по голове. С тех пор Момо, м-м, глуповат немного… Но зато добрее бакэнэко ты во всём Идзанами не найдёшь! Коль он предложил помыть тебя, то, наверное, принял за ребёнка. Считай это комплиментом, ты ведь небось уже старая. Вы, люди, все так рано стареете.

– Мне семнадцать! – возмутилась Кёко.

Мио фыркнула и издалека ткнула в неё иголкой:

– В семнадцать коты уже доживают свой век. Так что да, ты определённо старая.

И продолжила шить как ни в чём не бывало. У Кёко даже немного от сердца отлегло: по крайней мере, у неё во дворце не появился непрошеный поклонник, а значит, можно не бояться разгуливать одной. И всё же это была не та информация, за которой Кёко пришла. Странник ждал, и мононоке тоже.

– Почему ты именно Странника искала? – Кёко решила начать издалека, прошлась немного по нише вдоль шкафа-тансу и заметила, как недобро ведёт вслед за ней ушами Мио. Видимо, боится, чтобы что-нибудь не испачкала и не сломала. Кёко и сама боялась, а потому, неловко потоптавшись на месте, вернулась назад и заломила руки за спину. – Человеческие оммёдзи, конечно, сторонятся ёкаев, а то и вовсе нынче в них не верят, но привести кого-нибудь из них было бы явно проще, чем по всему Идзанами одного-единственного выслеживать. Ещё и не зная, как именно он выглядит…

– Потому что Странник не человек, и этого уже достаточно, чтобы ему довериться, – снова дёрнула ушами Мио, отвернувшись к застеленному отрезами столу. Всем своим видом она выказывала Кёко, как не хочет с ней общаться, но тем не менее отвечала. – Молва о нём не только среди вашего народа ходит. Он и у нас весьма известен. Возможно, мы, ёкаи, знаем о Ивару даже больше, чем вы.

«Ивару? Так она знает, как его зовут?»

Та улыбнулась Кёко так, что ей это не понравилось даже больше, чем услышанное. В груди стало тесно, будто оби, который пошила Нана, кто-то резко сзади затянул. Неужели Кёко в её глазах и вправду мышь, с которой можно так беззастенчиво играться? Преследующая их от замка даймё, Мио наверняка многое узнала – не о Страннике, нет, а о Кёко. Например, то, как жаждет она выяснить его прошлое, природу… И как легко на такой соблазн должна поддаться.

Ага, ещё чего!

– А то дзюни хитоэ, которое на императрице сегодня было, тоже ты пошила? – спросила Кёко вдруг, сделав несколько шагов ближе к манекену. И от темы мононоке будто отвлеклась, как Мио, очевидно, того хотела, но и не позволила подцепить её на острый коготок.

– Конечно, – ответила Мио не без гордости. Однако выдал её не голос, абсолютно равнодушный, а всё те же уши, трепещущие на макушке, как стрекозиные крылья. Ах, так вот как разговор с ней вести нужно… Вот оно, слабое место Мио – такое же, как у Кёко Странник. Императрица. – Уже как сорок лет я хранительница Высочайшего ларца.

«Сорок лет?! И после этого она говорит мне, что я старая?!»

– А этот наряд, должно быть, для Когохэйки к Танабате?

– Всё верно. К вечеру мне надобно его закончить, так что буду очень признательна, если ты…

– А там у тебя что?

– Где? Нет, нет, туда тебе нельзя! Стой на месте!

Инстинкты Кёко от оммёдзи, кровь – от прекрасной розовой ивы, ум – от хитрого Ёримасы, а тело ей смерть подарила, не жизнь… Потому смерть она и чует, как собака лесную дичь. То было даже не железо, не сырая стылая земля, как на кладбище после урагана, и не кровь, а просто смерть, смерть, смерть. Кёко её нутром почувствовала, не носом, да так внезапно, что пошла кругом голова. То был какой-то зов, будто голодное урчание в чьём-то животе, вибрация, что прошлась по ногам, рукам, самим костям, ускорив сердцебиение. Только его стук Кёко и стала слышать, а ещё звуки шитья вокруг – щёлк, щёлк, щёлк! – и тревожный звон цукумогами на её плече. Нет, нет, это звенит не мотылёк… А бубенцы. Все разом, что Нана к её поясу пришила. Рука инстинктивно взметнулась к мечу в красных ножнах, висящему за плечом, сжалась поверх обклеивших его офуда. Разорвать бы их, обнажить бы Кусанаги-но цуруги, схватиться хотя бы за один осколок… Ибо что-то сидело в большом, расписанном глициниями и сакурой сундуке, который стоял в самом глубоком и дальнем месте ниши так, что Кёко бы его и не увидела, если бы вдруг не ощутила. Красивый, отполированный, блестящий…

Оттуда, была готова поклясться Кёко, и веет смертью.

– Не трогай!

Мио уронила на стол иголки, упёрла в бока руки и бросилась за Кёко, которая уже подошла вплотную к сундуку.

– Кёко, нет!

Всё случилось так быстро, что Кёко даже не запомнила, как именно, и даже не успела удивиться, что то кричит уже не Мио. Опять щелчок – на этот раз замка. Скрип крышки и оглушительный звон медных бубенцов. Всё, что Кёко поняла, это что мононоке кинулся прямо ей в лицо, а невесть откуда появившийся Странник дёрнул её назад и загородил собой. Длинные кошачьи когти, каждый размером с серп для жатвы просо, прошли насквозь через его грудную клетку и вонзились прямо в сердце.