Падать с крыши замка – это, оказывается, долго.

Кёко прежде падать не доводилось, так что это стало для неё открытием. Всю свою жизнь она всегда умудрялась сыскать опору, вернуть баланс, уличить момент, чтобы отступить назад… Отчего же в этот раз всё пошло не так? Отчего Кёко оказалась слабее подло подкравшейся сзади тени, пала жертвой каких-то чар и позволила на себя напасть? Отчего даже не закричала? Ни тогда, ни теперь, пока летела вниз. Будто не только слепой на один глаз была, но ещё и немой стала. Из-за этого проклятого глаза Кёко, кстати, так и не разглядела настоящего мононоке как следует: пока она кувыркалась, соскальзывая с козырька, то успела выхватить лишь серебро накидки. Бабочки, шитые на ткани… То явно нарядное кимоно, почти праздничное. Мягкий его рукав хлестнул Кёко по лицу, когда она вырвалась из хватки.

Темнота удушья наконец рассеялась, и на смену ей пришла аляпистая рябь. Пока Кёко приближалась к земле, вокруг мелькали окна – сначала закрытые наглухо, затем распахнутые – и ветви вишнёвых деревьев, за которые она старалась ухватиться в полёте рукой. Слишком далеко! И не было, как назло, ни спасительных гвоздей, которые бы порвали второй рукав и удержали, ни длинных козырьков. Об один Кёко с размаху приложилась плечом и тут же отскочила, как мячик. Вниз, вниз, только вниз. И солнце было таким ярким – соломенно-янтарное, как одеяния оммёдзи; и июньский воздух был горячим, лизал щёки, как щенок; и пахло уже не железом и сыростью, а выпечкой, которую готовили на кухне, и зеленью, и благовониями из маленькой кумирни под алым клёном, и персиком. Да, персиками откуда-то пахло тоже.

В конце концов тело Кёко пронзила боль. Но не как от удара, нет, а как от тысячи шипов, что вонзаются под кожу. Кёко всё-таки вскрикнула, даже завизжала, и рефлекторно свернулась, поджав к животу ноги и пряча за ладонями лицо. Что-то било её и в то же время ломалось с треском, замедляя падение, словно Кёко всё-таки ухватилась за дерево и приземлилась прямо в объятия ветвей.

– Ива. Ива.

Кровь на губах почему-то ощущалась сладкой, как ягодный сироп. Быть может, от облегчения. Или же Кёко присыпало пыльцой с розовых лепестков, что раскачивались над ней, как игрушки над детской колыбелькой, пока она, распластавшись, лежала на спине и пыталась мысленно дотянуться до каждой своей конечности, проверить, на месте ли они. Ни одна из них всё ещё не слушалась Кёко, но зато она сразу поняла, что её кимоно задралось до бёдер: ветер обдувал то, что ему обдувать было не положено. Пожалуй, только благодаря стыду Кёко всё-таки нашла свои руки, кое-как дотянулась до подола и одёрнула его, а затем притронулась к своему лицу и ощупала медленно, боясь обнаружить там сломанный нос или пробитый лоб. Посмотрела на свои пальцы – крови нет, фух, – а затем сквозь них, на небо. Пушистых розовых ветвей там больше не было, зато было:

– Ива?

Кёко медленно села. Власть над телом вернулась к ней вместе с болью в каждой её клеточке, и она неуклюже задрала голову к Аояги, которая стояла там в своём многослойном, похожем на павлиний хвост клубничном кимоно. Линия её губ всегда оставалась прямой, как ещё одна ветка, но уголки её сейчас загибались почти в человеческую улыбку.

– Почему ты здесь?! – воскликнула с ужасом Кёко.

Неужели она случайно скрестила большой палец со средним, как показывал дедушка, и призвала её? Нет-нет, это вряд ли. Даже если бы Кёко сделала так, всё равно не было ни единого шанса, что Аояги успеет её настичь, когда до Камиуры несколько недель пути. Значит, она была здесь всё это время… Но объясняться Аояги, конечно же, не собиралась. Вместо этого она повторила, моргая этими своими кукольными глазами:

– Ива. Ива.

– Исчезни! – выдохнула Кёко, но вовсе не потому, что злилась, а потому что из-за угла тэнсю нарастал железный лязг, какой способны издавать лишь самурайские доспехи. Аояги тут же сложила рот в аккуратное «О», словно удивилась приказу Кёко, но действительно исчезла – раз! – и всё. На протянутую ладонь Кёко лёг крупный нежно-розовый лепесток, бархатный и тёплый на ощупь, словно чужая кожа.

– Ты что тут делаешь, болтливая девка? Тебе кто тэнсю покидать разрешил?!

К тому моменту, как Кёко с кряхтением и продолжавшим колотиться сердцем встала на ноги, немного отряхнулась и сунула лепесток в рукав изрядно потрёпанного кимоно, к ней вышел каро, неся под мышкой шлем. Он так скривился при виде неё, будто она стояла перед ним не в ссадинах, а в навозе.

– Где твой учитель? И… Что с твоим кимоно и волосами? Ты по деревьям лазала, что ли? Ох, и куст сирени разрыла!

– А? – Кёко растерянно глянула на этот самый куст у неё в ногах, действительно поломанный и действительно с ямой у корней, необычно узкой и глубокой, присыпанной сверху клочками травы, которые смело её падением. – Ох, ну, ветви, может, и я сломала… Но я точно ничего не рыла!

– А ну в башню бегом!

И он загнал её назад, как сбежавшего из клетки зверька, подталкивая в спину тупой стороной меча. Благо, Кёко только это сейчас и было нужно – вернуться поскорее в безопасное укрытие и к Страннику. Напоследок она глянула на крышу, но, разумеется, никого там не увидела – ни кошек с разноцветными глазами, ни мононоке, укутанных в серебряное кимоно. Только ряды окон, среди которых уже было невозможно найти ни то, из которого она выпала, ни то, в каком слышала разговор госпожи Акане. Кёко всё ещё было холодно – где-то там, внутри, от ужаса и близости к смерти в шёлковом её облачении. Неужели ей придётся сталкиваться с этим чувством всю жизнь, коль она решила быть оммёдзи?

Кёко не знала, как переживать страх или избавляться от него. Всё, что она знала наверняка, – это что ей немедленно нужен Странник.

– Кошка, госпожа Акане, мононоке, Аояги! – выпалила Кёко одно за другим, когда наконец-то его нашла, и почему-то не в чайной зале, где они договорились встретиться и отужинать, а на втором этаже, где располагались сплошь маленькие комнатушки для слуг. Перед одной из них, с закрытой и необычно узкой дверью, на коленях Странник и сидел. В одной руке он держал мешочек соли, в другой – красные бобы. И то и другое Странник насыпал вдоль порожка по очереди широкой линией, пока Кёко, взмыленная и запыхавшаяся, не появилась на горизонте и не принялась верещать.

– Что это значит? – нахмурился Странник, убирая мешочки, отряхивая руки и выпрямляясь. – Ты без меня в идзакая пить саке ходила?

– Я всех, кого перечислила, встретила одного за другим сегодня!

– В смысле завела себе в замке новых друзей? Отрадно слышать!

– Да нет же! – Кёко вздохнула глубоко, начиная закипать. – Я была наверху, опрашивала самураев, как ты велел, и остановилась возле окна, чтобы кое-какие пометки сделать… А затем меня вытолкнул из него бесхвостый кот! Я чуть не разбилась! Побежала за ним по крыше, и там, за окном, оказалась госпожа Акане. Она, гхм, с каким-то мужчиной любви предавалась… Не знаю, кто он, не смогла узнать. Потом вдруг появился мононоке, наложил на меня какие-то чары, что я с места сдвинуться не смогла, и схватил за горло. Вот почему все жертвы, которых поутру находили, на животе лежали! Он всегда нападает сзади! Он бы и меня задушил, если бы я заклятие на саму себя не наложила. Использовала офуда без рук, прямо как ты, представляешь? И заклятие тоже сама выдумала, несколько слов поменяла наоборот и… Ах да. Потом Аояги появилась и подхватила меня. Видимо, от самого особняка следовала за нами. Немудрено, что я вечно, как в лес ни погляжу, иву розовую вижу! Ой, а где моя дощечка?..

– М-да, точно пила, – изрёк Странник многозначительно, дослушав весь её беспорядочный сумбур до конца, и наклонился. – Дыхни-ка.

Кёко закатила глаза, но послушно дыхнула.

«Дзинь-дзинь!» – сказал что-то витражный мотылёк с нарисованным лицом и трещинкой поперёк крыла, запорхав над его плечом. Он будто бы тоже принюхивался.

– Хм, нет, не пила. – Странник повёл перед недовольным лицом Кёко носом. – Выходит, на самом деле всё это с тобой приключилось. В таком случае странно, что ты ещё жива.

Особой радости в его словах не прозвучало, и Кёко вопросительно приподняла правую бровь. Взглянув на мешочек с солью, который Странник сунул в рукав кимоно, и на бобы, она следом глянула на дверь, а затем – на витражного мотылька, усевшегося ему на воротник.

– Откуда он здесь, если короба нет?

– Цукумогами, – усмехнулся Странник. – Повезло, что они такие своенравные. В коробе их долго не удержишь. Сами откроют, если нужно.

– А что насчёт даймё? Ты уже поговорил с ним или с господином Рео?

– Нет и нет. Господин Рео к пиршеству готовится, а даймё, сказали, нездоровится после очередной мази…

– А чем ты тогда тут занимаешься?

Кёко с любопытством кивнула на полосу бобов и соли.

– Ловушку делал, – ответил Странник небрежно и отмахнулся, как всегда не захотев объяснять. – Так что там с котами и скелетами?

Витражный мотылёк отцепился от его воротника и подлетел, прежде чем продолжить свою службу и унестись вперёд по коридору. Кёко же принялась рассказывать Страннику всё, что с ней случилось, во всех деталях, которые ещё были свежи у неё в голове, как бесчисленные царапины на её избитом и ноющем теле под кимоно. То ли по мере того, как он рассматривал её и замечал потёртости, то ли по мере её рассказа, вечно смеющееся лицо Странника, выкрашенное кумадори, становилось всё серьёзнее. Таинственная дверь с рассыпанной на порожке солью и красными бобами окончательно утратила для него интерес.

– Идём.

Велев Кёко не останавливаться и продолжать говорить, он взял её за руку и повёл куда-то. Не сбиться при этом с мысли оказалось тем ещё испытанием: на ощупь когти Странника оказались совсем не острыми, когда сжались вокруг её ладошки. Оказывается, Кёко всё ещё бил озноб: она поняла это, только когда в тёплых и изящных пальцах Странника согрелись её собственные, заледеневшие. Он сбежал по лестнице вниз, продолжив тянуть её за собой, и, со словами «Мы ненадолго, во внутренний двор» миновав пост не успевшего даже встрепенуться самурая, вытащил их на улицу. Вообще-то Кёко надеялась сегодня из башни больше не выходить, но Странник шёл слишком уверенно, чтобы она посмела ему перечить. А шли они, к счастью, в противоположную от места её падения сторону, в рощу, где слышался бой гонга и виднелись карминовые врата семейного святилища.

– Вот и они, – изрёк Странник после того, как обошёл вокруг одно из камфорных деревьев, обвязанных симэнава, по кругу, и ткнул пальцем в мелкие борозды на его стволе. Кёко к тому моменту не только уже закончила свой рассказ, но и успела сосчитать все соломенные верёвки и бумажные отрезы. Камфорное дерево то было настолько толстым и могучим, с пять рук в обхвате, что Страннику пришлось ощупать его всего, дабы отыскать эти отметины, которые он затем ей показал. – Видишь? Их оставила госпожа Акане. Так и знал, что речь об этом ритуале.

– Как ты вообще догадался, что она именно к этому дереву ходила?

– Потому что это симбоку – местное священное древо. А тот ритуал, который провела госпожа Акане, называется уси-но токи маири – «посещение храма в час Быка». Это проклятие на смерть. Помнишь, как одна из служанок сказала, будто мононоке в лесу видела и выглядел он как белёсый дух со светящейся головой и острыми зубами? То был никакой не мононоке, а Акане! Ведь чтобы проклятие сработало, нужно соблюсти массу условностей: явиться в храм между двумя и тремя часами ночи, обрядившись в белое платье, а на голову надеть железную подставку, на которую котелок ставят, и привязать к каждому её рогу по свече, а во рту гвозди ещё держать. И прибить одним из этих гвоздей соломенную куклу с именем врага к священному дереву. Причём – это самое важное – повторять это нужно семь дней подряд. Надо же, какая упрямая женщина! Обычно это дело бросают уже на четвёртый.

Странник ухмыльнулся каким-то своим мыслям и посмотрел на Кёко, которая никаких поводов для веселья здесь, в отличие от него, не находила. Осквернённая святыня, проклятие на гвоздях, слепой даймё, заговор и кошки… Что вообще происходит в этом замке?!

– Не волнуйся, проклятие не сработало, – махнул рукой Странник в ответ на встревоженный вид Кёко.

– Почему же?

– Служанка и её ночной горшок. – Он снова усмехнулся. – Если ритуал увидит кто до истечения седьмого дня, то он теряет силу и надо начинать сначала. Вряд ли госпожа Акане в курсе.

– То есть это никак не относится к убийствам и появлению мононоке? – усомнилась Кёко, и Странник покачал головой. – Зачем же ты тогда привёл меня сюда?

– Просто так. Это ведь забавно! И жутко. Уси-но токи маири – исконно женское проклятие, его обычно накладывают на неверных мужей и их любовниц. Разве живые женщины после такого не кажутся тебе куда страшнее мононоке, а? – И Странник заулыбался, но быстро перестал, когда Кёко скривилась.

Она уселась на старый скошенный пень, облокотилась на свои колени, морщась, – те ещё болели, стёсанные при падении, – и попыталась навести в голове порядок. В той уже всё перемешалось.

– Но госпожа Акане, похоже, считает, что это всё из-за неё…

– Даже если бы ритуал сработал, причиной появления мононоке это бы не стало. Очевидно, тот мужчина, которого ты слышала с госпожой Акане, просто очень хочет, чтобы она в это верила и была с ним заодно. Ты сможешь опознать его по голосу? Или, может быть, уже слышала его где-нибудь раньше?

– Я… М-м, не уверена… Он звучал странно, вроде бы знакомо, но…

– Ладно, не беда. Это всё равно может сыграть нам на руку, если придумать как… Кстати, после того как мы с тобой расстались, я как раз повстречал госпожу Акане в коридоре и попытался заговорить с ней, но она тут же заверещала, что негоже невесте даймё с мужчиной один на один общаться, и унеслась наверх. Наверное, как раз в ту комнату, где ты её потом застала.

«Надо же, как целомудрие блюдёт», – не удержалась Кёко, хоть и в мыслях. Она покачала головой, пытаясь вытряхнуть из неё образы двух полуголых тел на красных простынях. Хорошо, что щёлки в ставнях узкие и показывают мало… Плохо, что они вообще там есть.

– А что насчёт дзёдая и каро? – уточнила она.

– Оба отказались со мной говорить, сославшись на количество дел.

– Дзёдай тоже? Хм, как странно… А со мной он говорил весьма охотно. Знаешь, меня беспокоит один человек…

– Кто же?

– Одна из служанок сказала, что жизнь в замке теперь – это шторм… Мне кажется, что Рео Такэда и есть глаз бури, – решилась озвучить Кёко, совсем тихо, правда, почти шёпотом, и оглянулась опасливо на всякий случай. – Почему он за все два месяца других оммёдзи в замок не привёл? И дал нам всего пару дней, будто намеренно ищет повод нас убить. А любовник госпожи Акане сказал… странное. «Ещё немного, и Рео новым даймё станет». Это что же получается, мы оказались втянуты в политический заговор? Брат собирается идти на брата? Как же так получилось, что мононоке одному из них столь удачно благоволит, устраняет всех, кто Шину близок? Правда, и самого Рео чуть не убил… Хм, вот это не сходится. А вдруг госпожа Акане и впрямь колдовством владеет? А вдруг то покушение на Рео было показное? А вдруг…

– Хватит. – Странник вдруг щёлкнул её по лбу. Кёко даже не заметила, как он вплотную к ней подошёл, настолько плотной была та шаль, в которую её замотали собственные мысли. – Слишком много «вдруг». В нашем деле додумывать недопустимо, как и мешать одно с другим. Оставь эти политические распри, госпожа. Мононоке интересоваться братской междоусобицей не станет, а замыслы Рео нас не касаются. Он всё равно слишком высоко стоит, чтобы до него можно было добраться, не упав и не свернув по дороге шею. Что же касается колдовства госпожи Акане… Нет такого заклинания, чтобы превратить мононоке в послушную зверушку. Это тебе не сикигами вроде Аояги. Вот если бы в замке у кого-то такой водился, то, может быть…

И Странник резко замолчал. Кёко тоже послушно затихла. Голова у неё и так почти дымилась, пока она пыталась собрать эту мозаику. Как ни посмотри, рисунок на ней выходил нелепым и кривым, хотя казалось, что они собрали уже достаточно мерцающих осколков.

«Может быть, у Странника получится? Да, наверняка получится, ведь он знает всё и обо всём».

И, словно в доказательство этого, Странник пробормотал:

– Ты сказала, что видела кота на крыше и он тебя столкнул. Может быть, не все шесть убийств были совершены мононоке… Хм. Идем-ка в тэнсю, поужинаем. – Он поманил Кёко пальцем с тёмно-серым когтем, словно она сама была котом, и та уставилась на него снизу вверх растерянно. – Когда желудок наполняется, голова освобождается. И да, ты молодец. Отдам тебе сегодня свою паровую булочку. Только не подслушивай больше ничьи разговоры, ладно? Какое-то нездоровое это увлечение.

Паровую булочку Странник ей, однако, так и не отдал, потому что их на ужин не было. Зато было настоящее застолье аж из восьми блюд. На кухне к пиршеству господина Рео наготовили столько подносов с дичью, рыбой и мясом, что Кёко как «служанку» даже помогать таскать их привлекли. За это им обоим перепала бархатистая тыква и креветки в темпуре, рамен с маринованным яйцом, клёцки из капусты и те самые голуби в глазури с рыбно-каштановым печеньем, оставляющим на языке сладко-солёный маслянистый привкус. А старшая служанка в истрёпанном зелёном кимоно – та самая, которая громче всех поначалу гнала Кёко и Странника прочь, – даже тайком подложила им сливовое дайфуку к чаю в качестве гостинца. Словом, лепёшками с завтрака и паровыми булочками можно было и не запасаться. Для того чтобы съесть всё это, Страннику и Кёко потребовалось полтора часа и маленькая комнатка в конце коридора, куда их вежливо попросили спрятаться подальше от глаз гостей и где хранились недозревшая хурма и кухонная утварь. Из-за стенки было слышно, как в праздной зале горланят песни, шутки, тосты. От саке голос прорезался даже у самых скромных счетоводов, и где-то там, сквозь звон бокалов и токкури, слышалось зазывающее:

– Пейте, пейте! Вам нальют ещё! Сколько пожелаете теперь саке будет в доме доброго даймё!

Такэда Рео явно умел располагать к себе людей – и казначеев, и самураев. Не страшась, что тайное станет явным, и гнева настоящего даймё, он даже привёз в тэнсю краснощёких ойран[57]: те развлекали гостей особой игрой, когда нужно догнать друг друга, не пролив при этом ни капли саке из чаши. Внемля призыву-тосту, все они, собравшиеся, завизжали, загоготали, запели ещё громче под дребезжащую музыку сямисэна.

«Конечно, – подумала Кёко, сморщившись, когда за их фусума[58] кого-то, как ей показалось, стошнило. – Как такого даймё не любить? Не какой-то скучный воин, воспитывающий всех в строгости. Рео, несомненно, знает к людскому сердцу самый короткий путь…»

Странник просидел задумчиво весь ужин, отказавшись это комментировать. В перерывах между воплями и блюдами на их столе, сменявшими друг друга, он поделился, что уже опросил большинство служащих сегодня и что они оказались крайне бесполезными из-за своего прагматичного ума, ибо «даже если мононоке их вверх тормашками перевернёт, будут твердить, что просто поскользнулись». В то же время ничего подозрительного, что свойственно присутствию мононоке, в замке он больше не нашёл: ни плесени на стенах, ни чрезмерной сырости, ни мёртвых кошек или крыс. Значит, сильный то мононоке, рассудили они с Кёко. Умеет не привлекать внимания. В учётной книге тоже ничего не нашлось – ни записей о смертях до тех, что начались два месяца назад, ни о чём-то странном, что им предшествовало. Только бесконечные телеги купцов и травников, которые до сих пор каждое воскресенье доставляли к воротам разные мази, и несколько увольнений после того, как всё началось.

Поедая одно блюдо за другим, Странник даже не мычал от удовольствия – кощунство! – ведь вкуса всё равно не чувствовал. А вот Кёко аж глаза закатывала, ела так, что за ушами трещало, жутко соскучившись по хорошей стряпне. Еда тёплая, живая – от такой даже ужасы минувшего дня забывались! И пускай срединный этаж тэнсю веселился до самого утра, от чего дрожали все нижние под ним, Кёко всё равно рухнула на свою циновку без сил и довольная, почти счастливая, ведь ей даже позволили помыться.

Правда, постелили Кёко вовсе не рядом со Странником, а в комнате для слуг, где уже ночевали четверо женщин. На осторожный вопрос, не может ли Кёко последовать за ним в противоположное крыло и тоже улечься в хранилище для недозревшей хурмы, женщины страшно выпучили глаза и принялись перечислять, что девице её возраста дозволено, а что – нет. Неожиданная же разлука откликнулась в Кёко не менее неожиданной тревогой, особенно когда старшая служанка, прежде кажущаяся ей неприветливой и ворчливой, заботливо взбила ей подушку, а другая на то воскликнула:

– Чего ты её нянчишь? Взрослая уже! В таком возрасте своих детей рожают! К тому же того и гляди помрёт через пару деньков. Господин Рео ведь, слышала, им со Странником срок на поимку мононоке отмерил… Такая хорошенькая головка, а на корм поросям пойдёт. Эх!

После этого Кёко ещё полчаса не могла заснуть, а потом ещё час, потому что лежала на спине, глядела в бревенчатый потолок и гладила на ладони ивовый розовый лепесток, которому, безопасности ради, повелела таким и оставаться. Сквозь сопение и храп прислуги слышался перезвон витражных мотыльков, сторожащих замок за окнами. Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь! Раньше этот звук успокаивал Кёко – она часто слышала его во время привалов в полудрёме после того, как мононоке из Кусанаги-но цуруги стали удирать, – но сейчас тот только будоражил. Вместе с ним периодически звенело что-то ещё, точнее, бряцало, словно связка ключей. И тоже туда-сюда, туда-сюда…

Уже проваливаясь в сон, Кёко вспомнила ледяные пальцы на горле, запах железа в носу и то, какой хрупкой и драгоценной ощущается жизнь, когда кто-то пытается её отобрать. Сегодня Кёко, вопреки печати рождения, крупно повезло. Инстинкты её от оммёдзи, кровь – от прекрасной розовой ивы, ум – от хитрого Ёримасы, а само тело ей смерть подарила, не жизнь; закалила его, лишив глаза, в обмен на скромную эту уплату. Ещё несколько минут Кёко улыбалась, разглядывая в кромешной темноте свои руки, исцарапанные и отмытые пальцы, ладони с ещё красными шрамами. Надо же… Она даже пробудила талисман мысленно так же, как Странник! Значит, она и впрямь сможет однажды стать как он и даже его превзойти.

Если, конечно, успеет изгнать мононоке из замка даймё и действительно выживет.

Рео, встретивший их наутро, после того как они отзавтракали объедками от наконец-то затихшего пира, и сам был ни жив ни мёртв. Волосы его пепельные, словно сгоревшее древо на него золой осыпалось, забирал на макушке костяной перламутровый гребень. Такого же цвета было и его лицо. А иногда оно вдруг становилось красным, ещё иногда – зелёным… Он сглатывал часто, как человек, который проглатывал обратно только что съеденное, и массировал пальцами виски, пока по одну руку от него возвышался непоколебимый каро, а по другую неловко мялся управитель замка. Поскольку Странник сам в трапезную к Рео нагрянул и Кёко с собой притащил, ей довелось увидеть, чем, оказывается, завтракают мужчины после попойки – мисо-супом с ракушками сидзими и пустой водой.

Кёко не могла не злорадствовать в глубине души.

Щурясь, она внимательно следила за Рео, каждый его жест теперь запоминая, измеряя на чаше весов верности и подлости. И почему Странник отнёсся к этому так небрежно? Предательство ведь всегда зло и порождает. Вероятнее всего, это Рео и навлёк на замок мстительную беду, а даже если нет… Где это видано, чтобы брат вонзал нож в спину брату?! Как Кёко может просто закрыть глаза на это?

– Вы обещали, что я смогу поговорить с благородным господином Шином, – напомнил Странник осторожно, когда Рео повёл рукой, дозволяя ему говорить.

– Боюсь, не получится. Он слишком устал.

– Устал? Но день только начался.

– Мы уже обсуждали это. Лекарства, которые ему дают, имеют побочные эффекты.

– Но мне не узнать Форму, Первопричину и Желание, если я всех до единого в замке не опрошу.

– А меня в таком случае опросить не хочешь? – усмехнулся Рео исподлобья так, будто бросал ему вызов.

– Благородный господин всё ещё ваш старший брат. Вы младший, значит, второй. Я опрошу вас после.

Безупречно прямая и тонкая линия рта Рео подозрительно дёрнулась, будто изогнуться вниз пыталась, но выдержка и железный самоконтроль ей не позволили. Вслух же Рео ничего не сказал и на удивление просьбу Странника всё-таки исполнил, как и своё обещание – со вздохом встал и, стараясь не держаться при этом за гудящую голову, отвёл их обоих через все семь лестничных пролётов наверх. На последний этаж, где жить полагалось только даймё. Убранство там выглядело именно так, как Кёко себе и представляла: ещё больше, чем внизу, шёлковых картин и позолоты, больше тёмной древесины редкой породы и – парадокс – куда меньше самураев и слуг. Точнее, и вовсе никого, даже у расписанных львами и драконами сёдзи, куда Рео, веля Страннику и Кёко подождать, зашёл первым.

«Разве здесь не должна стоять личная охрана? Неужто Рео её убрал после того, как военного соратника Шина убили? И никого даже на замену не поставил?»

От этого Кёко сощурилась ещё сильнее.

– Прошу тебя, брат. Удели им всего пять минут своего внимания. Ты ведь говорил, что согласен…

– Я вправе менять своё мнение. Все оммёдзи нынче – шарлатаны, а ты, если верить Коичи, и вовсе привёл к нам домой ёкая.

– Коичи? Он приходил к тебе?

– Приходил. И рассказал, какое застолье ты закатил вчера на всю провинцию, пока я заперт здесь. Молодец.

– Брат…

Странник и Кёко так и остались переминаться с ноги на ногу снаружи. В этот раз они не подслушивали, нет, – хотя Странник глянул на неё насмешливо, мол, «Что, опять?» – а скорее, были невольными свидетелями. Голоса братьев имели пугающее сходство, даже одинаковость, но к тональности привыкли разной: Рео говорил грубее и жёстче, Шин – деликатнее. Кёко теперь ко всем голосам так прислушивалась, всё пыталась вспомнить и понять, кто же обжимался тогда с госпожой Акане… Начальник стражи и управитель замка, что сопровождали их и всё ещё стояли позади, и Кёко на них тоже порой поглядывала. Интересно, это кто-то из них двоих был тогда с госпожой Акане? У управителя голос слишком, кажется, высокий, а у каро – слишком низкий, но когда ты шепчешь, полон страсти или зол, то…

– Их двое? – спросил даймё из-за сёдзи.

– Двое.

– Странник и его ученица, которая в храме тебя обдурила, притворившись мико?

Рео, кажется, запнулся:

– Д-да, верно.

– Пусть войдёт только она.

– Но…

– Я расскажу всё, что знаю, ей. Странника не пускай.

Кёко заметила, как Странник сжал челюсти, но не было в том недовольства или обиды. Его вид впервые казался Кёко усталым, невыспавшимся, словно именно в эту единственную за последние полторы недели ночь, которую они проводили порознь, Странник, как назло, нашёл себе занятие поинтереснее сна. Длинные чёрные ресницы отбрасывали не менее длинные и тёмные тени на его щеках, а в тусклом свете, задушенном шёлковыми картинами, радужка казалась графитовой, почти что серой. Даже его красный узор будто впитался в кожу и почти слился с ней. Пурпурное кимоно, однако, оставалось безупречно чистым и гладким, хотя Кёко не видела, чтобы он хоть раз стирал его или менял, как она сменила вчера изодранный наряд мико на простую хлопковую юкату, одолженную у служанок. Теперь Кёко ничем от них не отличалась – самое то, чтобы лично с даймё встречаться.

Рео Такэда как раз показался в дверном проёме и жестом пригласил её войти.

«Всё в порядке. Ты видела, как это делается. Ты знаешь, что нужно спросить у него».

Кёко часто говорила себе что-то голосами других людей, но ещё никогда – голосом Странника. Она оглянулась на него, будто он и вправду сказал ей что-то, и увидела, как мягко он улыбается. Ни тени сомнения в той улыбке – значит, и Кёко не стоит переживать.

Подняв голову, она прошла мимо Рео и шагнула в покои даймё.

То, что даймё не пожелал разговаривать с великим оммёдзи и выбрал вместо него девчонку, ни имя, ни статуса, ни рода которой не знал, наталкивало на определённые мысли. Впрочем, он был не первым, кто отказался, – дзёдай с каро тоже не изъявили такого желания, – так что куда больше мыслей у Кёко роилось от того, как странно было в принципе находиться здесь, в покоях самого даймё. Фусума закрылись за ней с характерным щелчком, отрезая от остального мира, и всё вокруг погрузилось в черноту. Окна наглухо закрывала плотная непроницаемая ткань, в углах слабо мигали, точно погибали, масляные лампы.

Кёко ступала практически на ощупь, держась вытянутой рукой за лакированные панели на стенах, пока не вспомнила: господин Шин не видит. Ему ни к чему свет, но вот она без него дважды чуть не упала, пока добралась до центра комнаты и встала среди небольшого количества свечей. Сгибаясь в низком поклоне перед мужской фигурой, лежащей на необычайно высокой и пышной кровати, Кёко мимоходом принюхалась: бальзамический аромат лечебных трав, испаряющегося в лампах масла и цветков персика душил все прочие запахи, если они здесь и были.

– Как тебя зовут?

Кёко выпрямилась и подошла чуть поближе. Мужчина в постели сел. Муслиновые занавески слегка колыхались между боковых колонн, огораживая его, и Кёко не могла разглядеть в этом закутке его лица. Но ровно настолько, насколько Рео производил впечатление человека непреклонного и жестокого, настолько же Шин с первой секунды уже произвёл на неё впечатление полностью тому противоположное. Движения и голос выверенные, спокойные, и вовсе не потому, что он слеп и потому осторожничает – просто чувствуется, что это неотъемлемая часть его хвалёного нрава. Обычные люди называют то «аурой». Она ощущалась тёплой и твёрдой, как нагретый на солнце мрамор: накрывала, подавляла, и если надо, то могла и раздавить. Должно быть, таким был шлейф от тех сражений, через которые Шин Такэда прошёл, и та власть, которой он обладал. Таким людям хотелось кланяться просто так. Это Кёко и сделала.

– Моё имя Кёко Хакуро. Я дочь Хакуро Акио и внучка Ёримасы Хакуро из пятого дома оммёдзи, что к югу отсюда в храмовом городе под названием Камиура. – И лгать таким людям она не могла. – Я попросилась к Страннику в ученицы, чтобы возродить славу моей семьи. Прошу вас, благородный господин, позвольте нам с учителем помочь вам и вашему замку, как вы помогали всем в Идзанами, исполняя волю сёгуна бесстрашно и доблестно на другом краю света.

Господин Шин молчал. Долго молчал, уж точно дольше, чем молчат обычно после представления и знакомства, если только не выбирают в то время, отрубить голову или повесить. В конце концов, Странник никому, тем более Рео, не говорил, кто она такая. И ей не следовало говорить тоже. Но если и было что-то, что Кёко всегда делала с неохотой даже большей, чем готовила и убиралась, так это лгала. Свадьба с Юроичи Якумото, её дедушка, все истории мононоке, что она встречала и слышала, уже ни раз доказали: ложь никогда не бывает во благо.

Господин Шин тяжко вздохнул:

– Так ты не служанка…

– Нет, господин.

– Мой отец был знаком с Хакуро. Большой дом, знаменитый.

– Был, – тихо сказала Кёко.

– Был, – согласился даймё. Они помолчали ещё немного, а затем господин Шин спросил: – Будешь чай?

Кёко заморгала растерянно. Пить сенчу с даймё было чем-то, о чём мечтают многие знатные семьи, но сейчас чай бы наверняка полился у Кёко изо рта, если бы она попробовала его проглотить. Язык от напряжения и тот едва шевелился.

– Если будешь, налей две пиалы из чайничка слева. Если нет, то одну.

Их на столике стояло всего три. Кёко подошла, взялась дрожащей рукой за чугунный чайник, что был едва теплее воздуха в комнате, и послушно наклонила его над одной из пиал, пятнистой, в чёрную крапинку, как крыло пегого зимородка.

– Не трогай её, пожалуйста, – выдохнул даймё вдруг с постели.

Кёко тут же отдёрнула носик от чашки.

– Что?

– Та чашка, что слева. Она, гхм, поглубже. Лучше её.

Когда Кёко в поклоне, уткнувшись лицом в пол, прошла через занавески и поставила на тумбу возле постели чай, а даймё, нащупав её, сделал глоток с удовлетворённым «Ах-х», вокруг резко стало холоднее. Казалось, ещё чуть-чуть, и дыхание Кёко обернётся куцыми клубами пара. Она поёжилась зябко, присмотрелась к даймё, пытаясь понять, чувствует ли он нагрянувший в комнату мороз, но ничего такого за ним не заметила. Даже шаги её, снова приблизившейся от стола к постели, стали звонче, будто Кёко ступала по хрупкому льду.

– Спрашивай, ну же, – произнёс даймё таким тоном, будто улыбался. Похоже, его забавляло, как Кёко мнётся, даже боясь лишний раз выдохнуть в его присутствии. – Брат мой говорит, в замке мононоке завёлся. Раз вы со Странником здесь, полагаю, это и вправду так. Форма, Первопричина, Желание… Что вам надо знать, чтобы подобрать три этих ключа?

– Для начала… Вы можете рассказать, когда всё началось?

– Что «всё»? – То, что даймё нахмурился, Кёко поняла скорее по его голосу, чем увидела, и мысленно выругалась на Странника и его подход. Не так уж он и работает!

– Ну, м-м, странные события… Что-то, чего не случалось в замке или с вами раньше.

– Жизнь даймё, вопреки популярным убеждениям, всегда такая, как «раньше», «тогда» и даже как «давным-давно». Обычная рутина, которую мы тянем из поколения в поколение, из года в год, из войны в войну… Теперь я и вовсе не выхожу из комнаты, мой брат, наверное, говорил вам. Поэтому «всё» для меня есть «ничего». Я не замечаю смены суток, времени, природы. И появления мононоке потому не заметил бы тоже, не подними мои люди тревогу.

– Насчёт вашего брата, господина Рео, – всё-таки не удержалась Кёко. Наверное, Странник разозлится на неё, когда узнает, но она ничего не могла поделать со своим обострённым чувством справедливости. – Вы с ним в хороших отношениях?

– Почему ты спрашиваешь?

– У меня две младшие сестры. Сложно жить с кем-то под одной крышей и никогда не ссориться… Я уверена, порою они меня ненавидели, особенно когда я запрещала им есть пасту анко на ужин вместо риска. Полагайся же мне титул даймё или принцессы, а им – нет, они бы точно задушили меня подушкой во сне.

Господин Шин тихо рассмеялся:

– Рео тоже обожает пасту анко, но, очевидно, он произвёл на вас с учителем неверное впечатление. Да, нрав у него тяжёлый, как телега, полная навозных куч, однако в том не закопаны капканы и мечи. Он прямолинеен, вспыльчив и любит позлословить, но потому и безобиден. Опасные люди – это тихие люди.

– Он уже полгода играет вашу роль. Притворяется даймё. Это вы ему поручили?

– Да. Пока не будет найдено лекарство. – Он указал пальцем на свои глаза в темноте. – Или пока я не признаю, что его нет. Рео мне во всём послушен, однако этого нельзя сказать об остальных, даже о самураях с их кодексом чести… Только саке топит их дурные помыслы и алчные желания, но и те порой всплывают. С каждым днём саке всё больше нужно.

– Саке… – повторила за ним Кёко, и её вдруг осенило.

«И рассказал, какое застолье ты закатил вчера на всю провинцию. Молодец». Так, значит, это было сказано всерьёз?

– Люди любят веселиться, – сказал господин Шин. – Даже я любил. Когда они смеются, то не замышляют зло, становятся добрее, болтают больше о себе, а не о правителях. Это была идея Рео. Из него хороший даймё бы получился, родись я на пару часов позже…

Кёко вздохнула и с трудом выдохнула, когда господин Шин сдвинулся на постели, свесив с необычайно высокого матраса ноги, будто искал более удобное положение. На деле же он подставлял лицо пламени свечей в изножье. Такой лик, поразилась Кёко, явно слепили сами боги, чтобы подчеркнуть его характер, ибо бывают столь аккуратные черты лишь у мужчин мягкосердечных, не у воинов и уж тем более не у даймё. И всё-таки Шин Такэда был и тем и другим сразу – князь провинции Кай по крови и слову сёгуна, привёзший из-за океана целый корабль, гружённый золотом. Кёко видела это по его глазам, по бельмам вместо них, по платине в зрачке, пеплу и туману даже в радужке – один в один как её левый глаз. Даймё смотрел в пустоту, но будто бы на Кёко, и она с уважением поклонилась ему ещё раз, не удержавшись.

И всё же какими бы разными с Рео они ни ощущались, внешность у них действительно была одна – пугающее сходство!

«Потому что они близнецы», – дошло наконец до Кёко.

Только волосы немного, да отличаются, как если бы Рео пытался, но не смог до конца вывести их цвет до такой же белизны, как у Шина.

«Должно быть, порошки и травы дали такой эффект», – догадалась она, оглянувшись бегло по углам, заметив склянки, ступки, колбы там, где копились тени, скрывая их.

Господин Шин подался немного вперёд с постели, и в придачу к его приятной наружности, очень близкой к понятию «красота», Кёко заметила бледность, слишком тёмные круги под глазами и слишком красные губы на фоне того и другого. Даймё выглядел неважно, словно и впрямь болел. Неужели это с ним действительно делают многочисленные принимаемые лекарства? Может, ему дают слишком много мака?

– Вы хорошо знаете своего каро? – продолжила Кёко.

– Да, он племянник моего покойного отца. Его клан служил сначала ему, теперь – мне.

– А что насчёт управителя замком?

– Коичи? Не слишком. Мой брат познакомился с ним, когда ездил в столицу по делам. Коичи брат госпожи Акане, они оба из кугэ[59], младшие дети. Коичи не захотел оставаться в сёгунате и изъявил желание работать при моём дворе, когда его сестра обосновалась здесь. Сначала он был одним из бугё[60], но не так давно, когда прошлый дзёдай почил, занял его место.

Кёко незаметно передёрнулась. «Брат…» Выходит, там, с госпожой Акане, всё-таки был каро, а не управитель Коичи? Или, быть может, вообще другой мужчина. Но кто тогда? Кто-то из старейшин? Казначеев? Вряд ли. Ей пришлось тряхнуть головой, чтобы пока не думать об этом. Хорошо, что даймё этого не видел.

– Простите мне мою дерзость, но… Не могли бы вы также рассказать, какие отношения связывают вас с самой госпожой Акане?

– Хм, госпожа Акане… – В отличие от прошлых вопросов, на которые даймё отвечал с очевидным равнодушием, это прозвучало не иначе, как с тоской, и сопровождалось ещё одним глотком чая. – Образованная, послушная, из древнего достойного рода… Хорошая получится жена. Однако о том, какие у нас с ней отношения, вам лучше спросить её. В личном плане я не могу отозваться о ней ни хорошо ни плохо. А вот у неё, уверен, найдётся, что сказать обо мне.

Кёко мысленно отметила про себя тактичность даймё, которая восхищала её как женщину, но раздражала как оммёдзи. Она забыла взять с собой дощечку, поэтому загибала пальцы на обеих руках – на правой считала собственные вопросы, а на левой – моменты и слова, которые казались ей важными. Так в конце концов она загнула и там и там по четыре пальца. Остался ещё один.

– А что ещё рассказать о своих людях можете? Случались ранее в замке происшествия? Может быть, что-то, что вам самому на ум приходит, когда о мононоке заходит речь. Порой это, знаете, неочевидные вещи. Грубые слова, плохое обращение, предательства… Всё, что могло спровоцировать затаённую обиду.

– Ты в замке даймё, юная госпожа, – усмехнулся вдруг господин Шин. – Здесь все за что-то да обижены на меня. Одному землю не додал, второму – жалованья, третьему – женщину…

– Женщину? Даже из-за женщин вражда случается?

– Разумеется! Случалось, и не раз. Даже – особенно – из-за моей Рен.

– Вашей Рен? – переспросила Кёко и вдруг вспомнила, что именно о ней-то она спросить и забыла. Уточнила быстро, чтобы не показаться невежливой в своём удивлении: – Вы говорите о своей служанке, верно?

– Она подруга детства, – ненавязчиво поправил её даймё, и пускай у Кёко совершенно не было богатого любовного опыта или мужчин в её окружении (кроме дедушки и Хосокавы), чтобы знать, как ощущается и выглядит влюблённость, она всё равно была готова поклясться, что даймё именно влюблён, и никак иначе. Нет, даже более того… Он предан, что само по себе редко случается с благородными мужами, если только речь идёт не о преданности сёгуну. – Рен – ненастоящее имя. Её подарили мне на седьмой день рождения, привезли из-за океана рабыней, как диковинную птичку. Она даже языка нашего не знала, пряталась под кровать или в пустую бочку от малейшего шороха. Имя Рен она сама себе выбрала, потому что я сказал, что его можно иероглифами «северный ветер» и «воин» записать, а она хотела стать сильнее.

– Но Рен нельзя записать как «северный ветер» и «воин», – возразила Кёко робко, и даймё широко улыбнулся. А когда он улыбался, то выглядел ещё добрее.

– Вот именно. Когда она узнала, что я просто пошутил, было уже слишком поздно. Вот она Рен и осталась. Вырасти настоящим воином в душе ей это, однако, не помешало… Она и впрямь очень сильная, моя Рен. Спросите её потом, может быть, она что-нибудь дельное расскажет. А сейчас…

– Да?

– Спасибо за интересную беседу, но мне пора накладывать мазь.

Кёко встрепенулась, когда поняла, что это означает прощание. Точнее, вежливую просьбу удалиться. Она кивнула, но невольно задержалась на месте на несколько секунд, проследив взглядом за пиалой, которую даймё уверенно вернул на тумбу, видимо, уже выучив её расположение. На его побелевших под стать волосам ресницах едва заметно поблёскивала старая мазь, а горстка ткани возле подушки, которую Кёко сначала приняла за снятую наволочку, на самом деле была использованной повязкой в маслянистых пятнах.

Выйти из холодного и тёмного чертога даймё в тёплый и светлый коридор было как вынырнуть из глубокой проруби. Кёко задвинула за собой сёдзи, ещё раз поклонившись напоследок, и только после этого наконец-то выпустила из себя тот ледяной воздух, который набрала ещё там, минуту назад. И повернулась.

В коридоре никого не было.

– Учитель? Странник? Господин Рео?

Кёко медленно обошла весь коридор вдоль и поперёк. Ей было не по себе во владениях даймё, так близко к самому сердцу провинции, почти внутри него, бьющегося и кровоточащего. Пытаясь понять, куда все запропастились, она тихонько заглянула в несколько соседних комнат: все пустые, не такие холодные, как спальня даймё, но явно давно не знавшие людского тепла, заброшенные в отсутствие у того жён и детей. Даже господин Рео, очевидно, проживал этажом ниже, ибо Кёко не обнаружила ни одного жилого помещения, как и его самого вместе со Странником. Тогда она направилась к лестнице, чтобы спуститься вниз, и снова прошла мимо чертогов господина Шина, откуда раздавался неузнаваемый трескучий звук. Однако замедлять шаг и выяснять, откуда он исходит, ей, конечно, не позволили совесть и страх быть повешенной. И то царапающее, нарастающее чувство тревоги, которое колючим цветком расцветало где-то в груди…

Кёко быстро миновала спальню и сбежала вниз по крутым, узким ступенькам, по которым передвигаться можно было только по одному. На шестом этаже стояла тишина. И на пятом тоже. И на четвёртом. И на третьем. Но когда Кёко наконец-то спустилась на первый, в самое основание тэнсю, ниже которого были только стены фундамента, крепко держащие замок, как корни древа…

– Госпожа, госпожа! – окликнула её старшая служанка с полотенцем, перекинутым через плечо. Седой пучок на её затылке порядком поистрепался, а сама она тяжело дышала, словно бегала туда-сюда второпях. И странно, нерешительно улыбалась, словно через силу. – Наша Рен домой вернулась!

– Ох, отрадно слышать. Я обязательно с ней встречусь, только сначала мне нужно найти учителя. Вы его не видели? Он, должно быть, вместе с господином Рео…

– Госпожа Акане! – Служанка не ответила, обернулась вместо этого в конец коридора. – Вы слышали, что я сказала? Рен вернулась! Она, кажется, вас искала, у неё к вам какое-то важное дело…

Кёко проследила за её взглядом. Коридор тянулся мимо маленьких залов для распития чая, поедания сладостей и шитья. Для каждого дела или развлечения зона отводилась своя, и госпожа Акане, очевидно, направлялась в одну из них, но почему-то застыла, когда к ней обратились. Её хитоэ – летнее кимоно без подкладки – струилось в пол, бледно-лиловое с узором, похожим на множество зорких птичьих глаз. Такие же глаза были у неё самой, выглядывали из-за цветочной заколки-кандзаси. Лицо покрыто толстым слоем белил, губы алые, рукава золочёные, жемчужный пояс оби завязан сложным бантом… Она, наверное, собиралась не один час, прежде чем выйти из комнаты, но вдруг развернулась резко, подобрала полы своего кимоно и ушла.

Нет, сбежала.

Кёко инстинктивно подалась вперёд, чтобы последовать за ней, но внезапно раздавшийся крик нарушил её планы, заставил побежать тоже, но в противоположную сторону. Ибо это её звали, и звал тот, кто никогда раньше этого не делал; голосом, каким никогда не говорил; словами, которые никогда раньше не использовал так отчаянно:

– Кёко! Кёко! Сюда! Скорее сюда!

Она думала, что день, когда Странник наконец-то позовёт её подобным образом – точно нуждается в ней, точно не справляется без неё, – доставит ей необычайное удовольствие, станет потехой для гордости и самолюбия… Но вместо этого желудок скрутился тугим узлом. Кёко едва не потеряла гэта, пока добежала до угла, завернула и достигла открытой настежь каморки с дверью узкой и длинной, перед которой Странник ещё вчера рассыпал соль с красными бобами.

Сегодня эту дорожку смыла кровь.

– Ох, Идзанами-но микото…

Кёко даже не сразу признала главу самурайского клана в этом искрученном, обезображенном теле, которое лежало распростёртым посреди каморки под гигантской и осыпающейся дырой в потолке. Половицы, панели на стенах, сёдзи и их обломки – всё покрывал такой плотный багряно-коричневый налёт и слой разорванных кишок, что разглядеть что-либо на столах и полках, кроме этого, было невозможно. Сам каро напоминал фарфоровую куклу, упавшую с высоты и разбившуюся вдребезги: мононоке вывернул наизнанку не только пластины его доспеха, но и его грудную клетку. Рёбра торчали наружу, поломанные и оттого заострённые, как две половинки гребенчатой расчёски. Кёко могла бы даже пересчитать их, а заодно увидеть селезёнку, кусок печени, желудок с непереваренной лапшой, тоже выпавшей наружу… Металл и кости, осколки от разбитых витражных мотыльков хрустели под её ногами, а подошва скользила от крови и растаявшей в ней соли. Странник сидел прямо среди всего этого на порожке. Амулеты, бусины, которые он носил в волосах, подвески – всё попадало, всё сломалось. Алый расцветал на пурпуре, в себя почти целиком его вбирая, а вьющиеся чёрные пряди текли по плечам смолой. Даже нефрит глаз казался Кёко красным, когда Странник схватил её, подоспевшую, за запястье и дёрнул на себя так, что она сама чуть не упала.

– Ты зачем мне сказала, что видела кота?!

– Что? Я не понимаю…

Взгляд Кёко забегал снова. Изуродованное тело самурая в луже крови, замызганные столы и стены, испачканный, растрёпанный Странник… И стонущий господин Рео на его коленях, которого, сплошь покрытого чужими ошмётками и массами, она даже не заметила сразу. Только пепел его волос остался нетронутым и лицо, скривившееся от боли, когда он прижимал к груди насквозь пропитанный кровью лоскут. Кёко пригляделась и наконец поняла: то висят не обрывки ткани, а культя. Вот почему рядом с телом самурая в каморке лежат не две оторванные руки, а целых три.

– Кот на крыше! – воскликнул Странник снова. – Ты сказала, там был кот. Ты соврала!

– Это не так! Я правда видела кота, клянусь!

– Не было никакого кота, Кёко! Но из-за тебя я стал его искать. Зачем? Зачем ты заставила меня отвлечься? Из-за тебя… – И Странник резко замолчал, прижал окровавленную ладонь к глазам, оставив на тех, поверх ресниц и век, багровый отпечаток, и со свистом втянул носом воздух. Голос его затих так же, как затих непонятный Кёко гнев, сменившись сожалением и виной: – Из-за меня. Это я ошибся. Извини.

Крепкая хватка на запястье Кёко ослабела и разжалась, но сжались в воздухе пальцы Странника. Он стукнул самого себя по груди, да так сильно, что у него, наверное, там, под одеждой, остался синяк. Этот его потерянный вид, сначала вспыхнувший, а затем потухший, причинил Кёко больше страданий и стыда, чем она испытывала за всю свою жизнь. Было не различить, где на его щеках кумадори, а где мазки чужой крови. Кёко хотелось стереть их рукавом, но она подавила этот порыв.

Самураи подоспели быстро. Их привёл управитель замка, перепуганный, но чистый, с иголочки – «Разве он не был вместе с господином Рео, каро и Странником, когда я шла к даймё?» – и тут же кинулся к Рео, упал на колени, как верный слуга, причитая: «Ах, мой бедный господин! Помогите скорее господину!» К счастью, кровь, хлещущую из его плеча, удалось остановить. Всё время Рео судорожно хватался за него левой рукой, бормотал что-то о том, что «кажется, сломали правую, пальцы не сгибаются, всё невыносимо режет и горит».

Бинты, которыми его наспех перевязали; саке, которым так же наспех напоили, пока служанки бегали за снотворным маком; раскалённый металл, который приложили к рваному обрубку, заставив господина Рео исторгнуть такой истошный вопль, что у всех присутствующих заложило уши. Теперь Кёко понимала, что имел в виду Странник, когда говорил, что там, в Камиуре, она не видела по-настоящему опасных мононоке. Отрубленные пальцы и носы были ничем по сравнению с ворохом кишок, от которого она ещё несколько минут проглатывала подступающую к горлу желчь, в то время как Странник уже сидел в другой комнате, в безопасности на татами, и просто смотрел на неё.

– Гашадакуро, – выдохнул он без предисловий.

Форма мононоке. В этот раз Странник произносил её совсем не так, как тогда на свадьбе с Юроичи Якумото. «Гашадакуро», сколь не пытайся, было и невозможно произнести тем же тоном и с той же уверенностью, что и «конаки-дзидзи», ибо второе – лишь ребёнок, потерявший себя и родителей. Гашадакуро же – голодный скелет. Любой, кому хоть раз довелось произнести его имя вслух – а никто бы не стал делать это без надобности в добром уме, – мог испытать только отчаяние.

Вот и Кёко тоже содрогнулась всем телом.

– Так на меня тогда на крыше напал гашадакуро? – ужаснулась она и тут же обрадовалась, что ей вообще удалось выжить. – Мой двоюродный дядя погиб от руки гашадакуро, не сумев изгнать его, когда я ещё была маленькой. Дедушка говорил, гашадакуро становятся павшие в битве воины, иногда даже не один, а сразу несколько, из чьих костей он собирается… Они огромные, высотою с башню, но тот, которого я встретила, таким не был. И на нём было серебряное кимоно… Разве гашадакуро носят какие-либо одеяния? И какое отношение он может иметь к даймё? Неужели господин Шин нечаянно привёз его с войны из-за океана?

Странник не ответил. Он как будто ушёл в себя после того, что здесь случилось, а случилось, узнала Кёко от заикающегося управителя, вот что: там, наверху, пока они ждали Кёко из покоев даймё, господин Рео рассказывал Страннику о лекарствах и порошках, которые они используют для его лечения, и Странник попросился в мастерскую, где их готовят. Там-то на них мононоке и напал, попытался снова убить господина Рео и выпотрошил каро, бросившегося на его защиту. Лишь благодаря черте из соли, насыпанной Странником ранее, им и удалось уйти живыми, спрятаться за неё, а гашадакуро заточить по другую её сторону. Потому ему пришлось проломить собою потолок, чтобы сбежать. Удивительно, что другие этажи замка оставались при этом такими тихими, почти безмятежными. Возможно, очередное колдовство.

– Он подкрался сзади, и никто из нас троих не мог пошевелиться. Очевидно, эти чары действуют, если ты на него не смотришь. Такими темпами без моих офуда мы все умрём, – сказал Странник прямо, открыв посветлевшие и прояснившиеся глаза. «Кажется, уже оправился». – Ступай к Нане и принеси их. Выходи через южные врата, они ведут к роще, восточные – к городу…

– Что? Но мы ехали сюда почти полдня! А верхом ездить мне не доводилось. Ещё дольше я буду идти пешком… Меня даже не выпустят!

– После того что случилось, выпустят. Я попрошу. А идти будешь часа два или три от силы. Нас возили по кругу, пока думали, что с нами делать, разве ты не поняла? – Кёко заморгала в ответ растерянно. Нет, она этого не поняла, и Странник испустил усталый вздох. – Если не идти в обход по дороге для паланкинов, а ступать прямо через рощу, то много времени не займёт. Твоя Аояги покажет тебе путь.

Кёко встрепенулась, только сейчас вспомнив о ней. Просунула в рукав пальцы, судорожно ища бархатный ивовый лепесток, но ничего там не нашла. Тогда она повернула голову туда, куда её уже повернул Странник, и увидела рядом покорную, почти неподвижную, как часть здешнего интерьера, Аояги в многослойном розовом косоде. Даже при виде кровавого следа, который тянулся через весь коридор, она не изменилась в своём кукольном, вечно юном лице. Смотрела не на Кёко, однако, а на Странника, и на удивление почему-то ему внимала.

– Она следовала за нами от поместья Хакуро, а значит, и возле храма Наны была, – сказал он. – Должна помнить, где он. Сикигами ведь. Проведи свою госпожу, куда ей нужно, Аояги.

– Ива.

Аояги кивнула и развернулась, но не сдвинулась с места, ожидая её, хозяйку. Та всё ещё стояла перед Странником с понурой головой, со смятым рукавом, которым хотела его лицо вытереть, с тревогой и ощущением, что сейчас что-то не так даже больше, чем несколько минут назад. Тем не менее выбора у неё не было: учитель говорит – ученица делает. Без офуда против гашадакуро они и впрямь все здесь обречены.

Поэтому, поклонившись учителю, Страннику, который теперь не смотрел ей в глаза, Кёко развернулась и помчалась исполнять его поручение.