Сливовые дожди в этом году затянулись до самого августа..

Всё это время Кёко и Страннику приходилось тесниться под одним зонтом, хотя вознаграждение, часть которого казначей Шина Такэда выплатил ей перед уходом лично в руки, хватило бы на ещё один, даже шёлковый, а не бумажный. Но Странник сказал, что короб его не бездонный (разве?) и там нет столько места для зонтов, а нести его на себе Кёко вскоре устанет, ведь на левом её плече и так Кусанаги-но цуруги висит, а на правом – узелок с вещами. И хотя узелок она позже отдала Аояги, которая снова расправилась из нежно-розового ивового лепестка в послушную деву и теперь бодро шагала сзади, спорить Кёко не стала. Ей нравилось, как Странник привлекает её к себе за локоть, когда небо затягивают тучи, как касается боком её бока и как пурпурный рукав с её жёлтым сочетается, когда руки их переплетаются, будто солнце наступившие сумерки встречает.

Большую часть дождей они, впрочем, всё равно пережидали под навесами чайных и почтовых станций, поскольку, сойдя с торгового тракта Накасэндо – уж больно жарко и многолюдно там становилось летом, – они угодили в вереницу мелких городов и деревень. Медленно преодолевали их один за другим, неспешно, потому что Кёко совсем недавно переболела и, пускай чувствовала себя просто прекрасно, Странник каждые несколько ри делал в тени остановку. Передвигались они преимущественно утром, когда ещё свежо, или вечером перед закрытием дорог. Днём же их непременно кто-то да вылавливал в толпе, узнавая по ярчайшему, стараниями Наны, жёлтому кимоно Кёко. Нередко это заканчивалось тем, что их просили о помощи, а заодно предоставляли и ночлег с сытным ужином, и укрытие от дождей, в том числе ночных и холодных, проливных, от которых даже несколько хатагоя[72], видела Кёко, затопило. Так почти целый месяц они со Странником расхаживали по всяким селениям и сталкивались со странными, подчас неведомыми и запутанными делами.

– С какой стороны этот зелёный шар появляется, говорите?

Не сводя глаз с задумавшегося деревенского старосты, Странник протянул руку и не глядя поправил на макушке Кёко соломенную касу, надвинув шляпу поглубже ей на лоб, чтобы она снова не схватила солнечный удар, как на той неделе. От соломы у неё жутко чесался лоб, да и выглядела она в ней как гриб-переросток, но ворчать уже устала и только молча вернула касу на прежнее место, но в качестве компромисса отошла при этом в тень. Её, негустую, но прохладную, отбрасывал раскидистый, но наполовину облетевший дуб – единственное спасение для пастухов посреди огромного и голого поля пожжённого просо. Староста привёл их сюда, как назло, в самый солнцепёк, потому что утром ему нужно было собрать с жителей налоги и рассудить односельчан, которые устроили войну из-за украденной свиньи. Кёко на загоны и курятники только издалека посмотрела, но уже, казалось, насквозь пропахла ими. Может быть, потому что она вляпалась в коровью лепёшку по пути на поле и до сих пор не могла отскрести её остатки с платформы своих гэта.

– Во-он оттудова. – Староста наконец сообразил и махнул рукой на левую часть поля, куда-то за кромку мирно шелестящих кипарисов, из-за которых они как раз и пришли. Там жил сам староста с женою и там же возвышался амбар, в котором их со Странником вчера приютили. – Каждую ночь с часа до двух. Летает тута и тама, летает!

– «Тута» и «тама» – это где именно? – вздохнул Странник. Они стояли на одном месте уже так долго, что он снял короб с плеч и опустил на землю. Кёко и самой давно хотелось очутиться где-то «тама», лишь бы не «здеся», на жаре.

– Да всюдова! – ответил староста и почесал морщинистый лоб, покрывшийся по́том под шляпой. Как назло, прямо такой же, как у Кёко, только из осоки. Неудивительно, что Странник так настаивал на том, чтобы она её носила. – Иной раз и в дома ломится, по крышам колотит! Просо из-за него косить совсем никак. Поджигает его то и дело, когда опускается, – нарочно небось! Хочет нашу деревню изжить, проклинает, мстит!

Странник обошёл всё поле ещё раз по кругу, пока Кёко, впервые радуясь, что она ученица, а не учитель, сидела под дубом на корточках, обсасывала соломинку и смотрела, как кумадори, кажется, уже течёт у Странника по лицу вместе с по́том. Может быть, стоило ему шляпу одолжить?

«Не, – быстро передумала Кёко, вспомнив, как он над приставшей к её гэта коровьей лепёшкой смеялся. – Обойдётся».

– Да, вы полностью правы, – вынес свой вердикт Странник ещё час спустя. Для этого он обошёл поле ещё раз, уже с коробом наперевес, и привёл их троих к кипарисовой роще со скромным, затерявшимся среди деревьев надгробием, расположенным дальше остальных на импровизированном кладбище, почти за его чертой, словно покойный любил проводить время в одиночестве и созерцать природу – и теперь и то и другое делал за него памятник. – Шар вылетает отсюда, из этой могилы. Это неупокоенный дух человека, который здесь захоронен.

– Ага-а! Я говорил же, говорил!

Староста притопнул ногой, сплюнул что-то на землю и помахал рукой деревенским, нетерпеливо выглядывающим из-за кустов. Странник их с поля ещё в самом начале спровадил, чтобы не судачили, не сплетничали и не мешали ему.

– Неупокоенный дух, а не мононоке, – повторил Странник, сложив руки на груди. – Почему вы не провели по этому человеку заупокойную службу?

– А? Что? – Староста подавился тем, что собирался снова плюнуть себе под ноги. Седые волосы лезли из-под касы ему в глаза, уже плохо видящие и постоянно щурящиеся от солнца и возраста. – Как вы узнали?

– Сначала ответьте. Содеял дурное? Преступник какой? Насильник или убийца?

– Нет, нет, что вы! Он сироткам при жизни помогал, десятерых вырастил под своей крышей, как родных. Налоги платил вовремя, в долги не влезал, даже лошадь мне однажды всего за мону одолжил… Хороший, словом, был человек!

– Тогда в чём же причина?

– Так это… он сам не захотел. – Староста протёр рукавом лицо, смахивая пот. Вопросы Странника или, возможно, его суровый взгляд из-под повязанной косынки кого угодно взмокнуть бы заставили и без летнего солнцепёка. – Он при жизни всегда говорил, что презирает всех этих каннуси, мол, только и горазды, что пожертвования тянуть для ками, которые их всё равно не слышат, и набивать себе животы. Нет бы собственными руками добро творить… Оттого он даже в храмы никогда не ходил. Вот мы с приятелями и решили его выбор уважить, закопать, помянуть, да и всё на том…

– Неважно, что говорил и делал человек при жизни. После смерти прощаться со всеми следует одинаково, – сказал Странник строго, буквально отчитывая старосту. – Пригласите каннуси, проведите по покойному службу, как полагается, каймио ему дайте – и упокоится он уже на следующий день, больше не потревожит ни вас, ни поля.

О, сколько же счастья было в хакама Кёко, когда она вприпрыжку бросилась за Странником прочь с просяных полей! А затем и из этой деревни, где не было ни горячих источников, чтобы помыться, ни уютных чайных домов, ни даже рынка как такового: жителей насчитывалось столь мало, что все они просто обменивались продуктами между собой. Зато для Кёко со Странником завернули в дорогу рисовый хлеб, немного козьего сыра и ещё всяких вкусных и полезных вещей, даже тёплый плед из овечьей шерсти для будущих прохладных ночей – ему Кёко очень обрадовалась, потому что её старый плед после ночлега в амбаре курами пропах. Этот, впрочем, благоухал немногим лучше.

– Что-то не так? – спросила Кёко, когда Странник неожиданно потерялся позади и, обернувшись, она обнаружила его почти на том же месте, которое они прошли – она прошла – ещё пару минут назад. Он задумчиво вглядывался в пустую чащу, и руки его вновь лежали крест-накрест на груди.

– Нет, ничего, – ответил он, но не сразу. – Идём, чего ты встала?

– Так я встала, потому что ты встал!

– Иди, говорю.

– Слушай, а может быть, ты для нас поохотишься? – предложила Кёко заодно. Дальше они всё-таки не двинулись, решили устроиться на ночлег здесь, в небольшой лощине под горным каскадом, поскольку оба совсем измотались из-за жары. – Видела пару кроличьих норок тут по пути…

Странник тем временем стряхивал муравьёв со своей циновки, которые нашли его подстилку такой же удобной, как и он сам, поэтому обернулся к Кёко не сразу. Но когда сделал это, ответ уже был написан у него на лице.

– Ты сейчас пытаешься пошутить насчёт того, что я лис?

– Не пошутить, а… предложить идею. Мы давно не ели ничего мясного. Ты ведь умеешь превращаться? Почему я ни разу не видела, как ты это делаешь?

Странник хмыкнул и вдруг тряхнул циновкой так, что отправил муравьёв в полёт. Как назло, несколько из них приземлились на подстилку Кёко и таким образом удачно переехали.

– Я не люблю шерсть, – ответил он небрежно, и разговор на том, очевидно, был исчерпан.

Однако Кёко сделала мысленную пометку в голове: «Возможно, не умеет превращаться. Но… разве такое может быть?»

То откровение Странника в замке даймё не утолило, а лишь раззадорило её любопытство, и она ничего не могла с этим поделать. И пусть на вопросы о себе он по-прежнему не отвечал, хотя бы косвенно, хотя бы мимоходом, она пыталась разузнать о нём что-нибудь ещё. Правда, безуспешно.

После того как надоедливые муравьи всё-таки искусали их за ночь, они решили, что с дикими лесами и деревнями на время стоит завязать, и вернулись к торговому тракту, а оттуда двинулись к плотно населённым и крупным городам. Несколько дней торговли на площадях – и Кёко накопила ещё столько же, сколько у неё уже было, и по обычаю отправила больше половины суммы домой в Камиуру.

«Всё-таки я ушла не зря. Всё-таки здесь от меня больше проку», – думала с гордостью Кёко над каждой суммой, которую заворачивала в особый бумажный свёрток, прежде чем заклеймить и отдать хикяку на одной из почтовых станций. Всё-таки со Странником её место, а не за каким-то там мужем. Тут и денег побольше, и впечатлений…

Самых ярких впечатлений у неё набралось аж два за месяц, и оба волей судьбы были связаны с лисами. Но не такими, как Странник, нет, и даже не такими, каких Кёко себе представляла… Они повстречали первую лису средь белого дня во время одного из переходов по лесу – и чуть не погибли.

То был тракт, соединяющий очередную деревню, где обычную тлю приняли за доротабо – дух заброшенных полей, – и город Сага. Кёко со Странником не собирались прямо там останавливаться – сливовые дожди ещё шли. Но именно те и застали их врасплох, размыв почву, а на дороге, по которой они решили срезать путь, как раз подвернулся заброшенный минка[73]. Соломенная крыша сгнила и прогнулась, глиняные стены развалились, но благодаря тому образовался пригодный навес. Странник и Кёко забрались под него, развели костёр, высушив собранный по дороге хворост при помощи офуда, и сели есть рисовые лепёшки.

Когда дождь поутих, почти перестал идти, Кёко решила не ждать, пока Аояги закончит собирать новый хворост (старый почти догорел), и сама отправилась наполнять тыкву-горлянку к ручью. Тот находился недалеко, Кёко даже оттуда чувствовала запах табачного дыма из трубки Странника. Вода была холодной-холодной – почему-то не прогрелась за лето. Пальцы Кёко быстро покрылись гусиной кожей.

«Опять дождь пошёл», – решила она, заметив, как по стылой глади вдруг побежали круги, большие, частые. Но на макушку ещё не капало.

Когда следом раздался плеск, Кёко наконец-то подняла взгляд.

Не считая Странника, она никогда прежде не видела лисов ни в их людском обличье, ни тем более в первородном – но всё же сразу поняла, кто перед ней. Что-то древнее, неосязаемое, родственное инстинкту выживания, подсказало ей: ногицунэ. Дикий кицунэ, питающийся плотью сородичей, впавший в неистовство и несущий сплошь разрушения. Их следы – сгустки засохшей крови, от которой ногицунэ ещё не отмылся, – Кёко и видела на серой шкуре, будто белый мех посыпали пеплом и натёрли углём у корней. Уши большие и топорщащиеся, острая, как стрела, морда, на которой видно лишь два глаза навыкате, неопределённого цвета, но с красными склерами, и ряд кривых жёлтых зубов. Больше и выше, чем мерин, но тише, чем любой другой хищник. И целых три пушистых хвоста, подняв ветер, веером раскрылись у него над головой. Их с Кёко разделяла река, за которой темнела непроходимая чаща, а по воде продолжали расходиться круги – это в неё капали пузырившиеся в пасти слюни.

– Не шевелись.

Даже если бы возникший рядом Странник не сказал ей этого, Кёко бы и так с места не сдвинулась – не могла. Тело парализовало от страха настолько, что она боялась моргнуть. Казалось, если сделает это, то глаза откроет уже в лисьей пасти или сразу у ногицунэ в животе. Одичавший ёкай тоже не двигался. Кёко не знала наверняка, но чувствовала, что это – из мира охоты, нечто звериное, испытание и последний шанс выжить, подаренный жертве из снисхождения.

Галька, рассыпанная вдоль ручья, зашуршала. Странник хоть и велел Кёко не двигаться, но сам медленно приближался – до тех пор, пока его плечо не прижалось к её плечу. Он так часто курил, что табачный дым будто стал одной из нитей его кимоно, заплёлся узелком в волосах среди бронзовых бусин, и Кёко осторожно вдохнула его, успокаиваясь. У неё за поясом не было ни одного офуда – все остались на привале. И у Странника, заметила она, их не было тоже. А утробное гудение ногицунэ в это время становилось всё громче и громче. Он больше не смотрел на Кёко – Странник полностью завладел его вниманием. Даже пасть щёлкнула.

– Самбе, – прошипел лис, роняя в ручей слюну, копящуюся за оскаленными зубами. – Самбе…

Кёко покосилась на Странника, пытаясь понять, что это значит. Он-то определённо понимал, это было ясно по его лицу – по тому, как оно совсем не изменилось. Иначе он нахмурился бы. А если бы удивился, то широко бы раскрыл глаза. Но вместо этого Странник ответил голосом бесцветным, ледяным, как те капли, что всё ещё стекали по пальцам Кёко и пузатой фляге, в которую она вцепилась намертво:

– Моё.

И дикий лис ушёл. Прежде, однако, ещё раз облизнулся, тараща на Кёко налитые кровью лупастые глазища, подмёл землю тремя хвостами и склонил морду низко, к самой воде, пригнув передние лапы, будто кланялся на прощание. Только после этого он попятился и скрылся в шелестящей роще, оставив после себя душное облако горького мускуса. Так благополучно миновала угроза, но не страх.

– Ты чего прижалась? – спросил её Странник, когда они оба простояли, неподвижные, ещё несколько минут, всматриваясь в гулкий лес, чтобы убедиться, что ногицунэ ушёл. – Так сильно испугалась?

– Не испугалась, а тебя приготовилась защищать! – заявила Кёко. По дрожащим коленкам любой бы понял, что храбрилась, но, впрочем, она и не совсем врала. В ответ на вопросительно выгнутую бровь Странника Кёко пояснила: – Дикие лисы ведь других лисов едят, разве нет? Потому их дикими и зовут. Что, если бы он и тебя… Ну… Он ведь хотел есть, не так ли?

– Хотел, – кивнул Странник. – Но не меня.

– А?

Если бы Странник раньше сказал, что дикие лисы не только других лисов едят, она бы вряд ли тогда выстояла. Всю следующую ночь Кёко не спала, хотя они и не остались ночевать в минке, а всё же дошли до города – подальше от греха и леса. После этого Кёко зареклась кликать беду и шутить над природой Странника.

Второй встреченный лис оказался всего лишь чуточку приятнее первого. Точнее, то был лисий дух, а ещё точнее – кицунэцуки, человек, который был им одержим.

Кёко раньше слышала о таком лишь краем уха, из всяких сплетен и слухов, коими наводняется каждая улица, когда домохозяйки собираются вместе на чаепитие или отправляются дружной гурьбой за продуктами на рынок. Мол, странно ведёт себя такой-то человек, словно бы одичал, грызётся со всеми, скандалит, обманывает.

«Не иначе как телом его овладел бешеный лис!» – сокрушались сплетницы, но Кёко-то, как оммёдзи, знала, что любая одержимость выглядит совершенно иначе. То не узколобие с прямолинейностью, не хамство и даже не склочность.

Любая одержимость – это всегда болезнь.

И торговец воздушными змеями, сам извивающийся точь-в-точь как полоз на замаранной жёлтым и красным постели, связанный верёвкой по рукам и ногам, несомненно, был одержим. Кёко почувствовала запах мускуса ещё на городской площади города Сага, как только женщина в сером халате с такой же серой кожей – его жена – появилась там и, протянув трясущейся рукой горстку монет, попросила «лекарство от лисьей хвори для мужа». В двухэтажном, не слишком роскошном, но и не скромном доме на окраине развлекательного района, куда она их привела, и вовсе пахло как в псарне. На столах гнездились деревянные каркасы и расписанные полотна – недоделанные змеи и фонари. Под ногами же валялись их сломанные и подранные части, как будто до них нечаянно добрался дикий зверь. На углах мебели виднелись отпечатки зубов, похожие на человеческие, а ширмы, которыми была огорожена постель, рассекали следы от когтей. Оттуда доносился повторяющийся звук – «хи, хи, хи!» – будто кто-то пытался смеяться над чем-то не очень забавным или смеху лишь подражал.

– Хи, хи, хи!

Лиса скалилась на них щербатыми зубами смуглого немолодого торговца в рваной нижней рубахе. Выпячивая таз, он странно вилял им, точно размахивал невидимым хвостом. В таких ситуациях первым делом стоило вызвать врача, проверить, не лишился ли попросту человек рассудка. В жару легко портилось саке, а потому оно могло попортить кровь! Или, быть может, всё дело в безденежье, спаде торговли, ибо зреющие сливы зовут дожди, а дожди – ураганы, и те ломают воздушных змеев, даже не дав им воспарить. Словом, определение одержимости – дело деликатное с массой подводных камней и условностей, но…

Человек перед ними определённо не был пьяным, сумасшедшим или притворщиком, даже Кёко это видела. Пушистый хвост оставался невидимым, но падали, разлетались от него подушки и священные статуэтки, а ещё поднимался жуткий сквозняк. Возле постели уже стояла инари-ороси – одна из народных якухарай, «избавительница от лисов». Женщина в ажурном, тонком, с бубенцами на рукавах косоде, какие обычно носят по праздникам, и с волосами тоже неуместно распущенными, ещё и красно-коричневого цвета, как ягоды аукуба. Кёко слышала, инари-ороси специально их высветляют и красят порошком сумаха, чтобы больше на Изобильную Лисицу, покровительницу свою, походить. Лично Кёко казалось это лицемерием, сродни тому, как если бы она пурпурное кимоно надела, наточила зубы и обстригла уши, дабы те стали остроконечными.

Опасливость Кёко по отношению к инари-ороси только окрепла, когда та, не заметив её появления, вдруг улыбнулась скулящему мужчине, сделала затяжку бамбуковой кисэру, которую держала в пальцах, и выпустила дым чуть ли не в лицо ему. Затем она обернулась, и рука её с трубкой, а заодно и улыбка упали при виде Странника, показавшегося в дверях следом за Кёко. Спустя минуту он занял место инари-ороси у постели страдающего, а Кёко тем временем незаметно подвязала тасуки свои длинные рукава, продев шнур под плечами. Она теперь всегда так делала, когда поняла ещё в замке даймё, как то удобно, когда рукава не только во время готовки не мешаются, но и во время погонь или драки. А отчего-то Кёко казалось, что погоня и драка сегодня неминуемы…

– Это не мононоке, – сухо изрёк Странник очевидное.

После таких слов Кёко обычно сразу же разворачивалась, собирала вещи и готовилась уходить. Но этот раз её ноги вросли в пол. Невозможно было повернуться спиной к человеку, который так корчился и кривлялся в агонии на постели, гавкал по-псиному, клацая зубами, и по-псиному же был обречён умереть. Кёко видела отчаяние, не в нём, но в женщине, что стояла рядом. Оттого ей стало совсем тошно, когда Странник сказал:

– Я ничем не могу здесь помочь.

– Зато я могу, я! Я же говорю, что только я – единственная ваша надежда. Я лис на раз-два отваживаю, за шкирку вышвырну и эту плутовку! Только две тысячи серебряных мон мне понадобятся для того, – протянула избавительница, вклинившись между Странником и женой мастера. Голос у неё был такой елейный и притом невинный, будто она всего-то мешочек риса выпрашивала, а не целое состояние для мелкого купца. – Одна тысяча мон пойдёт в храм Изобильной Лисицы, как жертва, чтобы она благословила твоего мужа, а ещё одна на инструменты: редкий красный шафран для молитв, особое покрывало из редчайшего чёрного шёлка, которое только в Бон[74], под взорами предков, плетут…

– Я ничего бы для своего мужа не пожалела, всё бы любви своей отдала, но нет у меня столько денег, нет! – всхлипнула жена и почти повисла на длинном рукаве Странника. Обычно он чурался прикосновений, сразу отпрыгивал или даже толкал локтем, если кто-то незнакомый и чужой вторгался в его личное пространство, но сейчас стерпел. Даже другую руку подставил, подхватил женщину под плечи, помогая ей, сгорбленной, стоять. – Мы закрыты уже четвёртую неделю, денег едва хватает на аренду! Я и так уже всё, что мы с мужем откладывали, отдала. Прошу вас, помогите!

– Ах, вот ты какая! Всё ищешь, где тебе подешевле. Я же не за красивые глазки плату беру, а за работу. Без меня бы лиса уже давно изжила твоего муженька с белого света. – Инари-ороси, уперев в бока руки, недовольно сощурилась. Брови её, нарисованные, делающие лицо похожим на самурайскую маску (не самую симпатичную, надо сказать), сошлись на переносице и почти образовали треугольник. – Я же сказала, твой муженёк сам виноват! Лисы просто так в людей не вселяются! Небось браконьерствовал на досуге или покупателей обманывал, где кицунэ ему ненароком и попалась. Говорю же, не отделаться ему от неё, она его изнутри сожрёт, если я не спасу!

– Не охотник мой муж! У нас в доме даже оружия нет, только палочки с сокуи![75] – воскликнула женщина оборонительно, даже сейчас мужа своего, тявкающего на неё, защищая от обвинений. – И не обманывал никого никогда! С четырнадцати лет он змеев мастерит, на фестивалях первые места занимает. Старательный и всегда зарабатывает только честным трудом!

– Ох, первые места на фестивалях, значит? – Странник, прежде наблюдавший за двумя женщинами отстранённо, будто не питавший ни к одной из них интереса, вдруг оживился и вцепился острым, как булавка, взглядом в инари-ороси. – Известный человек, получается, ваш муж? И фестиваль майский как раз минул, немногим больше месяца назад… Скажите мне, добрая госпожа, эта инари-ороси на вашем пороге когда появилась?

– Недели две назад, наверное… Когда муж бросаться на меня начал и укусил в первый раз, вот прямо сюда, вот. – Жена мастера закатала рукав до локтя, показала Страннику и приблизившейся из-за его спины Кёко отметину красную, воспалённую – и вправду один в один след от звериной пасти.

– Именно тогда инари-ороси попросила вас первую часть суммы внести, чтобы она его утихомирила? – уточнил Странник, на укус толком не взглянув. Он по-прежнему смотрел только на крашеную избавительницу, что вдруг стала делать шажок за шажком по направлению к двери. – И сразу, как она вошла в дом, ваш муж и впрямь словно бы пробудился, заговорил, как человек, дал себя связать послушно, а потом опять впал в неконтролируемое неистовство… А лиса в нём, случаем, не рычит, что мужнино нутро сожрёт вот-вот?

– Да-да, рычит время от времени! – подтвердила женщина.

– Но при этом всё чего-то ждёт, не так ли? Уже несколько недель. А как только инари-ороси в поле зрения мужа вашего появляется, сразу замолкает обратно…

– Да, да, всё так! Благодарна я очень инари-ороси! – продолжала кивать женщина, не в силах связать одно с другим.

– И трубку при себе инари-ороси всегда носит, – сказал Странник. Уголки губ его дёрнулись, словно ещё немного, и он улыбнётся довольно (а доволен он был не иначе как самим собой). – Такую тонкую бамбуковую, с маленьким костяным навершием в виде головы животного, тоже на лису похожего…

Кёко обернулась – инари-ороси тут же спрятала в рукав кисэру, уже затушенную. И Кёко наконец всё поняла – в эту самую секунду, ненамного раньше, чем несчастная жена торговца. А инари-ороси уже обошла Странника полукругом, отвела чёрные, подведённые углём узкие глазки и, придерживая длинные полы косоде с узорами, в которых угадывались очертания лисьих морд, попятилась к двери.

– Это ваша инари-ороси к вам в дом лису подсадила, – сказал Странник как есть. – Приметила, должно быть, вашего мужа на фестивале воздушных змеев, когда он денежный приз свой забирал, и решила тот отнять. Это её ручной лисий дух овладевает людьми по её же приказу, а живёт в курительной трубочке. Мошенница, словом, ваша милая избавительница!

«Всё-таки не зря я рукава подвязала», – подумала Кёко, бросившись наперерез удирающей инари-ороси.

Та оттолкнула выскочившую перед ней Кёко плечом, да так сильно, что она налетела спиной на ящики с посудой и побила чашки, едва вместе со шкафом на бок не завалившись. Связанный мужчина громко расхохотался с постели лающим, заливистым звуком – «хи-хи-хи, хи-хи-хи!», – перестав брыкаться и глядя заискивающе вслед избавительнице, хозяйке своей. А хозяйка очень шустрой была, бегала на высоких гэта, как босиком, и даже Аояги, по мысленному зову Кёко появившуюся в проходе, с ног сбила, ударив лбом о косяк. Только Странник смог её поймать, перехватил рукой за коричнево-рыжие волосы на затылке, когда одна нога инари-ороси уже была за порогом. И, накрутив их на свой кулак, рывком вернул её назад в комнату, толкнул и поставил на колени.

– Пусти меня, пусти! – верещала инари-ороси.

– Ты изгонишь лису из мастера воздушных змеев.

– Не буду я никого изгонять! Не мой это дух, не мой! Не докажешь ничего!

– Ты изгонишь лису из мастера воздушных змеев, – повторил Странник медленно, почти по слогам, развернув её к себе так, что у инари-ороси хрустнула шея. Он заглядывал ей в глаза сверху вниз, как голодные собаки заглядывают в полную миску. Немудрено, что уже спустя минуту она затихла и, сдавшись, согласно кивнула. – Изгонишь бесплатно, прямо сейчас, и вдобавок отдашь всё, что за эти недели успела заработать, ибо из-за тебя человек занемог, и лавка его закрылась. Сейчас же к ритуалу приступишь, а потом уйдёшь отсюда и больше никогда не появишься. Если я ещё хоть раз услышу про одержимость лисицей в Саге или где бы то ни было… Если ещё хоть раз просто на улице тебя увижу… Клянусь, ты узнаешь, как больно кусаются лисы, когда у тебя нет трубки, способной их усмирить.

Ох, эти зубы!.. Эти острые, как наконечники стрел, клыки, выступающие по бокам сверху и снизу. Сами по себе белоснежные, ровные и прежде мелкие, но сейчас словно бы увеличившиеся в размерах и чудом умещаются в таком маленьком рту, подведённом лиловой краской. Кёко, поднявшись с пола и потирая ушибленную поясницу, заворожённо уставилась на зубы Странника, скалящиеся так близко к лицу инари-ороси, что она наверняка их все пересчитать успела. Но, возможно, ей было не до того: она вовсю плакала, шмыгая раскрасневшимся носом, будто её не по заслугам обидели. Наверное, ручной лисий дух, к которому она так привыкла, сильно отличался от настоящего кицунэ. В Страннике количество звериного и людского всегда менялось по его собственному желанию.

«Кицунэ, – повторила Кёко мысленно, всё ещё не привыкшая к этому слову. – Мой учитель – кицунэ. Кицунэ, кицунэ! – Она до сих пор радовалась этому, как ребёнок. – Так здорово же, так необычно!» – И даже сейчас ей стоило больших усилий не заулыбаться. То было бы совсем уж не к месту: жена несчастного торговца в голос рыдала и причитала над мужем, а он и сам всё «хи-хи-хи, хи-хи-хи».

Ох, как же от всего этого у Кёко ещё несколько часов кружилась голова! И ужасно болела поясница.

– Несмотря на то что одержимых называют кицунэцуки и дух вселяется в них лисий, к кицунэ они не имеют никакого отношения. Это я в свою защиту говорю, – хмыкнул Странник, закуривая на крыльце трубку с новым мятно-перечным табаком, когда всё закончилось и Кёко, растирая синяк на копчике, уселась рядом с ним в ожидании. В благодарность за помощь их обещали вкусно накормить, и на кухне в доме теперь суетилась обнадёженная жена торговца, пока над самим торговцем ворожила растрёпанная инари-ороси, пообещавшая управиться уже к закату. – У кицунэ всегда есть физическая оболочка, поэтому мы не можем ни в кого вселяться. То, чем одержим мастер воздушных змеев, – дух лисы обычной, лесной. Инари-ороси сами их в капканы ловят и убивают, чтобы привязать к себе, а потом натравливают, на кого вздумается. Жестокие это люди, только чужие имена позорят – что Инари, что кицунэ… Переночуем сегодня тут, ладно? Хочу убедиться, что эта мошенница не обманет жену торговца и он правда освободился.

– Я и не знала, что ты людям не только с мононоке помогаешь, – призналась Кёко, невольно вспоминая то, что Странник обычно повторял себе, как норито: «Моя работа – изгонять мононоке».

Он, кажется, вспомнил это тоже, поэтому хмыкнул, затянулся кисэру ещё раз, прежде чем ответить:

– Обычно я и не помогаю, но… – Он покосился на посветлевшее лицо Кёко и выпустил из лёгких весь дым вместе с тяжёлым выдохом. – Иногда случается. Я человек настроения.

– Да, я заметила.

Они просидели в тишине до тех пор, пока не приготовилась темпура и рисовая лапша в соусе мисо. Тогда же к ним вышла инари-ороси и с неподобающе жеманным для её положения видом сообщила, что изгнание прошло успешно. В доказательство она продемонстрировала свою бамбуковую трубку, откуда дым теперь вился исключительно чёрный и на каждой затяжке издавал то самое заливистое «хи-хи-хи». Проверив торговца – для этого Странник призвал несколько витражных цукумогами, которые сели тому, уже неподвижному и крепко спящему, на грудь, – Странник кивнул инари-ороси и отпустил её. Та, однако, не спешила уходить, мялась на крыльце ещё несколько минут и, когда Кёко уже снова начала тревожно подвязывать рукава (на всякий случай), всё-таки сказала:

– Сто медных мон с собой дайте хотя бы. Закупоривать обратно лису вообще-то тоже работа!

– Это ведь твой собственный сикигами.

– Да, но не очень-то послушный!

«Вот же наглая мерзавка!» – разозлилась не на шутку Кёко, а затем и вовсе чуть не загорелась, когда Странник открыл короб, достал оттуда синий бархатный мешочек и действительно отсыпал щерящейся инари-ороси сто мон.

– Чтобы по другим домам не пошла, а действительно уехала, – пояснил Странник, наконец-то выпроводив её и устало махнув рукой. – Завтра ещё заработаем.

– Это был мой мешочек и мои сто мон!

– Ну, значит, ты заработаешь.

Ворчала Кёко ещё долго, даже с набитым ртом и когда темпуру палочками из общей миски вылавливала. Но быстро успокоилась, когда Странник ей два бесплатных вопроса сверх обычного докинул. Кёко, впрочем, и так почти не тратила их: обо всём, что нужно – а иногда и не нужно – в делах оммёдо, он теперь сам ей рассказывал, пытался стать хорошим учителем и ошибки свои исправить. Порой Кёко сама просила его помолчать, потому что у неё голова от него уже болела. Заклинания для офуда, которым он её учил, пока они брели бок о бок по торговому тракту, были до ужаса сложные, практически целые ритуалы! Кёко о таких и не слышала никогда («Талисман, который укорачивает тебе волосы?.. А такое зачем?»). Правда, как рисуются сигилы для них, он показать не мог – не умел, но обещал заглянуть в какой-нибудь храм и там об этом попросить. Поэтому Кёко больше не жаловалась на своё обучение. Месяц выдался насыщенным и на него, и на прочие события, в том числе на случайные и удивительные встречи.

Так, в той самой деревеньке, где им пришлось полдня торчать на просяном поле, они повстречали убумэ – призрак женщины, не сумевшей разродиться и скончавшейся в муках. Полуголая, она брела с мотком окровавленных пелёнок в руках, что некогда были ребёнком. Потянувшись к обомлевшей Кёко посреди полуночной улицы, она протянула ей свёрток, немо моля забрать его, позаботиться. Кёко из жалости выставила руки, но приняла в них лишь пустоту: дух женщины тут же растаял. После этого она до утра сидела возле ирори, скармливая огню каштановые скорлупки, чтобы успокоить растрёпанные чувства и перестать вспоминать о Кагуя-химе. Странник тоже не спал, только делал вид, а сам краем глаза присматривал за Кёко. Как оммёдзи, они оба были бессильны перед такими душами, ведь их удел – изгонять мононоке, воплощение зла и мести. А это было воплощение безутешного горя.

Ещё они видели тануки на торговом тракте, неудачно попытавшегося сойти за каннуси: он перепутал «воронью шляпку» эбои, которую те носили, с рыбацкой, а из-под его каригину по земле волочился пушистый, в белую полоску хвост. Были и другие мелочи, связанные с ёкаями и другими не-людьми, которые стали подозрительно часто попадаться им по пути. Несколько даже работали на постоялом дворе, где Кёко со Странником останавливались, и общались с гостями почти на равных.

Но не приключалось со Странником и Кёко за всё время самого главного – того, ради чего они и звались экзорцистами.

Никак не встречался им ни один мононоке.

Вообще-то Кёко не видела в этом проблемы, даже если ей тоже хотелось поскорее испытать Кусанаги-но цуруги, а точнее, то нечто, что позволило собрать его ненадолго воедино и вернуло надежду. Дедушка рассказывал, что даже в былые времена, когда между некоторыми даймё кипели войны и междоусобные распри порождали множество мононоке, ждать новый заказ порой приходилось неделями. А уж когда в Идзанами воцарился мир, ожидание и вовсе стало для дома Хакуро синонимом их фамилии. Кёко не знала, как обстоят дела у остальных пяти домов, но лично она ждать привыкла. Правда, как будто не привык Странник: он то и дело вздыхал разочарованно, подёргивал острыми ушами и почему-то непременно поглядывал при этом на Кёко, будто ждал, что она мононоке из своих хакама вот-вот достанет.

Когда они покинули дом мастера воздушных змеев, наконец-то закончились сливовые дожди. На окнах ещё спящих домиков раскачивались белоснежные куколки тэру-тэру, смастерённые местными детьми. Вчера Кёко слышала, как эти же дети, потрясывая ими с подоконников, звонко пели о том, как «отрубят кукле голову, если дождь не прекратится и солнышко к ним не выглянет»[76]. Она могла только представлять их восторг, когда те проснутся несколькими часами позже и обнаружат, что их молитва всё-таки была услышана. Кёко с Цумики и Сиори когда-то делали точно так же.

Она думала о них каждый раз, когда наталкивалась на кого-то младше себя или когда гогочущая ребятня, как сейчас, едва не сбивала её с ног на рынке, шумно играя в онигокко[77]. Они со Странником заглянули туда, чтобы пополнить припасы перед долгим переходом по тракту, и, чтобы управиться побыстрее, разделились. Аояги уже несла несколько доверху набитых мешков позади Кёко, пока та высматривала среди прилавков, что ещё им нужно. Поэтому когда в ноги ей вдруг рухнула девочка лет пяти, которую нечаянно толкнул в спину старший брат, руки у Кёко были свободны. Она помогла малышке подняться, по привычке вытерла грязь с её разбитых коленей рукавом, как обычно поступала с Сиори… И вдруг заметила в её руках нечто знакомое, что не видела ещё ни у кого и нигде.

– Подожди минутку! Это же…

Но девочка уже убежала, ведомая старшим братом, тянущим её за рукав. Кёко быстро потеряла их из виду в разношёрстной толпе, а вместе с тем потеряла, не успев как следует рассмотреть, и игрушку, похожую на мотылька с витражными крыльями. Кёко даже невольно оглянулась по сторонам, проверяя, не стоит ли Странник где-нибудь на площади, раздавая из своего короба теперь не только товар, но и собственных цукумогами. Однако всё встало на свои места, когда прямо перед лицом Кёко пролетел ещё один, на тонкой, почти невидимой в солнечных лучах леске.

Выбросив вперёд руку, Кёко ловко поймала его.

– Это мои кайдзю![78] – гордо объявил торговец за прилавком, когда она проследила, откуда тянется леска, до другого её конца. Оказалось, то и впрямь было стекло, прохладное на ощупь и собранное из других маленьких, точно разбитых, кусочков стёкол. Правда, не такое изящное и тонкое, как то, из которого цукумогами Странника были сделаны, но тоже очень красивое, матовое и поразительно лёгкое. Кёко покрутила игрушку и так и сяк, прежде чем вернуть торговцу в руки и спросить:

– Как же оно летает? Не бумага ведь и не воздушный змей.

– Всё дело в особом способе выдувания стекла. Это мастерство редчайшее, семейное, мы его из поколения в поколение передаём! – ощерился торговец, уже почти старик, но было видно, что рукастый: стол перед ним кренился под весом целого войска таких же мотыльков, расписанных на самые разные мотивы, и между ними, деревянными щитами, мечами, резными куклами и другими детскими забавами почти не оставалось свободного места. – Этому мастерству только в Эдзо учат.

– Эдзо? – встрепенулась Кёко. – Так вы оттуда?

– Не я сам, но мои дед с бабкой. Из самых северных коренных племён! Сейчас там только охотники и заядлые рыболовы живут. Земля-то промёрзлая, не вырастишь ничего, даже скот кормить толком нечем…

– А что эти игрушки? – Кёко постучала ногтем по одному из мотыльков, отозвавшемуся ей глухим звуком и покачиванием скрученной под крыльями лески. – В них играют местные дети?

– М-м, чаще да, чем нет, – ответил торговец уклончиво. – Но я создаю таких кайдзю, чтобы с ними можно было именно играть, да-да! Берите смело, вашей сестрёнке или братику точно придётся по душе!

– Так, значит, изначально это всё-таки не игрушки? – продолжила допытываться Кёко, и торговец недоверчиво сощурился. Видимо, начал подозревать, что ничего покупать она у него не собирается, а только любопытство своё утоляет. – Для чего же они тогда?

– Ух, – сдался он довольно-таки быстро. – Для всякого. Их в храмы носят, как подношения, кладут под двери для защиты от зла… Правда, некоторое зло такие игрушки, наоборот, любит, так что тут надо быть осторожным, на узоры у них на крыльях важно смотреть. Вот видишь, похоже на глазки? – Торговец подёргал за леску, обвитую вокруг его толстых пальцев так, что тот мотылёк, которого Кёко ему принесла, словно воспарил у неё перед глазами, задёргался, как живой, и загарцевал по воздуху. – Такие от ногицунэ защищают, а их в Эдзо тьма сколько водится. Кайдзю будут им в глаза смотреть, пока ты сама удираешь! С ними же как с любыми другими бешеными зверьми, по-другому нельзя, иначе набросятся, растерзают… Мои кайдзю тебя даже от Того-Кто-Приходит-Со-Снегом спасут! Купи парочку, купи, вдруг окажешься в тех местах проездом, вижу же, что ты путешественница…

– Что значит «Тот-Кто-Приходит-Со-Снегом»? – снова спросила Кёко. По спине у неё пополз мороз при упоминании ногицунэ и воспоминании о том самом, встреченном возле минки, и действительно захотелось прикупить парочку таких кайдзю или позаимствовать у Странника похожие. – Это такой ёкай? Никогда о таком не слышала.

– Нет, это злой ками. Вожак и отец всех ногицунэ, – сказал торговец. – Некоторые ему даже поклоняются, странные то люди… В горах много храмов Дикому лису найти можно.

– Но ками не бывают злыми…

– Ты так говоришь, потому что не бывала в Эдзо! Боги не так уж сильно отличаются от людей. Наступи добродетельному монаху на ногу десять раз, и посмотрим, каким спокойным тоном он будет с тобой говорить!

– Так, значит, и Тому-Кто-Приходит-Со-Снегом просто кто-то что-то да сделал, раз он стал таким, верно?

Торговец запнулся, сощурился многозначительно, и Кёко быстро прикусила язык. Кто же спорит с тем, на чью помощь надеется? Никак она этого запомнить не может.

– Ты покупать будешь или нет? Купи, я искренне советую! Такие кайдзю со всякими лисами работают… Даже с обычными, гхм. Тебя, кажется, как раз преследует один, девочка.

– А?

Кёко время от времени посматривала через плечо на рынок, проверяя, не движется ли в её направлении лакированный короб, но стоило ей не смотреть туда всего минуту, как, обернувшись в следующий раз, она обнаружила тот прямо за ней. Сверху торчало два острых уха и мигала пара насмешливых нефритовых глаз, пока Странник, перетащив короб себе на грудь, что-то в него упаковывал. Наверное, опять менял свои ожерелья и амулеты из яшмы: на каждом рынке он парочку да покупал и чередовал, чтобы не носить всё и сразу (хотя, если судить по их количеству, ему этого явно очень хотелось).

– Почему у меня такое чувство, будто ты пытаешься разузнать обо мне у совершенно чужих людей? – спросил у Кёко Странник, когда, схватив её, не успевшую промычать в ответ хоть что-нибудь, под локоть, уволок от прилавка торговца и его мотыльков.

– Потому что ты сам о себе ничего не рассказываешь! – всплеснула руками Кёко, пытаясь отвоевать себя назад и вырваться.

– Да? А ты пробовала спросить? У тебя ведь есть два законных вопроса в день.

– Ты ведь как-то сказал, что я могу задавать их только касательно оммёдо…

– Ну ты хотя бы попробуй.

– Ладно… Расскажи-ка мне, уважаемый Странник, откуда ты родом? Тот человек продаёт игрушки, очень похожие на твоих цукумогами. Значит ли ты это, что ты…

То, что она увидела дальше – причём раньше, чем успела договорить, – ничуть её не удивило: затылок Странника и его короб на спине, когда он развернулся на платформе своих гэта и, просвистев что-то себе под нос, двинулся через толпу прочь. Заметить появившуюся на его губах ухмылку Кёко не успела, но она чувствовала её кожей и всем своим оскорблённым естеством, над которым он не уставал издеваться. Жаль, что он успел утянуть их так далеко, что Кёко так и не нашла обратной дороги к прилавку того торговца – только пустой стол на том месте, где, как она думала, он был.

– Да хорошо я себя чувствую! Правда, хорошо!

– Не может быть ничего хорошего после того, как ты десять дней в бреду валялась. А ну сиди и пей!

Несмотря на то что прошёл уже месяц и уже даже закончились сливовые дожди, они по-прежнему останавливались каждые три ри на долгий – около часа – привал. Кёко могла бы ещё шесть ри легко без остановки пройти, но Странник и слушать о том не хотел, всё причитал насчёт того, что случилось тогда в замке Шина Такэда. И вот опять всучил ей пузатую флягу с коровьим молоком, уваренным на костре, горячим, ещё и с такой пышной пенкой, что Кёко только от одного запаха уже стало плохо. На вкус оно, впрочем, было недурным, немного подслащённое мёдом и с необычными, добытыми ими на одном из рынков заморскими специями. Однако Кёко пила его в таких количествах, что уже на саму флягу смотреть не могла. Всё потому, что молоко считалось лучшим лекарством от хвори, по крайней мере, по мнению Странника. Он сидел в это время на корточках напротив и, щурясь, следил, чтобы она выпила всё до капли, ничего не вылила под малиновый куст, как делают непослушные дети. Поэтому Кёко и вправду пришлось допить, и только тогда Странник, удовлетворённо кивнув, разрешил им двинуться в путь.

– О, а я по таким деревьям в провинции Кай бегала – ой, то есть лазала, – когда ты меня за офуда к Нане послал! – поделилась Кёко, тыча ладонью наверх. Они со Странником ещё в городе решили, что прекращение сливовых дождей сулит им в этот раз дорогу через дзельквовый лес, раз больше не сыро и не скользко. По иронии судьбы или же по вине тех самых дождей, из-за которых размыло почву, спустя всего два или три ри перед ними возникло топкое болото. – Я тогда добралась по деревьям даже быстрее, чем когда шла в обход. Может, и сейчас так сделаем?

– Ты это серьёзно? Перебраться через болото по деревьям? – приподнял тонкую бровь Странник, глядя на неё так, что Кёко смущённо втянула голову в воротник кимоно. – Я похож на макаку больше, чем на лиса?

– Почему на макаку сразу?! А я, по-твоему, она?.. Нет, не отвечай, не смей. Белки и кошки тоже по деревьям, между прочим, лазают! И это… это удобнее, чем кажется.

– Лазать по деревьям не может быть удобнее, чем ходить по земле.

– А вот и может! Ветки пружинят и…

– Иногда ты правда меня пугаешь, юная госпожа, – вздохнул Странник, поправляя короб на спине. – Мы пойдём, как все люди, в обход.

– Скучный ты.

– Я нормальный.

И они втроём, вместе с Аояги, молча нёсшей их покупки с рынка и несколько других вещей, двинулись на восток. Как всегда, Кёко не знала, какой город повстречается им следующим. Она слепо доверяла Страннику и просто брела за ним, как утёнок за уткой. По-прежнему готовила им обоим из того, что они покупали, раскладывала циновки, пока Странник забивал в кисэру новый, выменянный где-то на рынке сливовый табак, и даже стирала в реке их нижние рубахи и прочие вещи. А когда приходило время устраиваться на ночлег, сворачивалась на своём футоне, поджав ноги, и клала рядом перевязанный талисманами и ныне безмолвный меч, из которого по девятым дням больше ничего страшного не вырывалось, кроме разве что лёгкой недовольной дрожи.

Как раз наступил очередной девятый день, когда Кёко со Странником заночевали неподалёку от постоялого двора, потому что в нём мест для них не нашлось из-за священного праздника Танабаты: половина людей отправлялась в романтичные странствия, а вторая половина, наоборот, спешила поскорее вернуться домой. Когда Кёко вдруг проснулась от странного чувства, непохожего ни на одно другое, а потому не поддающегося описанию, в только-только выпавшей росе отражалось созвездие Субару над её головой, а значит, стояла круглая полночь.

Сначала Кёко решила, что её разбудил звук, похожий на топот, как если бы мимо на лошади проскакал припозднившийся путник. Она полежала ещё немного с закрытыми глазами, надеясь снова уснуть, пока не поняла, что звук тот и не отдалялся, и не приближался, методично повторяясь снова и снова вместе с шорохом мелких камней и песка. Оба звука показались Кёко чересчур мягкими, складными и ритмичными, и примешивалось к ним что-то ещё – не то болтовня, не то шипение. Будто кошки за кустами мяукали.

«Кошки!»

Кёко сначала себе не поверила, когда поднялась тихонько со своего футона, оставив ивовый листок Аояги под подушкой, обошла сладко спящего в обнимку с кисэру Странника и, прокравшись ещё пару минут, высунулась из-за дзелькв. После встречи с ногицунэ она уже поняла, что шастать по лесу в одиночестве себе дороже, и всё же было в этих звуках что-то чарующее, какой-то зов, на который невозможно не откликнуться.

Её левый глаз ничего не видел, но правый даже в махровой серебрящейся ночи разбирал причудливые очертания, совершенно не похожие на людей. Ей пришлось высунуться ещё дальше, сделать ещё пару шажков в свет масляных фонарей, которые несла на себе слаженно движущаяся вереница, чтобы наконец разглядеть: то действительно никакие не люди! Массивные когтистые лапы, взъерошенные хвосты, острые морды с ушами и пушистыми кисточками на них, лоснящиеся шкурки самых разных окрасов – одноцветные и трёхцветные, пятнистые и полосатые, с аккуратными «рукавичками» и неаккуратными вкраплениями, больше похожими на лоскутные одеяла… Это были самые настоящие коты. Некоторые из них шли, как вполне обычные, на четырёх лапах, только ростом человеку по пояс, а некоторые – прямо на двух лапах и ростом уже со всего человека. Обряженные в шёлковые хитоэ[79], каких порой не находится в сундуках даже у высокородных господ; в широкие и ажурные пояса, в гэта и плоские зори, в юкаты и шляпы, надвинутые на розовые носы с длинными, похожими на струны бивы, усами.

Друг за другом все они шли по тропе дзельквовой рощи, по которой ещё днём пробирались и Кёко со Странником, и то было действительно настоящее шествие – котов двадцать, тридцать, а то и все пятьдесят!

«Нет, не просто коты. Это бакэнэко и нэкомата».

И впервые за месяц бубенцы на её красно-жёлтом поясе, как назло, предупреждающе зазвенели.

– Человечек? – мгновенно услыхали звон все пятьдесят котов. – Ох, смотрите, здесь человечек!

– Что ты делаешь тут совсем одна в поздний час, человечек?

– Хочешь пойти с нами, человечек?

На неё уставилась минимум несколько дюжин глаз – жёлто-янтарных, рубиново-красных, хризолитово-зелёных и все, как один, с узкими, лентовидными зрачками. Шествие резко замедлилось. Кёко не знала, что удивило её больше – само появление демонических кошек в столь поздний час и в столь необычном для них месте или же то, как часть из них, раскачивая фонарями на серповидных когтях и в соломенных касах, вдруг воодушевлённо ринулись к ней. Уже спустя секунду её обступили со всех сторон, и пускай Кёко прямой угрозы от них не чувствовала, бубенцы на её поясе тревожно звякнули снова.

– Как тебя зовут, человечек?

– Тише, тише, ты её пугаешь, рыжий!

– А ты мне весь хвост уже отдавил, осторожнее, ш-ш-ш!

Бакэнэко от нэкомата Кёко отличала плохо. Знала лишь, что первые умеют превращаться в полноценных людей – словом, оборотни, подобные кицунэ. А вторые же как люди всегда на двух лапах ходят, говорят и быт ведут, будто люд они и есть, но второй личины притом не имеют. Зато хвоста у них аж два, поэтому, если верить слухам, они сильнее. Те, кто обступил Кёко, именно на нэкомата и походили больше всего. И вилось вокруг неё не три хвоста – хотя перед ней стояли три ёкая, – а сразу шесть. На них, изогнутых крючком, тоже висели фонари, и свет от них плясал на дзельквах вокруг тропы безобразными беззубыми тенями. Кёко почти ничего не видела из-за него и толкавших друг друга кошачьих морд, скалившихся в неестественной для животных улыбке. Рядом обломились несколько веток азалии и малины: коты раздвинули их, пытаясь протиснуться к Кёко поближе, и она непроизвольно попятилась.

– Ну так что, пойдёшь с нами? – спросил рыжий кот.

– Извините, – проблеяла Кёко. – Но я не…

– Смотри-смотри, с нами и другие человеки есть! – Полосатый кот с порванным до основания ухом махнул фонарём куда-то в конец шествия, где между двумя нэкомата в розовых косоде и цветочных венках действительно брела пара молодых розовощёких купцов; смеющихся, весёлых, трущихся о кошечек, ведущих их; с початой бутылкой саке и роняющих на землю дорожку из дурно пахнущих капель.

– Давай же, человечек! Пошли, пошли с нами!

– Добрый вечер.

Трое ёкаев пушистой волной отхлынули назад, когда перед ними, возле Кёко, появился ещё один. Сонный, взлохмаченный, но так, что невооружённым глазом этого не заметишь – поймёшь только если оставлял его сопящим на своём футоне и точно знаешь, что он спал. Странник ненавязчиво раскрыл перед кошачьими мордами свои пурпурные рукава, словно отгонял их подальше, как назойливых мух, и таким образом загородил собой Кёко. Коты и вправду отступили, но не ушли. Узкие зрачки расширились, уши задёргались, носы – тоже. На Кёко они так не реагировали, а от Странника у них даже на груди шерсть встала дыбом. По очереди от них раздалось сначала мяуканье, потом – фырканье, а затем: «Лис, лис, это лис! Терпеть не могу лисов! От них пахнет как от псины». И двое умчались прочь, нырнули обратно в мурлычущее шествие, продолжавшее течь вдаль по тропе. Остался лишь один нэкомата, не спохватившийся вовремя и теперь вынужденный говорить за всех.

– Куда вы путь держите? – спросил его Странник и рукой отодвинул Кёко ещё дальше за спину. Покачнувшись от этого, она едва не упала.

– Во дворец императрицы нашей, императрицы кошек! – ответил ему кот в широкую серую полоску, вернее, промурлыкал. Ещё бы немного, и совсем бы его речи было не разобрать, настолько отличалась она от человеческой. – Танабата же завтра! Хоси мацури, любимый праздник нашей госпожи. Небесная кошка связывает свой хвост с лесным котом-охотником. Не желаете, случайно ли, отправиться во дворец вместе с нами и стать на празднике почётными гостями?

– Нет, случайно, не желаем, – ответил Странник резко и ещё раз отпихнул назад Кёко, попытавшуюся высунуться из-под его рукава. «Да сколько можно?!» – Хорошо вам добраться до дома!

Кот раздражённо поморщился – насколько коты вообще могут морщиться, – вильнул недовольно хвостом, отчего едва не разбил о дерево фонарь, и, не пожелав ничего подобного в ответ хотя бы ради приличия, на мягких лапах поспешил за удаляющимся ночным шествием.

– Тебя не учили не заводить друзей в лесах? Вечно ты каких-то зловещих попутчиков нам находишь. Может, мне тебя привязывать к себе на привалах? – ворчал Странник, когда уже тащил её за руку прочь.

– А почему мы не можем присоединиться к котам? Что в них такого страшного? – спросила она. Не то чтобы Кёко правда хотела, – идея водиться со столь настырными и бесцеремонными созданиями в принципе ей не нравилась, пусть и было любопытно взглянуть на таинственный дворец императрицы кошек и её праздник хотя бы одним глазком. Но «не можем» в поведении Странника было слишком уж кричащим. Почти как «нельзя». А Странник так редко накладывал на что-либо запрет, что Кёко просто не могла не заинтересоваться причинами.

– Почему да почему, – проворчал он и вздохнул устало, отпустив вожжи своего сурового, поучительного вида, который принял для внезапно нагрянувших котов и под которым на самом деле скрывался вид сонный и помятый. – Завтра сама увидишь.

И она, вернувшись к их разбитому привалу и с трудом заснув – топот и мяуканье шествия слышались до самого рассвета, – действительно увидела наутро. Да жаль, что «развидеть» не могла.

– Идзанами-но микото…

Чуть дальше, где этой ночью траву окропило саке из трясущихся рук двух легкомысленных купцов, её пропитала кровь. В таком количестве, что, удобренная – нет, даже залитая, – земля породила алые, как мак, бутоны. Они склонялись над обглоданными молочно-белыми костями, усеявшими поляну за тропою тут и там. Нетронутыми коты оставили лишь головы – должно быть, неаппетитные на вид или на вкус, – а вот конечности сгрызли. Половины выеденных туловищ Кёко решила не искать, но догадывалась, что найдёт, если пройдёт немного дальше: по пути у неё под ногами хлюпали кишки. Удивительно, что Кёко не слышала ночью ничьих предсмертных криков – учитывая, что коты по своей природе любят играть с добычей и есть предпочитают исключительно свежее, ещё живое, смерть купцов наверняка была мучительной.

– С нами бы случилось то же самое, если бы мы пошли? – выдавила Кёко, после того как её перестало тошнить в кустах, куда она бросилась, толкнув Странника плечом, когда нечаянно наступила на чьё-то лёгкое и то лопнуло прямо под её носком.

– Со мной, вероятно, да, а вот тебя бы во дворец всё-таки отвели и там уже в свиту императрицы пристроили. Тоже обратили бы в какую-нибудь хорошенькую кошечку, – протянул Странник, затягиваясь из кисэру. Обычно он не курил по утрам, но от таких зрелища и запаха, какие стояли перед ними, отравляя лесную свежесть и прохладу, покурить хотелось даже Кёко, хотя она никогда этого не делала. – Так кошачье шествие и поступает со всеми, кого повстречает по пути во дворец накануне праздников: половину обращает, а половину ест. Забавно, правда? Часть тех кошек, которых мы вчера видели, в обычное время домашние, живут себе у людей припеваючи, и никто об их сущности не ведает, не знает, куда они сбегают по ночам. То, что кошки больше всего на свете молоко любят, просто сказки – больше всего на свете они любят человечье мясо!

Конечно, всякие нэкомата и ногицунэ среди ёкаев сродни хатамото-якко среди людей – ни теми, ни другими остальные не гордятся, – но тогда Кёко невольно подумала, что, может быть, и нет ничего удивительного и даже плохого в том, что ёкаи больше не живут бок о бок с людьми.

«Для ёкаев такая жизнь явно даже интереснее, – рассудила она. – А для людей безопаснее…»

– Юная госпожа, – позвал её Странник вдруг, стоя лицом к дзельквовой роще, куда вчера ушли демонические коты и куда больше не хотелось идти ей. Он постучал графитовым когтем по затушенной трубке, выбивая из неё уже скуренный табак, и, когда Кёко подошла, брезгливо обойдя алые участки и горстки костей, сказал: – Ты видишь что-нибудь за деревьями?

– Я? – На секунду Кёко решила, что Странник не придумал ничего лучше, чем поглумиться над её слепым глазом – ещё только этого он не делал! – но затем вгляделась в изумрудную листву, как и они, изрядно пожёванную жарой, и поняла, что он не шутит. Слишком уж серьёзно всматривается в неё. – А что там должно быть?

– Кто-то прямо сейчас наблюдает за нами. Опять.

– Опять?..

– Да. И здороваться, видимо, по-прежнему не собирается.

– Хм, может быть, нам стоит…

Ивовый лепесток всегда был Кёко послушен и никогда никуда не порывался без её мысленного или словесного на то указания. Кёко так и не поняла, была ли её мысль столь быстрой и неуловимой, что она сама не успела её осознать и рефлекторно сложила вместе пальцы нужным образом, или же Аояги сама приняла то решение, но розовый лепесток вдруг ни с того ни с сего выскочил из её рукава и взлетел. Подпрыгнув на ветру, он обернулся прекрасной, тихой и безропотной девой в розовом косоде с копной каштановых волос, а затем нырнул в чащу. И не успела Кёко опомниться и позвать Аояги обратно, как она точно так же из чащи и вынырнула. Только короткий визг и шипение раздались в промежутке между тем и другим, а спустя мгновение и Кёко, и Странник уставились на здоровенное, пушистое и неистово брыкающееся животное у неё в руках, схваченное сразу за все четыре лапы.

– Не боевой сикигами, говоришь? – ухмыльнулся Странник, удивлённый не меньше её. – Почему мы раньше её за белками и зайцами нам на ужин не посылали?

– Она тебе не охотничья собака, – ощетинилась Кёко невольно. – И это мой сикигами, а не наш!

– Подойди и погляди в таком случае, кого там твой сикигами поймал.

– Я и отсюда вижу. Это… – Кёко осеклась, когда и впрямь подошла чуть ближе. – Кот! Тот самый кот!

– Какой-какой кот?

– Которого я видела в замке Шина Такэда на крыше! Он ещё из окна меня вытолкнул. Это он, он! Я же говорила, что правда видела там кота!

Странник прищурился, и миловидное лицо его перестало быть таковым, приняв недоброе, угрюмое выражение, словно не только Кёко затаила на этого подлого зверя обиду.

«Ах да, точно… Странник ведь искал его по всему замку вместо гашадакуро, из-за чего местный каро расстался с жизнью, а господин Рео – с рукой», – вспомнила Кёко и заранее посочувствовала коту.

Вместе они склонились над ним, почти вопящим от возмущения в ловушке рук сикигами – на вид-то женских, но крепких, как ветви векового древа. Шерсть у кота действительно была кремовой, как рисовая мука вперемешку со ржаной, а вот морда чёрная-чёрная, словно в дёготь окунутая, и такие же чёрные, обугленные наполовину лапы. Усы при этом короткие, словно обрезанные, а хвоста и вовсе нет – вместо него плоский куцый обрубок. Кёко знала это старое суеверие: «Отрежь коту хвост, чтобы потом не пришлось отрезать голову». Ведь, дожив до тринадцати лет, домашний кот может обратиться демоническим и сожрать своих хозяев. Кёко не знала, правда то или нет, но у этого кота хвоста, может быть, и не было, зато были неестественно яркие, разноцветные глаза и красные кисточки на прижатых ушах. А ещё голос почти человеческий и по-человечески же дерзкий, даже крикливый:

– Р-руки, руки прочь от микусигэдоно-но бэтто её прекрасного величества! Не трогать мои прелестные лапки, не тр-рогать!

– Ой, это девочка! То есть кошка, – удивилась Кёко, отдёрнув инстинктивно руки от взъерошенного кремового бока, в который собиралась ткнуть пальцем. Аояги отчего-то повторила этот её жест, тоже резко отпрянула и дёрнула руками, разжимая их. Воспользовавшись моментом, животное тут же взвилось, вцепилось в них когтями и зубами, оставляя несколько алых полос. Кровь тут же выступила у неё на коже, но, вязкая и тёмная, как древесная смола, так и не пролилась – сразу втянулась обратно.

Кошка же – и почему Кёко тогда решила, что это кот? – оттолкнулась от груди Аояги задними лапами, почти опрокинув её на землю, и перескочила на ближайшую дзелькву. Вопреки ожиданиям Кёко, Странник не стал гнаться за ней или ловить, только хмыкнул и задрал голову вверх.

– Что же хранительница Высочайшего ларца делает в лесу совершенно одна? – осведомился он необычайно высокомерным даже по его меркам тоном. – Неужели якшаетесь с шествием дворовых котов, пока ваша прекрасная госпожа не видит? Вы, кажется, сильно от них отстали.

Кёко не ожидала, что кто-то из бакэнэко – а это определённо была бакэнэко – станет их преследовать, да ещё и так долго.

«Целый месяц, выходит?»

Кёко загнула бегло несколько пальцев, считая, сколько прошло времени с их первой встречи в замке даймё, а затем сложила руки на груди и встала рядом со Странником, вопросительно глядя туда же, куда и он – на верхушку пышной узловатой дзельквы.

«Ещё и микусигэдоно-но бэтто…»

Самый высокий-то титул среди женщин при человеческом (и, видимо, кошачьем) дворе! Абы кому возглавлять императорскую швейную мастерскую, распоряжаться всеми тканями и одевать саму императрицу не доверят. А значит, этой кошке здесь, в лесу, на хвосте у них и у сумасбродного шествия, и вправду не место.

«Интересно, если у кошек есть микусигэдоно-но бэтто, то, значит, должны быть и свои кугэ, и князья? – Кёко так впечатлилась, что невольно задумалась не о том. – А есть ли у них свой совет? Или, может, министерства? Например, министерство по кошачьим туалетам или клубкам шерсти…»

Бесхвостая кошка вдруг свесилась к ним с ветки, прервав ход её мыслей.

– Именно потому, что я хранительница Высочайшего ларца, я и здесь, – фыркнула она. Подумать только, как презрительно может смотреть на тебя существо, которое едва достаёт тебе до колен и наверняка гадит куда-нибудь в песочек! – Я пришла с личным приглашением от императрицы кошек, а вы так бесцеремонно лапаете её дражайшую слугу!

– Приглашением? – повторил за ней Странник. – После того как ты мою ученицу убить пыталась? Это же и вправду ты была в замке даймё Такэда? А теперь утверждаешь, что ты добрая посланница своей императрицы…

– Никого я не выталкивала! Она сама упала! – Кошка свесилась ещё ниже, цепляясь когтями за кору и оставляя на ветке длинные борозды. Морда её была острой, как стрела, уши большими, как лопухи, и эти рубиновые кисточки на них реяли, развевались, будто вражеские знамёна. Кёко жуть как хотелось подпрыгнуть, чтобы добраться до этой мерзавки и дёрнуть её хорошенько за круглую культю хвоста! Быть может, тогда бы поняла эта хранительница, как Кёко перепугалась, когда висела над пропастью на одном несчастном ржавом гвозде! – Я просто пыталась сбежать, – продолжала оправдываться кошка. – Меня преследовала дур-рацкая костлявая дева! Я лишь на секунду в покои её господина нос сунула, даже лапкой через порог ступить не успела, а она ка-ак набросилась, как погналась за мной через всю тэнсю!

Обида Кёко немного поутихла. Она опустила руки, расслабила плечи, внимательно глядя на кошку, жалея, что по морде, как по лицу, нельзя понять, лжёт она или говорит правду. Но на правду то и впрямь было похоже: кошка лишь от неё оттолкнулась, чтобы выскочить в ближайшее открытое окно, а сама забралась на карниз и дала дёру. Тогда же Рен за спиной Кёко и появилась у спальни госпожи Акане. Если так, то, выходит, вовсе не за Кёко пришла тогда Рен на крышу… А за пронырливой демонической кошкой, которую сочла угрозой для своего господина. Кёко лишь оказалась у неё на пути.

– Допустим, – ответил Странник, тоже поразмыслив об этом минуту-другую и согласившись. – А чего же ты тогда преследовала нас так долго, но не показывалась на глаза? Понятно, что в замке ты гашадакуро испугалась, но что потом? Что заставило тебя так долго ждать? Уж не Танабата ли, когда вы путников во дворец ведёте, свиту императрицы вашей пополняете? Ничего подозрительного, как же.

– Подозрительно, – согласилась кошка серьёзно и, неуверенно покосившись на отступившую за Кёко Аояги, вдруг спрыгнула на камень. Села перед ними почти покорно, глядя снизу вверх, будто преимущество их признавала, а вместе с тем свою и в Кёко, и в Страннике потребность. Сверкнули глаза её уже не солнцем и морем, а небом пасмурным, ненастным, как то, под которым они скитались в пору сливовых дождей. – То приглашение не хороводы водить и не пляски, не разделить с нами медовое молоко и чествовать звёздную кошку с лесным котом-охотником. То приглашение для Великого оммёдзи, Странника в пурпурных одеждах, избавителя Идзанами от зла, которого я искала десять круглых, как жемчужина, лун… Ведь во дворце кошачьем завёлся мононоке, и императрица наша в смертельной опасности!

– Невозможно, – тут же ответил Странник, даже не выслушав её рассказ, к которому уже приготовилась Кёко, до конца.

– Кошки никогда не врут, – самодовольно вздёрнула морду хранительница.

– Мононоке – порок сугубо людской. Не водятся они среди ёкаев, ибо ёкаи ими не становится. Или вы убили парочку смертных в своих чертогах, которые не захотели шерстью обрастать? Тогда нечего призывать теперь оммёдзи, сами виноваты.

– Ах, тебе ли упрекать нас в кровожадности, лисичка! Всем бакэнэко и нэкомата, вместе взятым, до тебя как цикаде до бабочки, – ощерилась вдруг кошка язвительно и принялась намывать передние лапы в тех местах, за которые её Аояги держала. Кёко покосилась на Странника осторожно, но никакой перемены в его лице не заметила. Только, может быть, в челюсти: те сжались плотнее. – Да и ты ведь знаешь, что все, кто превращается в кошек, в итоге становятся ещё счастливее, чем были до этого. Мы дарим людям то, о чём они все в глубине души мечтают!

– Спать, вылизывать себя между ног и выпрашивать кильку на кухне? – саркастично протянул Странник. – Да, это определённо звучит как счастье.

– Позволь поправить: спать о-очень и очень много! – хихикнула хранительница. – А разве кошки бы спали столько, если бы не видели сны? Так представь, какие они у нас потрясающие!

– Это всё равно не объясняет, почему ты Танабаты дожидалась, чтобы с просьбой к нам – гхм, то есть к моему учителю – обратиться, – наконец-то подала голос Кёко вопреки этикету, не выдержав. Кошка за это время ни разу не взглянула на неё, словно Кёко тогда всё-таки выпала из окна и разбилась насмерть. Только жиденькие усы в её сторону небрежно дёрнулись – нет, даже всего-навсего один ус, – когда кошка ответила:

– Потому что во время Танабаты мне будет легко провести вас во дворец, не вызвав подозрений у придворных и тем самым сохранив происходящее в тайне, по воле моей прекрасной госпожи. Заодно проще будет выманить мононоке. Р-разве они не тянутся ко всему, что источает свет, дабы затушить его?

Звучало это резонно. Кёко нахмурилась и снова отступила назад, позволяя Страннику принять решение, как он делал это обычно. Даже если она сама считала, что обязанность любого оммёдзи – помогать каждому, кто попросит. Неважно ведь, люди то страдают от мстительной души или же ёкаи. Мононоке – всегда смерть. Все живые существа умирают одинаково и, как это случается чаще всего в присутствии мононоке, мучительно.

– Давно это началось? – спросил Странник, задумчиво перебирая в пальцах пустую кисэру. – Говоришь, десять лун меня искала. Значит, больше года назад?

– Больше года, – кивнула кошка. Она примостилась на камне поудобнее и, закончив с передними лапами, начала бесстыдно вылизывать задние. Кажется, о манерах кошки знали мало. – Пока я не ушла, он успел сожрать троих. Страшно подумать, сколько жертв на его счету теперь!

– Сожрать? – вскинула брови Кёко. – Буквально? В смысле, как паровые булочки?

– Как вафельных рыбок, скорее. С аппетитом и хрустом.

После увиденного на поляне, где обглоданных костей было больше, чем хвороста, слово «сожрать» не понравилось Кёко вдвойне. Её рвение поскорее найти следующего мононоке и разобраться с ним, чтобы отточить свои навыки экзорциста и, возможно, снова пробудить меч, от этого почти полностью поутихло. Однако Странник вдруг тряхнул рукавом, пряча трубку во внутренний карман, и сказал:

– Хорошо. Мы пойдём. Если вдруг с императрицей кошек и вправду случится беда или её вовсе не станет, бакэнэко и нэкомата – особенно нэкомата – вкрай распояшутся. То станет тёмным временем для всех ёкаев, не только для тех, у кого лапы есть. Сродни междоусобице даймё… Словом, веди нас, микусигэдоно-но бэтто, к кошачьей горе Нэкодакэ самым кратчайшим путём, который ты знаешь.

– Мио, – выдохнула кошка от облегчения. – Зовите меня отныне так.

Кёко почти была готова поклясться, что хранительница Высочайшего ларца не ожидала, что Странник согласится настолько просто. Она уронила вниз мокрую, слюнявую лапку, дёрнула ушами нервно, сморщилась, выгнула спину, потянулась, села – и всё это буквально за несколько секунд. Затем Мио – «Какое милое имечко для такой подлюки!» – спрыгнула с камня и, немного пошипев на Аояги, хотя та стояла неподвижно и только следила за ней глазами, бросилась в лес.

Странник с Кёко, переглянувшись, двинулись за ней.

Кёко не имела ни малейшего представления, на что это будет похоже. Дворец самой императрицы, пускай и не людской; таинственная гора, где, успел мимоходом объяснить Странник, родина всех бакэнэко с нэкомата; Танабата, на которой чествуют воссоединение не принцессы-ткачихи с земным пастухом, как привыкла Кёко, а воссоединение звёздной кошки с котом-охотником. Всё это звучало так дико и так интригующе! Нетерпение Кёко росло, шаг становился шире, шире, быстрее и порывистее, а в голове будто образовывались дыры, через которые напрочь вылетали все слова, которые Странник по дороге ей говорил. О том, как надлежит вести себя перед Её Величеством, как не остаться без руки (ответ: не пытаться погладить бакэнэко), как не покрыться случайно шерстью во время их пребывания в замке и что делать, если всё-таки покроешься или выяснится, что их завели в ловушку. Кёко очень старалась запомнить всё, кивала, порой переспрашивала, но снова терялась в собственных мыслях, едва посмотрев на мягко ступающую впереди кошку, которая за неимением хвоста смешно виляла задом. Ни разу Мио не обернулась, не проверила, не потерялись ли они в лесной чаще. Только продвигалась строго вперёд, иногда перебираясь по деревьям и веткам, и держалась на расстоянии, близко не подходила. Возможно, из-за того, что Аояги шла рядом с Кёко, неся их сумки, но готовая в любой момент бросить их и снова поиграть в охотника.

Странник несколько раз пытался заговорить с Мио, разузнать, кто, как и при каких обстоятельствах умер в замке императрицы, и задать своё излюбленное: «Когда, по-твоему, всё началось?» Мио, однако, каждый раз уходила от ответа, ограничиваясь почти тем же, что сообщила ещё вначале: троих сожрали заживо, все трое были чёрными и трижды же случалось это на рассвете до криков первых петухов, чему всегда находилось несколько свидетелей. Правда, напуганных до того, что после они напрочь забывали человеческую речь, бормотали только: «Чёрная шерсть, чёрная шерсть!», а потом сбегали из дворца, бросая службу и «все любимые клубочки с шерстью». Оттого даже выяснить не получалось, о ком – «Чёрный, чёрный!» – они твердили: о погибших или же о самом мононоке.

Будь у Кёко с собой деревянная табличка, она бы обязательно всё это записала. Впрочем, Мио рассказывала так мало, что вполне можно было и запомнить.

«Может, боится, что мы за это даже не возьмёмся, если сразу поймём, в чём дело?» – предположила Кёко, насторожённая.

На её взгляд, такая таинственность была в разы хуже, чем если бы Мио сразу выложила им все кровавые подробности. Страннику, однако, было нормально и так и так: он продолжал послушно идти, не настаивая на мгновенных ответах, и поэтому Кёко без возражений тоже шла следом.

– Забыл сказать. Есть ещё кое-что, к чему ты должна быть готова, юная госпожа, – произнёс Странник неожиданно вечером, дёрнув Кёко за рукав и заставив их отстать от Мио на некоторое расстояние. – Не вздумай ничего правдивого кошкам о себе рассказывать, поняла? И тем более настоящим именем представляться. Когда ёкай знает твоё имя, он знает о тебе и всё остальное, а сейчас это может быть нам во вред. Всегда отвечай неправду, а чтобы было проще, говори от правды ровно противоположное. Имя же себе выбери созвучное или похожее. Главное, чтобы ты сама запомнить могла и не перепутала.

– Так ты поэтому никому ни прошлого, ни имени своего не рассказываешь? – удивилась Кёко. – Привычки ёкая?

Странник хмыкнул, но не ответил. Кёко же принялась подбирать себе новое имя – Странник сказал, что можно остановиться на одном и всем и всегда только его называть. Пока она выдумывала, старалась не разбить пальцы на ногах о камни: те попадались всё чаще и чаще по мере того, как земля уходила вверх, образуя хребет. Спустя ещё час они шли уже не по дзельквовому лесу, а карабкались на крутой склон, и стало ясно, что где-то впереди гора. Мио в ответ на недовольное кряхтение Кёко – как же тяжело было идти! – мяукнула, что её кратчайший путь и вправду настолько короток, что они доберутся до Нэкодакэ уже к заходу солнца.

Благо, кошки, судя по всему, и впрямь никогда не врали.

– Ньян-ньян-ньян, ньян-ньян-ньян!

Гора Асо оказалась не чем иным, как действующим вулканом – кальдерой среди острых зелёных вершин, похожей на дно глубокой тарелки. Лес, сшитый из заплаток дзелькв, сосен и гинкго, расступился перед Кёко и остальными так внезапно, что ещё бы несколько опрометчивых шагов, и она бы скатилась вниз, туда, где мерцало огромное, круглое и горячее, как кипяток, озеро бирюзового цвета. Белёсый пар, поднимающийся от него, сплетался с овечьими облаками, наливающимися сиренью в преддверии заката, как синяки на детских коленках. Оказалось, они вышли к вершине горы Асо, но не к той, что нужно. Зато благодаря этому могли наблюдать, как в низине с одного пика на другой тянется бесконечная вереница демонических зверей.

– Ньян-ньян-ньян! Звёздная кошка сочетается браком с лесным котом-охотником! Ньян-ньян-ньян!

Мурлыканье стояло такое, что вся гора вибрировала, будто тоже урчала с ними в унисон. Разноцветные летние одеяния мерцали, бренчали бивы под серповидными когтями, свистели флейты и реяли, путаясь друг с другом, пушистые хвосты. Те, у кого их было по два, сцеплялись одним хвостом с одной кошкой, а вторым – с другой, и так весь холм накрыло шерстяным ажуром, как скатертью. Солнце зашло за гору быстро, прямо у Кёко на глазах, и тогда масляные фонари, которые коты несли с собой, превратились в сотню маленьких зеленоватых огоньков, точно море светлячков облепило горы. Мурлыканье, как путеводная нить, влекло к себе и за собой. В каждом мягком, рычащем звуке, в каждом «мяу!» Кёко чудилось нежное, соблазнительное приглашение, и тело её дёрнулось вслед за шествием даже раньше, чем у бросившейся в его гущу Мио.

– Добро пожаловать во дворец нашей императрицы! – воскликнула она, мигнув в сумерках разноцветными глазами. Впереди, на кошачьей горе Нэкодакэ, возвышался красный, как осенняя листва багряника, замок. Его ворота проглатывали пушистое шествие, а вскоре они проглотили и Кёко со Странником, присоединившихся к нему.