Утро только притворялось бодрым — за окном скрипели качели, дворник гнал метлой фантики под ритм «Жигулей», радио «ВЭФ» бодро шептало о социалистических надоях. Комната бабы Нюры, пропитанная нафталином и тяжёлыми мыслями, дышала затхлой неподвижностью, как старая школьная программа.

Марина сидела на корточках у телевизора «Рекорд» с отвёрткой в руке и выражением лица, которым в налоговой обычно встречали фальшивые декларации. Её платок сбился набок, но поправлять было некогда: корпус «Рекорда» оказался упрямым, как младший бухгалтер на проверке.

— Ты уверена, что он не взорвётся? — Спросил Дмитрий, стоя рядом и одёргивая пиджак с видом человека, который сам бы давно всё разобрал, если бы не был занят стратегическим руководством.

— Ты же сам сказал: жужжит подозрительно. Вот и не мешай, а наблюдай. Молча.

Он прикусил язык, но только на мгновение.

— У тебя лицо такое, как будто ты из него золото достаёшь.

— Лучше — улику, — отрезала она. — А золото тебе только в зубах светит.

Коробка с вещдоками стояла на столе, как подозреваемый в кабинете следователя. Кассеты с «Boney M» сверкали пластиком, записка с кодом «3-5-7» лежала, будто номер ячейки в камере хранения тайн, а рядом покоилась поддельная квитанция, выданная с такой наглостью, что Дмитрий даже хмыкнул — «творчески подошли».

Марина ловко сняла заднюю панель телевизора, под ней оказался густой клубок проводов, пыли и...

— Есть! — Вскрикнула она, вытащив из угла корпуса плотно заклеенную изолентой кассету.

— Не может быть! — Дмитрий вскинул брови. — Ты что, серьёзно?!

— А ты думал, я просто от скуки ковыряюсь? Записывай: «Кассета. Обнаружена внутри телевизора. Повреждений нет. Подпись Савельева».

— Савельев ты одна, — буркнул он, вытаскивая блокнот. — А я просто гость в этом расследовании.

— Гость без права голоса, — кивнула Марина. — Надо проверить её.

— Я говорю — сразу к Виктору! У него глаза бегали вчера, как у тех, кто знает, что телевизор жужжит не просто так.

— Без доказательств ты всё испортишь! — Строго посмотрела она. — Опять начнёшь допрос с песней и остротами, он закроется. А с кассетой — он не отвертится.

— Моя интуиция говорит: он сейчас у себя.

— А моя логика говорит: если ты полезешь к нему, он скажет, что это ты магнитофоны таскал. У тебя и кепка подходящая.

Дмитрий снял кепку, вздохнул и примолк.

«Она права. Чёрт бы её побрал — она опять права. Но так противно».

Марина аккуратно вытерла кассету платком и положила её в коробку рядом с «Boney M».

— Надо найти магнитолу. В клубе, может, осталась. Или у тёти Маши в радиорубке. Только сначала — анализ.

— Ты будешь её осматривать с лупой?

— Я буду её слушать. А ты — молчать.

Он снова хотел что-то сказать, но замолчал. В комнате повисла тишина, которую нарушало только бодрое трещание «ВЭФа».

— Кстати, — добавила она. — Этот телевизор был тёплый. Он работал ночью. Кто-то включал.

— Или что-то включалось само...

— Не начинай про мистику. Всё объяснимо.

— Объяснимо? Телевизор жужжит, кассета прячется внутри, шёпот звучит в пустой подсобке, а ты всё ещё думаешь, что это просто бухгалтерская ошибка?

— Это просто Советский Союз. Тут ничего не работает, но всё почему-то работает.

Он рассмеялся. Впервые за утро.

— Вот за это я тебя когда-то и... — он замялся.

Марина посмотрела на него — взгляд резкий, как налоговая проверка.

— Не продолжай. Лучше найди нам магнитолу.

Он кивнул и вышел в коридор.

Она осталась одна у телевизора. В руках — кассета. В голове — тревога. В груди — что-то невыносимо похожее на воспоминание.

«Если в нём улика, я её найду», — подумала она.

Телевизор, словно услышав, щёлкнул внутри себя.

«Ну-ну», — сказал щелчок.

И радио зашипело громче.

Через пятнадцать минут в комнату, пахнущую нафталином, как пенсионный фонд культуры, вернулся Дмитрий, неся в руках тяжёлую, видавшую лучшее, магнитолу «Романтика». Она была бежевого цвета с бурым налётом на кнопках и ручках, как будто её хранили на верхней полке в шкафу вместе с сушёными яблоками и забытой фотокарточкой Андропова.

— Добыча, — торжественно сообщил он, ставя её на стол рядом с коробкой. — Баба Нюра сказала, что последний раз на ней играли «Голубой огонёк» в восемьдесят первом. Вопрос: как?

Марина, уже сдвинув платок на шею в неофициальное положение «военная тревога», посмотрела на магнитолу так, будто собиралась допросить её с пристрастием.

— Значит, во-первых, в восемьдесят первом ещё не было, — сказала она, открывая крышку кассетного отсека, — а во-вторых, судя по пыли, она играла это одновременно с «Шаляпиным на воске».

— Не ворчи, Марин. Это же антиквариат. Сейчас включим, и всё заиграет. Как в кино.

Он ткнул пальцем по кнопке «Пуск». Ничего.

Потом по кнопке «Сеть». Ничего.

— Ты уверен, что она работает? — Сквозь зубы спросила она.

— А баба Нюра уверяла, что «как новенькая». Правда, добавила: «если подуть».

— Может, и на неё дул Горбачёв, когда был младшим техником, — буркнула Марина, вставляя кассету внутрь. — Ну, держи пальцы крестиком.

Она нажала «Пуск».

Магнитола зашипела, щёлкнула, затаилась — и вдруг из динамиков хрипло, как из желудка советского трактора, донеслось:

«Арлеки-и-и-и-но-о-о, Арлеки-и-и-и-но...».

— Это что?! — Вскрикнула Марина, подскочив.

— Это Пугачёва, Марин! Великая женщина. Мне мама под неё борщ варила.

— Я не про борщ! Где запись? Где шёпот, компромат, грязь, скандал, интриги?! — Она судорожно нажимала кнопки, но магнитола упрямо пела про Арлекино, будто это был единственный трек во вселенной.

— А может, это всё часть заговора? — Мечтательно сказал Дмитрий, начиная пританцовывать. — Типа: закодированное послание через поп-музыку.

— Если я сейчас не найду переключатель, я закодирую тебе что-нибудь, — прошипела Марина.

Он не отреагировал. Напротив — подпевал:

— «Смеётесь вы надо мной, ну что ж, смейтесь...».

— Прекрати. Это кассета из телевизора! Там должны быть доказательства, а не трагедия советского клоуна.

— А ты попробуй послушать её сердцем.

— Я предпочитаю слушать ушами и по протоколу.

Она с силой нажала на «Стоп», но магнитола снова щёлкнула — и заиграла тот же трек с начала, как проклятая.

«Арлеки-и-и-и-но...».

— Всё, — Марина отступила. — Она заела. Это техника мстит нам за неверие.

— Или она одержима. Как и я, — ухмыльнулся Дмитрий. — Я больше не могу ждать, Марин. Я иду к Виктору. Пока ты тут разбираешься в творчестве Аллы Борисовны, он может утащить последнюю улику под прилавок.

— Мы должны проверить запись! — Крикнула она. — Ты опять всё испортишь! Ты — как эта магнитола: шумный, упрямый и поёшь не вовремя!

— А ты — как налоговая: холодная, суровая и всегда с блокнотом, — бросил он на прощание, нацепил кепку и вышел, хлопнув дверью.

Марина осталась одна. Магнитола продолжала петь, как безумный шарманщик.

Она медленно села, поправила платок и сделала запись в блокноте: «Магнитола — неисправна. Повторяет Пугачёву. Проверка невозможна. Дмитрий — ушёл к Виктору. Без плана».

«И без мозга», — добавила она мысленно.

Комната затихла.

Только из динамиков, как издёвка:

«Арлекино, Арлекино... Нужно быть смешным для всех...» .

Марина посмотрела на магнитолу.

— Да я и так, по-моему, уже.

Гастроном №14 на углу улицы имени чего-то значительного — возможно, тракторного завода, возможно, памятной даты — встречал Дмитрия влажным запахом уксуса, скрипом советских весов и гулом очереди, живущей по своим законам и старушечьим расписаниям.

На стене строго смотрел вниз плакат с лозунгом: «Экономика должна быть экономной!» — как будто напоминал: и ты, гражданин, должен.

— Колбаса? — Сказал Дмитрий, пробираясь к прилавку. — Нет, не колбаса. Колбаса — это образ. Это аллегория.

Он поправил кепку, нагнулся к прилавку, за которым, мечтая о пенсии и внезапной эвакуации, стоял завмаг Виктор Иванович — мужчина с лицом, как советская электричка: всё по графику, но устало.

— Колбаса, Виктор Иванович, как любовь в юности — просто так не уходит. Её кто-то ведёт. Вопрос: кто ведёт вашу колбасу?

Виктор вздрогнул, теребя свою папку с бумагами так, будто там лежала не отчётность, а чёрный ящик с последними словами совести.

— Я... э-э... — заикнулся он, и взгляд его метнулся в сторону двери, как у мыши, почувствовавшей запах котлет.

— Не спешите, — Дмитрий снисходительно усмехнулся. — Я вас не тороплю. Мы же не на партсобрании. Просто по-дружески. Беседа.

Очередь замерла. Пенсионерка с авоськой из узловатой проволоки перестала рассматривать кильку в томате и пристально уставилась на происходящее.

В этот момент в гастроном влетела Марина.

Платье с огромными плечами развевалось за ней, как знамя невидимой феминной революции. В одной руке — авоська с коробкой вещдоков, в другой — взгляд, способный расплавить алюминий.

— Дмитрий! — Прошипела она, подлетая. — Что ты здесь делаешь?!

— Допрос. По горячим следам. Как Штирлиц.

— Ты опять поверил первому попавшемуся листку? — она ткнула пальцем в лист, который он держал в руке.

— Это не просто листок, Марина. Это ключ.

Он развернул бумажку с жирным отпечатком пальца и аккуратным почерком: «1–2–3».

— Это код склада. Или сигнал. Или… шифр.

— Или считалка для детсада. Дмитрий, ты всерьёз думаешь, что преступник будет оставлять коды, как в «Ну, погоди»?!

— Ну, это бы придало делу стиль. Загадку. Элегантность.

— Ага. И запах кильки в томате — как в лучших фильмах о Мата Хари.

Виктор кашлянул.

— Я… я нашёл эту записку возле витрины. Может, кто-то уронил. Я не знаю, что это.

Марина посмотрела на него как налоговый инспектор на излишне счастливого предпринимателя.

— А что вы знаете, Виктор Иванович? Например, о том, как исчезают магнитофоны из подсобки? Или о том, что директор вашего гастронома появляется на афише вместе с вами, где вы оба — на фоне кассет «Вoney M»?

— Это… это утренняя гимнастика!

— Что?!

— В клубе! Мы… выступали.

— С магнитофонами?

— С гимнастикой!

Дмитрий поднял записку к свету, как эксперт.

— Бумага — старая. Пахнет… хм… уксусом. Почерк — женский. Или очень интеллигентный. Числа — в последовательности. Как код.

— Какой ещё код? — Марина схватила записку и сунула в авоську. — Пошли. Он ничего не скажет. Это ложная улика. Опять. Как и твой «шарм».

— Мой шарм, между прочим, добыл улику. А твой блокнот — только сухую констатацию факта.

— Зато без танцев под Пугачёву.

— Не завидуй.

— Я завидую только логике.

— А я — твоей способности всё испортить до того, как станет интересно.

— А я — твоей способности не заметить, как нас обводят вокруг прилавка.

— А я…

— Хватит!

Очередь, следившая за спектаклем с вниманием, достойным Театра Советской Армии, зааплодировала вяло, но искренне.

— Простите, — пробормотал Дмитрий. — Творческий процесс.

— А вам, Виктор Иванович, — добавила Марина. — Советую быть осторожнее. Не все могут позволить себе невинность.

— Это угроза?

— Это — наблюдение.

Дверь гастронома распахнулась с грохотом, будто в неё въехал не человек, а рота внутренней кавалерии.

В проёме возник Сергей Иванович — милиционер с лицом, как у табуретки: устойчивое, прямое и совершенно не предназначенное для улыбки. Фуражка сидела на голове с такой геометрической правильностью, что было ощущение — она прикручена. В руках — блокнот. Настоящий. С отрывными листами и авторитетом.

— Кто здесь ведёт допросы без ордера?! — Прогремел он, словно лично Ленин в Смольном.

У прилавка застыл Дмитрий. Он всё ещё держал кепку так, будто поправляет не головной убор, а алиби.

Марина стиснула авоську с коробкой вещдоков. Авоська натянулась, как струнка на мандолине, и, казалось, вот-вот брякнет: «Сдаёмся!».

— Твоё «Штирлиц-шарман» нас выдало, — прошипела Марина, прищурившись. — Он идёт.

— Спокойно, — прошептал Дмитрий. — Я всё улажу. Как в Ташкенте. Или в Геленджике. Или...

— В Бутырке, если ты сейчас не заткнёшься.

Сергей подошёл с выверенной милицейской поступью — с таким же шагом в кино идут к аресту врага народа или в туалет, если занято.

— Документы! — Приказал он. — И объясните, почему здесь звучат слова «код», «допрос» и «магнитофон». У нас тут гастроном, а не ЦРУ.

— А кто спорит? — Дмитрий выдал ослепительную, как советская сталь, улыбку. — Мы, между прочим, радиолюбители.

— Кто?!

— Радио-лю-би-те-ли, — отчеканил Дмитрий, смело указывая на авоську, в которой коробка вещдоков угрожающе выдала угол кассеты. — Чиним магнитолу. По общественной инициативе. У бабушки. Инвалид войны. Без ноги.

— Без чего?

— Без радиоприёма. Без... шанса услышать «Маяк».

Сергей медленно открыл блокнот. Перевёл взгляд на Марину. Она вжалась в авоську как в броню, глядя с напряжением, достойным пограничника на границе с капитализмом.

— А вы кто будете?

— Я? — Марина лихорадочно перебирала мысли.

«Если он найдёт кассету, мы пропали. Прошлое не простит. И настоящее — тоже».

— Она — жена, — Дмитрий шагнул вперёд, прикрывая её спиной. — По совместительству — бухгалтер по жизни. Проверяет, не нарушаем ли мы финансовую дисциплину в области ремонта бытовой техники.

— Хм, — Сергей прищурился. — А это что? — ткнул он пальцем в уголок кассеты, торчащий из авоськи, как хвост от тайны.

— Это... — Дмитрий прищурился в ответ. — Это не то, что вы подумали. Это… образец.

— Образец чего?

— Шумовой волны эпохи. Мы записываем... быт. Хроника.

Сергей всё ещё смотрел. Лампочка над головой мигнула — то ли от старости, то ли от напряжения момента.

— У меня, между прочим, — начал он медленно, — есть подозрение на спекуляцию. А у вас — ни ордера, ни направления. Ни талонов на правду.

— А у нас — дух. И дружба. И инициатива снизу!

— Ниже уже только подвал.

Марина, не выдержав, сдавленно процедила:

— Уходи. Сейчас. Пока не поздно.

— Поздно — это когда «Янтарь» исчезает с полки. Всё остальное поправимо.

Сергей шагнул ближе. Марина в панике натянула платок на лицо так, что стала похожа на революционерку, ограбившую молокозавод.

Сергей поднял блокнот, сделал пометку.

— Я за вами слежу.

— Прекрасно, — Дмитрий улыбнулся. — А мы — за качеством общественного звука.

Сергей вздохнул, оглядел гастроном, плакат, кильку, косые взгляды очереди, пожал плечами и вышел, оставив за собой ощущение надвигающейся государственной машины.

Минуту никто не двигался. Даже таракан под весами замер.

— Твоя импровизация нас чуть не угробила! — Прошипела Марина, распрямляясь.

— Моё обаяние спасло тебя от «превышения общественного доверия», — самодовольно ответил Дмитрий.

— Он сделал пометку. Он теперь будет за нами следить.

— Отлично. Значит, мы не пропадём в этой серой реальности. Нас хотя бы запишут.

— Я тебя убью.

— Подожди до вечера. Сначала — кассета.

Они двинулись к выходу. Солнечный свет снаружи был ядовито ярким.

Записка с «1-2-3» осталась на прилавке, словно намёк на то, что игра ещё не началась.

А из дальнего угла донёсся голос старушки:

— Девушка! А сыр будете брать?

Марина резко обернулась на голос старушки, будто тот пробил оборонительный периметр её самообладания. В глазах вспыхнуло что-то среднее между яростью и тоской по лучшей жизни, где в гастрономах не предлагали «Янтарь» в обмен на душу.

— Нет, бабушка, спасибо. У нас свой... рацион. Следственный.

Старушка фыркнула, недовольно поправляя сетку с морковью.

— Вот и видно, что голодные. Всё на нервах. А потом от стресса — гастрит!

Марина процедила сквозь зубы:

— Если он не заткнётся, у него будет не гастрит, а вскрытие.

— Слушаюсь, товарищ врач, — шепнул Дмитрий и, подмигнув, рванул к выходу, всё ещё сжимая в пальцах «ценнейшую улику» — записку с подозрительным кодом, похожим на телефон родильного отделения.

Выйдя на улицу, он вдохнул воздух свободы, пахнущий жареным луком, бензином и свежевыстиранными простынями с балкона четвёртого этажа.

— Ну вот, — победно протянул он. — Я же говорил, шарм — наше всё.

Марина шла рядом, взгляд её был острым, как игла в сапоге ниндзя.

— Он чуть не забрал у нас кассету. Ещё чуть-чуть — и нам бы пришлось объяснять, что мы не пришельцы из будущего.

— Ты преувеличиваешь. Мы просто пара чудаков с коробкой аудиозаписей, платком и чувством гражданского долга.

— Ты хоть понимаешь, что если он начнёт спрашивать, откуда у нас Пугачёва до премьеры 1980 года…

— Значит, скажем, что это живой концерт в Домодедово. Эксклюзив. У бабушкиного знакомого из хора МВД.

Марина остановилась.

— Дмитрий.

— Да, Мариша?

— Если ты ещё раз скажешь «шарм» или «инициатива снизу», я тебя уроню в мусоропровод.

Он поднял руки, изображая капитуляцию.

— Согласен. Молчу. Я теперь просто... следую за тобой.

— Хорошо. Тогда идём. Надо найти работающую магнитолу. И пока ты будешь шептаться с очередным завмагом, я попробую достать список сотрудников склада.

— Как всегда — ты логика, я — харизма.

— Ты — причина моего головокружения.

Он усмехнулся и, немного помедлив, осторожно тронул её за локоть. Марина не отдёрнулась. Просто вздохнула.

«Нас точно заметили. Осталось понять — кто первым сделает ход: мы или система».

Ветер пронёсся по двору, подняв в воздух рекламный листок с надписью: «Выставка японской техники. Только три дня!».

Марина и Дмитрий переглянулись.

— Совпадение? — Спросил он.

— Это Москва. Здесь совпадения — форма прикрытия.

Они пошли прочь, а за их спинами снова хлопнула дверь гастронома. Где-то внутри, в списке покупок, уже стояли не только килька и уксус, но и фамилии.

И кто-то аккуратно их подчёркивал.

Красной пастой.