Утро 24 августа 1979 года в Москве начиналось с характерной нерасторопности советской повседневности. Узкий тротуар, выложенный покосившимися плитами, петлял между серыми панельными гигантами, будто в поисках смысла. Плакат на стене одного из домов — «Вперёд к коммунизму!» — сиял неуместным оптимизмом, его яркие краски обжигали глаза Марине, как ложка горчицы в утреннем чае.

Она шла быстро, но не бегом, сжимая авоську, в которой отчётливо перекатывалась коробка от магнитофонных кассет. Её платок, некогда завязанный с идеологической добродетелью, сползал набок, предательски открывая неидеологическую стрижку. Авоська, помимо кассет группы «Boney M», содержала свёрнутую записку с кодом «3-5-7», пачку импортных жвачек «Love is...» (контрабанда!) и свежий номер «Огонька» с вырезанной серединой.

Дмитрий шёл рядом. Пиджак на нём помялся в районе локтей, галстук торчал чуть вбок, а кепка, в которой он чувствовал себя Штирлицем, отчаянно сползала на глаза. Он время от времени поправлял её с видом глубокомысленного чекиста, втайне наслаждаясь ощущением игры.

– Ты хоть видишь, что он там стоит? – Прошипела Марина, не поворачивая головы. – За углом, у киоска. Серый, как тень совести.

– Кто? – Дмитрий усмехнулся и чуть сбавил шаг, делая вид, что любуется бетонным узором под ногами. – Ах, он? Да брось. Просто бдительный гражданин. Мало ли их с блокнотами...

– Это милиционер, дубина. Сержант Сергей. Уже третий день за нами волочится. С чего бы ему любоваться на мою авоську?

– Может, ему нравятся Boney M, – хмыкнул Дмитрий, но в голосе сквознула нота тревоги.

«Если Сергей действительно за нами следит... Значит, кто-то что-то проболтал. Или... планка у Марины совсем поехала от дефицита?».

Сергей Иванович и впрямь выглядел подозрительно. Притаившись за углом, он делал вид, что изучает расписание автобусов. В действительности, в его блокноте уже значились следующие записи:

«08:01 — женщина, лет 35, платье как у Ротару, ведёт себя нервно.

08:03 — мужчина, кепка Штирлица, поведение актёрское.

08:04 — подозрительный предмет в сетке.

Возможно, магнитофонные кассеты (иностранные!)».

– Ты бы хоть галстук поправил, – процедила Марина, не переставая идти. – Такое ощущение, что ты из “Голубого огонька” сбежал.

– А ты бы поменьше шипела, – ответил Дмитрий и, подмигнув бабушкам на лавочке, сдержал желание вслух пожелать им хорошего дефицита.

Из ближайшего подъезда вышла женщина с бидоном, издалека пахнущим кефиром и переживаниями. За ней выбежал мальчик с фантиками от «Коровки». Он поскользнулся, но не упал. Сергей машинально записал:

«08:06 — мальчик. Устойчив».

Тем временем Марина резко затормозила у входа в дом культуры. Дверь скрипнула, как совесть партийного функционера, запаздывающая с отчётом. Дмитрий, с характерной полуулыбкой, кинул взгляд через плечо.

– Он за нами идёт? – Прошептал он, наконец осознав напряжение в лице жены.

– Нет. Пока делает вид, что интересуется афишей. Но ещё немного — и пойдёт за нами. Внутри, надеюсь, его остановит вахтёрша. Эта с усами, помнишь?

– Как можно её забыть? Её усы снялись в «Дерсу Узала» без грима.

Они вошли в полутемный вестибюль, где воздух был пропитан нафталином, пылью и гулом вчерашней самодеятельности. В этот момент Марина резко остановилась.

– Если он нас раскроет, мы пропали. Этот код в записке — это не просто цифры. Это дата и адрес. 3 сентября, Подсобка №7, дом культуры «Луч».

– «Луч»... – задумчиво повторил Дмитрий. – Подсобка за сценой?

– За роялем. Под ступеньками. Там спрятано всё.

– Всё – это что?

– Всё, что ты не должен знать, чтобы на допросе случайно не проболтаться.

– Ага. Значит, как жена – ты мне доверяешь, а как соучастнику – нет?

– Как жене – я доверяю. А вот как следователю – ни в коем случае.

Сзади скрипнула входная дверь. Сергей Иванович, отряхнув пыль с формы, зашёл, будто ищет кружок домино. Бабушки с лавочки уже позвонили куда надо. Их голосовая оперативность не уступала радиостанции.

– Я пойду вперёд, – решительно сказала Марина. – Ты останься в фойе, отвлеки вахтёршу разговорами о «Карусели». Ты же всё равно до сих пор влюблён в ведущую.

– Не до такой степени, чтобы рисковать за неё допросной комнатой.

– Значит, делай вид, что рискуешь.

Они расстались на краю лестницы. Марина скользнула вниз, пряча авоську под пальто. Дмитрий направился к стойке, где вахтёрша с усами уже поднимала голову, предчувствуя разговор не по теме.

Сергей остался в тени фикуса, притворяясь, что изучает стенд с кружками: вязание, авиамоделирование, основы марксизма и радиотеатр. Он достал карандаш. Надпись на новом листе блокнота гласила:

«08:10 — объект вошёл. Внутри возможно хранилище вещдоков. Срочно запросить подкрепление. И бутерброд с колбасой».

За углом афиша объявляла:

«24 августа. Танцы для старшего возраста. Аккордеон. Без спиртного».

Никто ещё не знал, что именно там, за фальшпанелью, где когда-то прятали стулья для утренников, сейчас хранилось нечто, что изменит ход расследования, семейных ссор, и, возможно, советской истории.

Дом культуры имени Клары Цеткин дремал в дневной духоте, как пожилой сторож на смене после тяжёлой ночи самодеятельности. Пыльный свет сочился сквозь окна, подсвечивая выцветшие афиши «Ансамбля баянистов «Весёлый клапан» и «Лекции о вреде диско». Портрет Брежнева смотрел строго, будто собирался отчитаться за каждого, кто входил.

Марина подошла к запертой подсобке с видом санитарного инспектора без санитарки. Авоська в её руке дрожала не от страха, а от веса коробки с уликами, которые, по мнению милиции, не существовали. Её лицо хранило выражение холодной деловой ярости. На платке, сползшем набок, уже собралась пыль.

Дмитрий, не отставая, поправлял галстук и щёлкал пальцами, как будто готовился к выходу на сцену. Он чувствовал себя Шерлоком в декорациях театра профсоюзов. Кепка сползала на лоб, но это придавало ему сходство с усталым чекистом, что его только радовало.

У двери стоял Пётр Иванович, дворник с лицом, вырезанным будто из пенопласта и неудачного картона. В синем комбинезоне, с метлой в руках, он напоминал персонажа пьесы, который внезапно оказался в реалистической драме. Он ворчал себе под нос:

– Все воруют, а я мети... Как та девка из балета: вся в паетках, а метлу держит.

– Не лезь к нему, – прошептала Марина, не отпуская авоську. – Сергей следит. Он у входа, за гардеробной. Видела, как зашёл. Наверняка уже на четвёртом листе блокнота.

– Моя интуиция работает лучше твоих бумажек, – ответил Дмитрий, щёлкнул запонкой и решительно направился к Пётру.

«Сейчас расколю его, как в старые добрые времена. Даже если он ни при чём – всё равно полезно. Может, выведет на след завмага. Или хотя бы скажет, где у них туалет».

– Товарищ! – Начал он с обаянием, достойным диктора Центрального телевидения. – Вы, случаем, не видели подозрительные ящики?

Пётр поднял голову, как солдат на проверке сапог, и прищурился:

– А ты кто такой?

– Активист. Добровольный борец с дефицитом. Проверяем технические помещения. Ваши показания важны для Родины.

– Для Родины, говоришь? – Пётр почесал затылок ручкой от метлы. – Родина просила мети, а не болтать.

– А Родина знает, – Дмитрий навис над ним. – Что вы, возможно, видели перемещение запрещённых магнитофонов через подсобку?

Пётр моргнул.

– Магнитофоны? Здесь? Да вы что, тут даже гвозди – по штучке!

– Сознавайтесь! Где ящики? Где завмаг Виктор? Он здесь прятал контрабанду?

– Я? – Пётр сделал шаг назад, метла дрогнула в руке. – Я только мету! Я даже не знаю, кто такой ваш... как его... Виктор! Я – технический персонал, у меня спецовка и давление!

– Значит, вы утверждаете, что ничего не видели? – Дмитрий сделал шаг вперёд.

– Видел! Видел ящики! Но не магнитофоны! Может, картошка! Может, чучела для драмкружка! Я не вникал! – Пётр уже начинал нервно косить к выходу.

– Ага! Видели! Значит, знали! Значит, скрывали! Сознавайтесь, или я вызову весь ЦК!

– Какой ЦК?! Я в профсоюз не вступал! – Пётр бросил метлу, развернулся и с криком «Я только мету, ничего не знаю!» вылетел в коридор.

Сергей у входа уже записывал:

«12:03 – дворник скрылся. Возможен сговор. Савельев агрессивен. Савельева напряжена. Афиши пыльные».

– Ты опять всё испортил своей импровизацией! – Марина повернулась к мужу, глаза её сверкали, как люстры в актовом зале перед вырубкой электричества. – Он ничего не сделал! А теперь нас заметили. Сергей наверняка уже вызывает опергруппу!

– Он сказал про ящики, – Дмитрий, не сдаваясь, поправил кепку. – Про ящики Виктора. Значит, след верный.

– След верный, а мозг дырявый. Ты сам говорил: «действуем тихо». А теперь дворник убегает, как шпион из радиоспектакля.

– А ты, между прочим, тоже не идеальна. Платок висит, как флаг на ветру. Ты бы хоть зеркальце с собой брала, разведчица.

Марина сдержала возглас. Вместо этого она резко развернулась и направилась к подсобке. Замок, как назло, не поддавался. Авоська в её руке дрожала.

«Если сейчас не откроется – вся операция коту под капусту. И Сергей. И ящики. И “Boney M”. Всё зря».

Дмитрий тем временем наклонился, подобрал брошенную метлу и задумчиво изучил её.

– Интересно, откуда в метле перо?

– Это не перо, это фантик от “Коровки”, – отрезала Марина. – И не отвлекайся. Нам надо попасть внутрь, пока Сергей не начал читать нам мораль.

Скрип двери позади сообщил: Сергей вошёл в зал. Его шаги эхом отозвались по паркету.

– Поторопись, – прошептала Марина. – У нас ровно тридцать секунд, пока он не начнёт фразу «Граждане, предъявите документы».

– Ладно, – кивнул Дмитрий. – Но потом ты всё-таки скажешь, что я был прав.

– Сначала откроем подсобку. Потом поговорим о правде.

Дверь в подсобку поддалась с предательским скрипом, словно оскорблённый актёр массовки, которого забыли упомянуть в титрах. Внутри пахло нафталином, мокрой фанерой и пыльной историей культурных мероприятий. Свет пробивался только из щели под дверью, рисуя на полу вытянутый прямоугольник, как будто на сцену вышел человек в кожаном плаще и сейчас будет петь под минусовку.

Марина первой нырнула внутрь и сразу присела за коробками с надписью «НГ’76 – хлопушки не взрывать!». Авоська с уликами дрожала в её руках, будто предчувствовала, что в этом помещении ей не место.

Дмитрий зашёл следом и, споткнувшись о табурет с отломанной ножкой, едва не рухнул в костюмы для постановки «Вперёд, к победе труда». Он выругался шёпотом и прижал кепку к голове.

– Осторожнее, – прошипела Марина. – Здесь слышно, как мышь чихнёт.

– Если мышь чихнёт, – ответил Дмитрий, отползая к стене. – Я запишу её в свидетели.

«Вот оно, настоящее место преступления, – думал он. — Мрак, пыль, афиши, мебель с прошлого века. Как в кабинете замминистра, только без портрета Суслова».

Но портрет был – Брежнев, в рамке, криво прибитой, наблюдал за ними сверху с выражением удовлетворения, будто только что вручил кому-то очередной орден.

Марина, сдвинув коробку с надписью «Костюмы для кружка «Весёлый пролетарий»», вдруг замерла. На стене, среди афиш про концерты баянистов, кружок кройки и шитья и постановку «Ленин и пионер», висела старая выцветшая фотография.

– Сюда, быстро, – шепнула она, и Дмитрий, пригнувшись, подполз к ней, как в разведке под Севастополем.

Он поднял голову, глянул – и свистнул сквозь зубы.

На чёрно-белой афише, в рамке из резного картона, два улыбающихся гражданина стояли обнявшись: один – директор дома культуры с лицом, подходящим под определение «обтекаемо советское», другой – никто иной, как Виктор Иванович, завмаг.

– Это что же, – медленно произнёс Дмитрий. – Завмаг Виктор и культурный руководитель в одной обойме?

– Это не «что же», это «вот оно», – сухо ответила Марина, доставая из кармана блокнот и аккуратно записывая: «12:34 – Афиша. Виктор и директор. Сообщники. Проверить финансирование мероприятий 1978 года».

– Ты что, и в шкафу у нас всё так записываешь? – Ухмыльнулся Дмитрий, но взгляд у него был внимательный, почти тревожный.

«Это уже не совпадение. Это – конспирация. Классика. Дружба завмага и директора – это всегда след к дефициту. Особенно если на фото оба улыбаются и стоят на фоне ящика с надписью «Инвентарь»».

– Вот она, твоя доказуха, – Марина ткнула пальцем в афишу. – А ты с дворником сцены устраиваешь. Ты опять всё испортил своей импровизацией!

– Минуточку, – Дмитрий выпрямился, насколько позволяла стенка из коробок с гирляндами. – Если бы не моё актёрское чутьё, мы бы сюда не попали. Я выжал из этого Петра информацию, как из граната в компоте.

– Ты выжал из него панику и крик. Информацию – я нашла, – Марина покосилась на дверь, откуда доносились приглушённые шаги. – И теперь нас вот-вот накроет Сергей с блокнотом и запахом одеколона «Шипр».

– Зато теперь ясно, кто крутит этим домом культуры. Завмаг – лицо с улицы, а директор – прикрытие. У них, как в кино, сговор и совместные посиделки за госбюджет.

– У тебя всё как в кино. А у меня, – она постучала по авоське, – улики. Если ты сейчас опять полезешь на баррикады допроса – я уйду одна, и тебе останется допросить стул из «Лебединого озера».

– Значит, действуем по плану, – кивнул Дмитрий. – Ты проверяешь улики, а я устраиваю засаду.

– Ты устроишь пожар, а не засаду. Я сказала – никаких движений без проверки.

– А я говорю – они в панике, надо действовать. Мы на шаг впереди.

– Мы – на шаг от провала. Я тебя туда не тащила, ты сам пришёл с галстуком и интуицией.

– Интуиция – мой хлеб. И, кстати, этот галстук ты мне сама купила.

– На распродаже в универмаге. Он был единственный, и ты его надел в день, когда нужна маскировка.

И тут шаги Сергея приближались к двери. Они оба замерли, взглянув на щель, где мелькнула тень. Воздух в подсобке, и без того густой, стал вязким.

– Прячь афишу, – прошептал Дмитрий. – И постарайся не шуршать, как партбилет на ветру.

– А ты постарайся не дышать, как политинформационный бюллетень.

Сергей прошёл мимо. Скрип его сапогов удалялся, словно театр закрылся до следующего сезона. Марина вздохнула и, прижав авоську к груди, тихо сказала:

– Мы уязвимы. Сергей рядом. Директор, похоже, под ними. У нас один шанс – и одна афиша.

– Тогда пойдём по следу, – кивнул Дмитрий. – Допросим директора. Вежливо. С нотками тревоги.

– Только через улики. Только после сверки. Ты снова пойдёшь на поводу у своей «интуиции» – я тебя сдам с потрохами. В Моссовет.

– Ну хоть не в обком.

Они переглянулись. Марина улыбнулась краешком губ, что-то среднее между «я тебя всё ещё люблю» и «я тебя всё ещё уволила бы».

Подсобка снова затаилась, как музейная витрина с надписью «не трогать руками». Воздух был густ, как жидкий кисель из столовой на первом этаже. Запахи нафталина, старой бумаги и слегка затхлой тряпки образовывали коктейль под названием «прошлая жизнь советского учреждения». Из-под двери тянуло светом и тревогой.

Марина, вся в афишах, будто в декорациях школьного спектакля, сидела на корточках. Её платье с огромными плечами зацепилось за гвоздь, и она уже третий раз за минуту дёргала его, не издавая ни звука.

– Я же говорила, – прошипела она, глядя на Дмитрия. – Не надо было допрашивать дворника, теперь он у двери! С блокнотом!

– Всё под контролем, – шепнул Дмитрий, хотя контролем тут и не пахло, пахло – адреналином и забытым костюмом Чапаева.

Он пытался сохранять харизму, поправляя кепку, но она окончательно съехала на ухо, придавая ему вид уставшего школьника с замашками провокатора.

– Твоё «всё под контролем» заканчивается, как госфинансирование кружка авиамоделирования, – шепнула Марина, сжимая авоську. – Быстро, к ящику. Там, у стены. Надпись «ткань».

Они отползли по-пластунски. Афиши хрустели, как печенье в целлофане. Дмитрий первым добрался до ящика, распахнул крышку с выражением киногероя, нашедшего чемодан с миллионами.

– Пусто, – выдохнул он. – Абсолютно. Ни ткани, ни даже мотка ниток. Только пыль. И крысиный след.

– Ложная улика, – сказала Марина, как приговор. – Виктор подбросил. Специально. Чтобы мы выдохлись на фальши.

«Как в 2025-м, с теми левыми декларациями от имени “ООО Родник и братья”, – подумала она. – Те же почерк, та же липа. Только сейчас – с коробками и милиционером».

Дверь скрипнула. Тень легла на пол.

– Кто здесь? – Прозвучал голос Сергея. – Граждане, выйдите! Документы предъявите! Спекулянты, что ли? Или хулиганы?

Марина вжалась в пол.

– Это всё из-за твоего допроса, – прошипела она. – Он нас выследил! У тебя на лбу было написано «виновен».

– Спокойно, – прошептал Дмитрий. – Я всё улажу.

– Уладчик, – отрезала Марина, натягивая на себя афишу с изображением баяниста. – Сиди тихо. Хоть раз.

Сергей вошёл на цыпочках, будто участвовал в конкурсе юных разведчиков. Блокнот в руке, нос втянут в воздух, словно у охотничьей собаки. Он заглянул за первую кучу коробок. Потом вторую.

– Кто здесь шуршит? Думаете, если вы в афишах, то вас не видно? Я, между прочим, в Ташкенте под диваном человека нашёл.

Марина сглотнула. Дмитрий напрягся.

– Ладно, – прошептал он. – Я отвлеку его.

– Ты с ума сошёл?! – едва не зашипела Марина, но Дмитрий уже встал, расправляя пиджак.

Он выскочил из-за коробки, как клоун из тумбочки, и с самым невинным лицом произнёс:

– Товарищ милиционер! Простите, вы не подскажете, где тут выход на сцену?

Сергей вздрогнул, развернулся с подозрением и прищурился:

– А ты кто такой?

– Художественный актив. Репетируем агитбригаду. Сюжет про БАМ и трудности с кадрами.

– А чего в подсобке?

– Ищу декорации. Там, кажется, костюм крановщика. Или портного, не разобрался.

Сергей всматривался в лицо Дмитрия, словно пытался найти на нём штамп «дефицит». Но тот держался с видом полного дурака – роль, в которой он, к сожалению, чувствовал себя довольно органично.

– Подозрительно ты говоришь, – заметил Сергей и записал в блокнот: «13:02. Мужчина. Подсобка. Агитбригада. Подозрительно дураковат».

– Спасибо, – вежливо ответил Дмитрий, кивая. – Мы и стараемся. Искусство требует.

Сергей почесал подбородок, хмыкнул, оглядел подсобку ещё раз и направился к выходу, бормоча:

– Культурные они, значит... Но что-то не так.

Дверь захлопнулась. Шаги отдалились.

Марина вылезла из кучи афиш, отряхиваясь, как актриса, которая сыграла главную роль в «Лебеде» и теперь мечтает о «Трактористах».

– Ты идиот, – сказала она.

– Я гений, – ответил Дмитрий, расправляя пиджак. – Он ушёл. Мы целы. И афиша цела. Значит, миссия выполнена.

– Миссия? Ты чуть не подставил нас под арест за контрабанду афиш!

– Да ладно тебе. Главное, что ящик оказался фальшивкой. Значит, Виктор всё знал. Умело отвёл след. Это только подтверждает его вину.

– Ты так радуешься ловушке, как будто нашёл конфету без фантика.

– А ты всё злишься. Даже когда я нас спас.

– Спас? Ты знаешь, как я выглядела под баянистом?

– Культурно.

Они переглянулись. В воздухе снова повис запах пыли и советской смекалки. Портрет Брежнева всё так же смотрел с укором, как учительница, у которой класс снова пробежал мимо гардероба в бахилах.

– У нас есть афиша. Есть ложный ящик. И есть директор, который улыбается не просто так.

– И завмаг, который кладёт пустое под видом ткани.

– Значит, пора выходить из театра и идти в бухгалтерию, – сказала Марина, пряча блокнот.

– Или прямо к директору. На приём. С цветами и наручниками.

– Только без импровизаций.

– Как скажешь, старший налоговый агент моей души.

А подсобка закрылась за ними, и снова погрузилась в тишину. Афиши затрепетали в пыльной тени, как будто знали: это ещё не конец спектакля.

Съёмная комната бабы Нюры встречала гостей, как актёр массовки на последней репетиции – устало, пахнуще нафталином и с лёгким оттенком капусты из позавчерашнего борща.

Обои в цветочек облезли по краям, будто пытались сбежать с этого спектакля лет двадцать назад. Ковёр с оленями уныло свисал с противоположной стены, намекая, что был свидетелем не только моли, но и, возможно, нескольких эпох.

В углу, на подставке из трёх томов Большой Советской Энциклопедии и одного словаря иностранных слов, стоял телевизор «Рекорд». Пыль на его экране была столь плотна, что её можно было резать ножом и подавать с чайной ложкой.

На столе – коробка с вещдоками, гордо лежали кассеты «Boney M», свёрнутая афиша, и записка с кодом «3-5-7», исписанная Марининым подчёркнуто квадратным почерком. Всё это освещалось тусклой лампочкой в виде колокольчика, которая время от времени моргала, будто комментировала происходящее.

Марина сидела за столом, в платье с огромными плечами, словно собиралась на съезд бухгалтеров. Её блокнот лежал перед ней, как оружие массового поражения. Платок сбился на бок, словно сам решил сдаться.

– Ты не мог бы, – произнесла она, не глядя, – хотя бы один вечер не ставить себя в центр вселенной?

– А я, между прочим, снял пиджак, – с лёгкой обидой произнёс Дмитрий, стоя у окна. – Это жест. Символический.

– Символическим будет, когда ты наконец составишь план, а не строишь теории на ходу, как школьник на контрольной.

Радио «ВЭФ» тихо играло «Синюю вечность». Магомаев наполнял комнату меланхолией, будто знал, что сейчас произойдёт что-то не по инструкции МВД СССР.

Телевизор вспыхнул.

Не щёлкнул. Не загудел. Просто – вспыхнул. Без звука, без кнопки. Экран засветился, и в нём – сцена. Школьный зал. Занавес с жёлтыми цветами.

На сцене – девочка лет двенадцати в форме с белым фартуком. Её глаза – Маринины. Улыбка – Дмитриева.

– Это… – прошептала Марина, привстав. – Это же…

– Наша Маша, – выдохнул Дмитрий. Кепка съехала совсем, но он её не поправил.

На экране – Машенька, 2025 год. Сценка о космосе, где она играла Гагарина, с ведром на голове и текстом, который читала с выражением: «Я летаю, мама! Я в небе!».

Марина прижала блокнот к груди. Глаза блестели. Голос дрожал.

– Мы должны вернуться ради неё, – прошептала она, как будто не Дмитрию, а вселенной.

– Я… – Дмитрий обернулся от окна. Его лицо посерьёзнело. Голос стал глухим. – Я раскрою дело. Мы вернёмся. Обязательно. Я всё сделаю ради неё.

Экран мигнул. Маша на экране замерла в позе полёта. Телевизор погас.

Снова осталась только «Синяя вечность» и лампочка-колокольчик, которая затрепетала, как Маринины пальцы.

– Это был сигнал, – тихо сказала она, доставая карандаш. – Телевизор реагирует на наши чувства. Он связан с нами. С будущим. С Машей.

– Или с перегрузкой сети, – осторожно заметил Дмитрий.

– Не порти. Сейчас всё встало на место. Мы здесь, потому что что-то пошло не так. Потому что они – Виктор, директор, этот Сергей – вмешались. И теперь…

– Мы должны всё исправить, – кивнул Дмитрий. – Значит, завтра – обратно в подсобку?

– Завтра, – подтвердила Марина. – С планом. С маршрутами. С анализом.

– Или с засадой. Я поставлю ловушку на Виктора. Пару швабр, кассету с «Раффаэлло» – и он попался.

– Сначала план. Потом засадка. Понял?

– Понял. Но если увидим дворника – он мой.

Они оба замолчали. В комнате стало как-то по-домашнему. Тихо. Тепло. Почти… родственно.

И вдруг – лёгкое движение тени за окном. Как будто кто-то, устав ждать, всё-таки решил подглядеть. Сергей? Сосед-радиолюбитель? Или само время?

– Он здесь, – прошептала Марина, не отрывая взгляда от окна.

– Пусть смотрит, – ответил Дмитрий, натянув кепку. – Я теперь не просто импровизирую. Я действую.

Марина посмотрела на него. Он – на неё.

В «ВЭФе» Муслим уже пел финальные слова, вытягивая ноты, как следователь – признание.

Комната на секунду застыла, как сцена перед последним актом. Потом Марина закрыла блокнот.

Глава закончилась. Но дело – только начиналось.