Утро начиналось с бодрого голоса диктора в радиоприёмнике «ВЭФ», призывающего к трудовым подвигам и повторяющего слово «социализм» чаще, чем баба Нюра слово «заговор». Комната у Анны Петровны пахла нафталином, настоем из смородиновых веток и чем-то неопределимо тревожным, как будто сама мебель знала, что сегодня будет решаться судьба дела.

Марина сидела за деревянным столом, испещрённым пятнами от компота и временем. Её блокнот был развёрнут, карандаш скрипел. Рядом — коробка с уликами, аккуратно завёрнутая в кусок советской газеты с программой телепередач. Платок сполз, как всегда, но сейчас она не заметила.

— Мы идём на танцы за уликами, а не за твоими концертами! — Резко бросила она, не отрывая взгляда от плана.

— И что ты предлагаешь? Выйти на середину зала и зачитывать устав налоговой инспекции под «Смуглянку»? — Дмитрий, стоя у окна, поправил галстук и самодовольно ухмыльнулся. — Мой шарм раскроет дело, а твой блокнот — максимум отчёт в бухгалтерии.

Он прищурился в сторону двора, где под окнами кто-то яростно бил по качелям, словно мстил детству. Вдали гудели «Жигули», дети гоняли мяч, а на лавочке уже сидели три бабушки с выражением лица, достойным заседания президиума.

— Я составила три варианта маршрута по залу, — отчеканила Марина. — Один — обходной, второй — наблюдательный, третий — экстренно-эвакуационный. Все привязаны к расписанию танцев и поведению подозреваемого.

— То есть если директор начнёт танцевать «Гопака», ты прыгаешь в окно?

— Если директор начнёт танцевать «Гопака», я запишу это как доказательство нервного срыва.

— А я — как повод вступить в хор, — весело заявил Дмитрий. — Хоровой круг ближе к директору. Затаюсь между басами.

— Ты не хорист, ты разрушитель доказательной базы.

— А ты, между прочим, вчера меня чуть не сдала за афишу. И всё равно мы нашли связку: директор и завмаг шепчутся. А я это добыл, между прочим, без плана, — он расправил плечи. — Интуиция.

— Интуиция не оформляется в акте, — процедила Марина. — Без доказательств мы провалимся. Я не собираюсь возвращаться в 2025-й с провалом и кассетой «Boney M» вместо оправдательного заключения.

— А я собираюсь. С тобой. И с оправданием.

— Тогда слушай, — она ткнула пальцем в блокнот. — С 18:00 до 18:30 — наблюдение за директором. С 18:30 — имитация социалистической инициативы. Под видом кружка «Культура речи» — подслушиваем. С 19:00 — ты идёшь в сектор хоровиков. Но молчишь.

— То есть танцевать мне нельзя?

— Только если улик не будет, и только с тётей Валей из методкабинета. У неё артроз, и она не расскажет, если ты наступишь ей на ногу.

— Романтика.

Тем временем баба Нюра с энтузиазмом переставляла банку с компотом с одной клеёнки на другую. Её голос то поднимался до уровня мегафона, то опускался до заговорщицкого шёпота.

— А директор, говорят, каждую субботу с этим Виктором в углу шепчутся, как будто контрабанду с Кубы обсуждают. А потом — бац! — и опять дефицит в магазине! Сами ж и выносят, я тебе говорю, Мариш!

— Мы знаем, Анна Петровна, — устало ответила Марина. — Мы как раз и идём туда, чтобы это подтвердить.

— Да я вам с порога сказала! — Гордо произнесла баба Нюра. — Я и без ваших следственных штучек вижу, кто жулик. Они как за колонну уйдут, так хоть пиши стенограмму!

— А у вас нет стенограммы? — С надеждой спросил Дмитрий.

— Есть слухи! А слухи у нас — как протокол. Только интересней.

— Мы их сравним с показаниями.

— Только пейте компот, пока не засахарился!

Марина записала в блокнот: «Директор и Виктор — танцы. Слухи подтверждают. Проверить колонну у радиоточки».

Телевизор в углу оставался тёмным, но корпус его был тёплым, как будто он только что прокрутил не один, а все каналы будущего.

Дмитрий посмотрел на него с лёгким подозрением.

— Он, кстати, опять греется, — тихо сказал он. — Как будто знает, что мы вечером пойдём в логово.

— Пусть отдыхает. Мы с ним ещё не договорили, — так же тихо ответила Марина.

Они начали собираться. Марина завернула коробку с уликами в авоську. Дмитрий, глядя в зеркало, попытался надеть кепку так, чтобы выглядеть как простой гражданин с музыкальной душой. Получилось скорее как махинатор с идеями.

— Запомни, — напомнила Марина. — Ни одного шага без сигнала. Ни одной фразы без плана. Ни одного танца без разрешения.

— Ни одного шанса упустить преступника, — кивнул Дмитрий.

— Если ты сегодня опять будешь импровизировать — я тебя сдам в добровольную дружину.

— Тогда я возглавлю её и поймаю директора на танце под «Малиновку».

Они переглянулись. Взгляд у Марины был острый, но в нём уже не было ярости. Дмитрий улыбнулся чуть-чуть теплее.

Скрипнув дверью, они вышли. Комната осталась позади, всё так же пахнущая нафталином и загадками.

Телевизор в углу тихо щёлкнул, как будто подмигнул им в след.

***

Вечер выдался на удивление тёплым — и в метеорологическом, и в культурном смысле. Дом культуры, этот усталый памятник советского досуга, пах нафталином, дешёвым одеколоном «Тройной» и чем-то ещё... возможно, лёгкой паникой.

На стене, над столом для регистрации, благосклонно взирал Леонид Ильич Брежнев, а под ним, в духе социалистического реализма, магнитофон бренчал «Как молоды мы были». Танцпол мерцал в свете люстр, будто приглушённой памяти о первом комсомольском поцелуе.

— Держи лицо, — прошептала Марина, застыв у входа, стискивая сумочку с блокнотом. Её платок снова сполз, но руки были заняты — одной она прижимала сумку к боку, другой нервно скручивала край плана операции. — Если спросят, ты — солист хора «Нива».

— А ты? — тихо уточнил Дмитрий, поправляя галстук с такой грацией, словно сейчас выйдет на сцену исполнять «Калинку».

— Я — лектор по культуре речи, у меня в сумке блокнот и партбилет... чужой, но никто не проверит.

— Ты шикарна, когда врёшь, — улыбнулся он, расправляя лацканы пиджака. — Прямо как в 83-м на допросе Гришки-лапшевода.

— Ещё одно слово — и будешь петь в хоре соло «в карцере», — тихо рыкнула Марина.

К ним уже направлялась тётя Маша — местная активистка в цветастом платье, похожем на обивку трамвайного сиденья. В руках — журнал регистрации, на лице — выражение стойкой подозрительности.

— Так, вы кто?

— Дмитрий Сергеевич, солист, — Дмитрий вытянулся. — Лирико-драматический баритон.

— Ага... баритон... — тётя Маша покосилась. — Вчера у меня один лирик уже распевался, пришлось скорую звать. Ну, проходи. Голос на репетиции покажешь. А ты?

— Лектор, — Марина предъявила блокнот, как удостоверение сотрудника ГБ. — Пришла послушать речевые модуляции в народной среде.

— У нас тут не модуляции, а танцы, — проворчала тётя Маша, записывая их в журнал. — Но ладно, проходите. Только не шушукаться и не бегать по сцене. У нас дисциплина.

Они прошли в зал, растворившись в толпе. В центре уже кружились пары, вальсируя с такой торжественностью, будто каждый шаг был утверждён райкомом.

— Видишь его? — Прошептала Марина, глядя поверх голов.

— Вон у радиоточки, — кивнул Дмитрий. — Шепчется с завмагом. Как в шпионском кино. Только с пузом и в фуфайке.

— Следи. И не отвлекайся.

— Щас, — кивнул он. — Я к хору. Войду, так сказать, в образ.

Дмитрий бодро поднялся на сцену, где уже стояло три пенсионера в клетчатых рубашках и один парень с аккордеоном. Хористы кивнули ему, как человеку, прошедшему собеседование на выезд в Сочи.

Тётя Маша села к магнитофону.

— Репетиция! Градский! Поём!

Музыка заиграла, и Дмитрий, вдохновлённый, раскрыл рот.

— Как моооолодые мы быыыыли! Как искреееенно любиииили!

Его голос разнёсся по залу, как сирена гражданской обороны. Пары остановились. Мужик с аккордеоном замер. Одна старушка выронила платок.

Тётя Маша резко поднялась:

— Ты не поёшь, а воешь, как сирена на мясокомбинате!

— Это было экспрессивно, — оправдывался Дмитрий. — Я вложил душу!

— Забери обратно, пока никто не оглох! Вон с сцены!

Он, не теряя достоинства, спустился к Марине, которая стояла у колонны, прижавшись к ней спиной и едва сдерживая смех.

— Ты поёшь или улики ищешь? — Прошептала она, не глядя на него.

— И то, и другое. Смотри и учись, — ответил он с показной обидой, поправляя кепку.

— Ты чуть не сорвал операцию. Они уже насторожились.

— Зато я их отвлёк. Пока они отвлекались — ты что-нибудь услышала?

— Шептались про «график поставок». Виктор сказал: «Главное — чтобы завскладом не проболтался». Директор кивнул. Я записала.

Марина раскрыла блокнот. Там, между планом эвакуации и карандашным наброском портрета тёти Маши в ярости, красовалась запись: «Директор и Виктор — сообщники. Проверить склад. И директора на наличие слуха».

— Ну что, — Дмитрий приобнял её за плечо. — Теперь домой? Или ты хочешь, чтобы я ещё «Очи чёрные» спел?

— Если ты споёшь ещё что-нибудь — я сама отдам тебя директору.

Они направились к выходу. За спиной снова заиграла музыка, и зал снова закружился в танце, будто ничего не произошло.

Снаружи вечер был свежим и подозрительно тихим.

— Слушай, — сказал Дмитрий. — А если они всё это время знали, что мы не отсюда?

— Тогда нам остаётся одно, — ответила Марина. — Петь дуэтом. Чтобы все оглохли и нас не нашли.

В зале продолжал играть магнитофон, на этот раз — уже с лёгким шипением, как будто и сам «Градский» устал от всей этой комсомольской романтики. Под ногами скрипел паркет, пахнущий одновременно воском, потом и эпохой. Люстры отбрасывали длинные, подозрительно кинематографичные тени.

У колонны, спрятавшись в складках полутьмы и собственного платья с плечами размером с «Жигули», стояла Марина. Она сжимала сумочку так, словно внутри лежало нечто более ценное, чем ключ от подсобки — например, совесть начальника ОБХСС.

— Ты опять всё испортил своей самодеятельностью! — Прошипела она, не глядя на Дмитрия, который, развязно покачиваясь, стоял у входа в зал и теребил кепку, будто та могла вытянуть его из очередной глупости.

— Мой хор нас приблизил, — отозвался он, прищуриваясь. — А твой ключ — пустышка.

— Он не пустышка, а улика. Пока не выяснится обратное.

Марина выдохнула, на мгновение прикрыв глаза.

«Главное — не дать себе заорать. Ты не в налоговой, ты в театре абсурда, и этот абсурд в кепке — твой муж».

Её пальцы нащупали ключ — тугой, тяжёлый, с обломанным зубчиком. Его она ловко извлекла из кармана пиджака директора, когда тот проходил мимо неё, гордо неся вазу с искусственными гладиолусами. Видимо, думал, что ими отвлечёт внимание от своего шёпота с Виктором.

— Ну, ты идёшь? — Дмитрий шагнул ближе. — Или мы и дальше будем стоять за колонной, как неудавшиеся шпионы Госкино?

— Милиционер у стены. — Марина чуть кивнула в сторону: у выхода, прислонившись к стене, стоял Сергей Иванович — невысокий, квадратный, с таким лицом, словно он каждое утро умывался инструкцией МВД. В руке — блокнот, в глазах — подозрение, в усах — уверенность.

— Спокойно, он сюда по привычке ходит. Тут его жена в кружке «Танец и здоровье».

— Уверен?

— Ну... почти.

Подсобка находилась в конце коридора, за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещён. Без стука не входить. Даже вам». Марина метнулась туда, как кошка в очках. За спиной хлопнула дверь — тихо, но как выстрел.

Внутри пахло бумагой, нафталином и почти мистикой. Полки гнулись под тяжестью афиш: «Праздник урожая — 1972», «Виктор Иванович в роли Пушкина», «Субботник — радость труда!» В углу — коробки с проводами, сломанные микрофоны, пара сломанных стульев и подозрительно молчащий проигрыватель.

— Пусто... — прошептала Марина. — Нет ни кассет, ни документов, ни схронов.

Она достала блокнот, записала: «Подсобка — пусто, но шёпот подозрителен. Уточнить: не шифруют ли через "гладиолус"?».

Тем временем Дмитрий остался в зале, приглядывая за директором и Виктором. Те снова слились в таинственный разговор, вполголоса, как школьники, обсуждающие план побега с урока пения.

— Говорю тебе, завтра — после обеда, чтоб всё было готово, — прошипел директор.

— А с завскладом что?

— Молчит. Пока.

«Ага, — подумал Дмитрий. — Вот и звено. Только бы Марина не устроила там ревизию с фейерверком».

Он краем глаза заметил движение. Сергей Иванович. Поднял блокнот. Написал что-то. Повернул голову. Взгляд — прямо на Дмитрия.

— Приветствую, — кивнул Дмитрий, улыбаясь как человек, случайно оказавшийся на свадьбе незнакомцев.

— А вы что здесь делаете? — Голос у Сергея был вежлив, но вежливостью следователя, у которого в кабинете уже лежит подписанный протокол.

— В хоре. Пел. Почти. — Дмитрий кашлянул. — Проверяю, как народ культурно отдыхает.

— Профессиональный интерес?

— Да, и личный. Мы с женой... ну, как бы, энтузиасты.

В этот момент дверь подсобки отворилась, и Марина вышла — спокойно, будто только что наводила порядок в архиве мироздания.

— А вот и жена.

Сергей чуть нахмурился. Дмитрий перехватил взгляд жены.

— Всё нормально? — Спросил он с налётом невинности.

— Нормально. — Её голос был холоден, как статистика по невозврату библиотечных книг. — Только ты опять всё испортил своей самодеятельностью.

— Я? — Дмитрий воздел руки. — Это ты полезла в подсобку, где даже мыши от скуки повесились.

— Там нет улик. Только пыль и афиши. Но шёпот был. Я слышала.

— Значит, надо копать дальше.

— Или начать думать.

Они стояли в углу зала, окружённые шумом танцев, запахами эпохи и собственными упрёками. Сергей, отступив на шаг, сделал ещё одну пометку.

«Шаг влево — ложный след. Шаг вправо — шёпот за кулисами. Надо искать середину», — подумала Марина, закрывая блокнот.

«Главное — чтоб она снова со мной заговорила до конца смены», — подумал Дмитрий, поправляя кепку.

А «Как молоды мы были» заиграла снова, словно в насмешку.

***

Ночь распласталась над посёлком, как старая вязаная накидка бабы Нюры — с катышками, но теплая. Радио «ВЭФ» на подоконнике слабо фонило «Синей вечностью», будто сам Муслим вёл допрос луны. Телевизор «Рекорд» в углу молчал с таким выражением экрана, как будто обиделся на эпоху.

Комната пропахла нафталином, ладаном соцреализма и старыми газетами. В цветастых обоях замирали ромашки, как свидетели преступления. На ковре с оленями лунный свет рисовал диагонали, а в центре стола лежала коробка с вещдоками: кассеты с «Boney M», афиша танцев, потертый ключ и записка с кодом: 3-5-7.

Марина сидела, не моргая, сжимая блокнот так, будто собиралась им отбиваться. Её платок сполз на плечо, волосы выбились, а взгляд... Взгляд был как у человека, который только что понял, что вся эта вечерняя романтика закончится штрафом, выговором и разводом.

— Завтра с утра — в подсобку, — наконец сказала она, не поднимая глаз. — Нужно найти, откуда идёт шёпот. Или микрофон, или вентиляцию, или хотя бы совесть завмага.

Дмитрий стоял у окна, приоткрыв штору, как стареющий Бонд, только вместо Мартини — чай с мятой и бабкиной настойкой от давления.

— Я всё равно за засаду, — сказал он. — Вечером. Я сяду в темноте, как Штирлиц в сортире, и выжду. Они клюнут.

— Если ты снова полезешь в хор, я тебя сдам.

— У тебя в глазах романтика. Признайся. Песня зацепила?

— Зацепила, — тихо выдохнула она. — За горло.

Марина резко перевернула лист. На нём уже были кривые строчки:

1. Подсобка — перепроверить вентиляцию.

2. Выяснить: Виктор — кому кум?

3. Проверить кассеты — звук может быть наложен.

4. Поговорить с тётей Машей (если не уволят до утра).

— Что за код в записке? — Спросил Дмитрий, кивая на цифры.

— Не похоже на шифр. Может, шкаф. Или график. Или они на складе ящики так нумеруют.

— Или часы — три, пять, семь. Время встречи?

Марина глянула на него долгим взглядом. Взгляд этот был не то чтобы благодарный, но в нём мелькнуло нечто, напоминающее «ну, хоть иногда ты полезен».

— Запишу.

Он отвернулся к окну, но голос стал мягче:

— Я раскрою это дело, Мариш. Ради тебя. Ради нас.

— Нас нет, — сказала она, но неуверенно.

Тень Сергея мелькнула в окне. Сначала как тень фонаря, потом — с характерным силуэтом. Его кепка выглядывала, как шапка невидимки, только наоборот.

Дмитрий сразу взялся за подоконник.

— Он следит.

— Говорила тебе — твоя самодеятельность нас выдаст! — прошептала Марина. — Мы даже толком не подготовились. У нас одна кассета, один ключ и миллион проблем.

— И один я. — Он выпрямился. — С этим делом справится только следователь вне ведомства.

— И вне реальности.

Они переглянулись. Взгляд у Марины стал мягче. Он напоминал их первое свидание, когда он, ещё курсант, притащил ей цветок из клумбы под прокуратурой.

Она вспомнила, как они тогда смеялись. А потом — как она одна сидела перед экраном в 2025 году, слушая «Синюю вечность», и думала: «Эта песня везде, но я хочу домой».

— Нам нужен план, — сказала она тише. — Чёткий. Без твоих соло и поэм.

— Ладно, без поэм, — кивнул он. — Но с засадами. И я всё ещё за кассету: там может быть что-то наложено.

— Утром пойдём к заведующей радиостудией. У неё магнитофон нормальный. Послушаем.

Марина сдвинула коробку поближе, положила блокнот рядом и встала. Платок соскользнул совсем. Дмитрий, не говоря ни слова, подошёл, аккуратно накинул его ей на плечи.

Она посмотрела на него, как будто впервые. И сразу отвернулась.

За окном мелькнула тень Сергея — в последний раз, как занавес.

Радио затихло.

— Спать надо, — сказала Марина. — Завтра большой день.

— Я не сплю, когда на меня смотрят из кустов.

— Значит, будешь не спать на допросе.

— А ты будешь со мной?

Она не ответила.

Он посмотрел на неё. Потом на кепку, забыто валявшуюся на стуле. Потом на окно.

И выключил свет.

«Синяя вечность» в радиоприёмнике замерла, оставив после себя только лёгкое потрескивание и ощущение, что что-то важное начнётся завтра.

Или уже началось.