Солнце вставало, лениво облизывая лучами серые бока панельных домов, и светило так, будто решило высветить каждый скол на штукатурке. Возле угла, где вечно пахло пылью и подгорелым хлебом из соседней булочной, стояла таксофонная будка — мутное стекло, дверца с облупившейся краской, запах металла, сырости и, возможно, чужих нервов.

Марина в платке и платье с наплечниками выглядела так, словно собиралась не звонить в архив, а отчитывать кого-то за невыполненный план по сбору металлолома. В одной руке — авоська с коробкой вещдоков, в другой — блокнот, на котором она так и не решила, можно ли рисовать схему склада карандашом или ручкой.

Дмитрий, стоя рядом, держал в пальцах двухкопеечную монету — редкий трофей, добытый у бабы Нюры. Он вертел её так, словно это был ключ от сейфа с алмазами, а не просто звонок в городской архив.

— Так, — Марина прищурилась. — Говори, как им пользоваться.

— Ты же взрослая женщина, — ухмыльнулся Дмитрий, подталкивая её к будке. — Засовываешь монетку, снимаешь трубку, набираешь номер. Легко.

— Легко?! — Марина ткнула пальцем в прорезь для монет. — Тут и понять нельзя, в какую сторону эта… железка идёт.

— Вниз. Гравитация, — не удержался он от улыбки.

Марина, морщась, вставила монету. Монета глухо стукнулась внутри, таксофон загудел, словно собирался завести трактор. Она сняла трубку — и услышала тишину.

— Алло?! — Крикнула она в микрофон, будто тот был глухой. — Это XXI век, где нормальный телефон?!

Дмитрий захохотал:

— Ты просто не знаешь, как жить без кнопок.

— А ты? — Марина передала ему трубку. — Ну давай, мастер ретро.

Дмитрий, гордо приняв вызов, наклонился в будку. Засунул плечо, потом второе… и зацепился пиджаком за косяк. Будка, как злая старуха, решила его не отпускать.

— Ой, да ладно… — пробормотал он, дёргаясь. — Щас…

— Дмитрий! — Марина потянула его за рукав. — Ты даже позвонить не можешь без шоу!

— Подожди… я почти… — он дёрнул сильнее и чуть не завалил будку на бок.

Дети, проходившие мимо с авоськами и мороженым, остановились и с интересом уставились на это представление. Один шепнул другому:

— Дядька телефон ворует.

Марина, сжав губы, выдернула мужа из будки, как пробку из бутылки. Пиджак жалобно треснул в шве.

— Всё, идём пешком в архив, — объявила она, выхватывая монету, которая чудом оказалась у него в кармане. — Пока ты тут с этой доисторической штуковиной воюешь, Виктор уже, может, полсклада увёз.

Дмитрий, поправляя кепку и делая вид, что всё под контролем, пробормотал:

— Зато я вспомнил детство.

— А я — почему мы развелись, — холодно ответила Марина, шагая к архиву.

Он догнал её, сунув руки в карманы, и уже почти сказал что-то остроумное, но в голове мелькнуло: «Если так и дальше пойдёт, мы застрянем тут навсегда — и не из-за телевизора, а из-за этого чертового таксофона».

Комната бабы Нюры встретила их густым запахом нафталина, сваренного вприкуску с чем-то очень настойчиво рыбным. В центре стола, как главный экспонат сельпо-кулинарии, стояла миска супа из рыбных консервов, вокруг — хлеб с корочкой, напоминающей броню танка, и банка компота, цвет которого мог бы быть в палитре «Золотая осень, но с тревогой».

Радио «ВЭФ» весело распевало «Арлекино», и казалось, что Алла Пугачёва сама подзадоривает всех поесть, даже если суп угрожает желудку. Ковёр с оленями на стене молча наблюдал, возможно, сочувствуя Марине.

Баба Нюра, в красном платке, разлила суп с таким энтузиазмом, будто это был не продукт из банки, а секретный армейский рацион космонавтов.

— Ешьте, — скомандовала она. — А то сил на ваш архив не хватит.

Марина осторожно села на скрипучий стул, подвинув поближе блокнот. Платок с её головы сполз, но она не заметила — всё внимание было приковано к миске.

«Это не еда, это наказание за высокомерие», — подумала она, но ложку всё же взяла.

Дмитрий же, наоборот, схватил ложку, вдохнул запах и с довольным видом отхлебнул.

— Ммм… вкус детства, — сказал он, утирая губы. — У бабушки в деревне было точно так же.

— Ты хочешь сказать — так же невкусно? — Уточнила Марина, осторожно ковыряя плавающий в супе кусок рыбы, который подозрительно напоминал запчасть от велосипеда.

— Ты просто не ценишь классику, — отмахнулся Дмитрий и налил себе компота. — Вот, попробуй, он ещё и согревает.

— Согревает? — Марина скептически отпила глоток и поморщилась. — Скорее, консервирует изнутри.

Баба Нюра, будто не слыша, прыснула:

— А хотите анекдот?

— Обязательно, — оживился Дмитрий. — Про колбасу есть?

— Конечно! Почему колбаса пропала? — Глаза бабы Нюры лукаво блеснули. — Потому что её съел план!

Дмитрий расхохотался и тут же добавил:

— А почему сахар не дают? Потому что он уехал в командировку к чаю!

Баба Нюра прыснула в ответ, но Марина лишь вздохнула, записывая в блокнот схему будущего визита в архив.

— Вы хоть доешьте, — потребовала хозяйка. — Я ж не за красивые глаза готовлю.

— И за это спасибо, — мрачно пробормотала Марина, глядя на миску, будто на улики по особо тяжкому делу.

Дмитрий, улыбаясь, подвинул ей хлеб:

— Ешь. Нам нужна энергия, чтобы поймать Виктора.

Марина подняла взгляд:

— Если я съем ещё ложку, меня можно будет только ловить. В морге.

Баба Нюра прыснула в кулак, а Дмитрий продолжил есть, будто в тарелке был шедевр кулинарии, а не консервы с привкусом эпохи дефицита.

Марина, опустив ложку, подумала: «Если выживу после этого обеда, выживу и в этом времени».

Радио «ВЭФ» стояло на столе рядом с ополовиненной банкой компота и остатками супа, словно почётный гость, и бодро тараторило дикторским голосом о «светлом будущем, которое уже наступает». По соседству за стенкой двое мужчин спорили на повышенных тонах о том, достанут ли в гастрономе колбасу без талонов, и один из них с пафосом заявил, что «при Брежневе такого не было».

Марина, сидевшая за столом с блокнотом, медленно поджимала губы. Она уже успела записать три пункта плана, но каждое новое «товарищи!» из радио будто вызывало в ней внутреннюю аллергию. «Светлое будущее? Интересно, в нём суп хотя бы не из консервов?» — скептически подумала она, поворачивая страницу.

Дмитрий стоял у окна, расстёгнутый пиджак свисал с плеч, кепка на стуле, а он покачивался в такт речи диктора, будто это была песня. Когда радио перешло на хвалебный отчёт о пятилетнем плане, он даже подмигнул Марине.

— Слушай, ну у них тут прям праздник. План перевыполнен, все счастливы, заводы дымят, — ухмыльнулся он. — Как в твоих отчётах, только без Excel.

— Ага, и очереди — это, наверное, тоже новый план: больше людей — больше социализма, — парировала Марина, даже не поднимая глаз.

Из-за стены донеслось:

— Да без блата сейчас даже спички не купишь!

— Вот, — Марина ткнула ручкой в сторону стены, — Живая статистика, а не ваши праздничные отчёты.

В этот момент дверь тихо скрипнула, и в комнату заглянула баба Нюра, с шалью, накинутой на плечи.

— Ой, а вы слушаете? Правильно! Леонид Ильич — человек золотой, — с гордостью сообщила она, проходя мимо.

— Золотой? — Переспросила Марина, — это оттого, что у нас всё остальное из чугуна?

Баба Нюра не уловила сарказм и, ставя на стол тарелку с печеньем, подмигнула:

— Вот доживём — всё будет! И колбаса, и сахар, и мандарины круглый год.

— Ага, — пробормотала Марина. — В светлом будущем на кладбище.

Дмитрий поспешил перехватить инициативу, чтобы избежать очередного конфликта:

— А у вас, Анна Петровна, анекдотов свежих нет? Про дефицит там…

— Есть, конечно, — оживилась баба Нюра. — Почему молоко пропало? Потому что корова в отпуске!

Дмитрий рассмеялся, хлопнул себя по колену, а Марина лишь закатила глаза, делая пометку в блокноте: «Архив — сегодня. Любой ценой».

— Ты просто не понимаешь их юмора, — шепнул Дмитрий, наклоняясь к жене.

— Да, — тихо ответила Марина. — И я надеюсь, что не пойму, пока жива.

Радио тем временем бодро объявило:

— Мы уверенно идём к выполнению плана досрочно!

— И всё это при сохранении полной иллюзии изобилия, — язвительно добавила Марина, поднимаясь из-за стола.

Дмитрий улыбнулся, но в глазах у него мелькнуло беспокойство: «Ещё немного, и она точно взорвётся. Надо переключить тему».

Он сделал вид, что рассматривает двор через окно:

— Смотри, «Жигули» какие ухоженные… Может, хозяин и про склад что знает.

Марина лишь кивнула, прижимая блокнот к груди:

— Пошли. Иначе я сейчас спрошу у радио, когда именно наступит это их будущее.

И, не дожидаясь ответа, она направилась к двери, оставив бабу Нюру в восторге от того, что её гости «интересуются политикой».

Радио «ВЭФ» мурлыкало «Песню о Москве», как будто пыталось заглушить скрип половиц и скрежет нервов. В комнате пахло нафталином и добитым супом из консервов; на ковре с оленями солнечный прямоугольник лежал, как билет на поезд, которого не будет. Марина сидела за столом, упёршись локтем в блокнот, и дописывала очередной пункт плана аккуратным, но злым почерком.

«Если бы дисциплина была человеком, она бы сейчас меня обняла», — подумала она и щёлкнула ручкой так, будто ставила печать на приговор.

Дмитрий стоял у окна, как в кино — рукой придерживал штору, другой теребил галстук, который никак не хотел быть галстуком, и смотрел на двор с «Жигулями», припаркованными, словно их рассадил строгий учитель геометрии. Улыбка была при нём, но на лице она держалась, как марка на сырой конверт — то пристанет, то отклеится.

«Если мы застрянем в семидесятых, я хотя бы научусь чихать в такт диктору», — мелькнуло у него, и он сам от себя усмехнулся.

— Пункт первый, — Марина не подняла головы. — Мы идём в архив и не разговариваем ни с кем, кто начинается на «баба», «дядя» или «товарищ», и кто заканчивается фразой «я всё устрою».

— То есть со всеми, — сказал Дмитрий и отстранил штору. — Великолепный план, конспирация через аутизм.

— Пункт второй, — продолжила Марина, не клюнув на приманку. — Мы ничего не обещаем, не улыбаемся, не рассказываем анекдоты.

— Сейчас ты скажешь, что и дышать надо реже, — вздохнул он.

— Лучше ровно, — отрезала она и перевернула страницу.

«Пока он играет Штирлица, я играю здравый смысл», — холодно отметила про себя Марина.

— Ты шутишь с анекдотами, а нам надо быть незаметными, — сказала она уже вслух. — Мы должны раствориться. Ра-ство-рить-ся. Как сахар в компоте, которого у нас почти нет.

— Твои планы нас тормозят, — мягко, но упруго парировал Дмитрий. — Здесь другая экосистема. Надо влиться. Словом, взглядом, очередью. Улыбнулся — уже местный. Пожал плечами — уже свой.

— Улыбнёшься не тому — уже сидишь, — повела бровью Марина.

Радио аккуратно подбавило громкость, как зритель, присевший поближе к сцене. Дмитрий щёлкнул регулятор и убавил.

— Ты слишком серьёзная, — сказал он, не оборачиваясь. — Здесь всё держится на полутоновом соглашении: я тебе чай — ты мне бумажку; я тебе анекдот — ты мне взглядом покажешь нужную дверь.

— А потом мы тебе передачку, — сказала Марина, подсунув блокнот под локоть. — И ты нам открытку с пальмой.

— Это не отпуск, Мариночка, — Дмитрий улыбнулся, замер на секунду и, решившись, добавил. — Это выживание.

— Выживание — это когда ты перестаёшь быть главным героем своей шутки, — сухо ответила она.

«И перестаёшь доказывать мне, что мир — твоя сцена», — добавила мысленно.

Он обернулся, опёрся о подоконник.

— Послушай, — голос его стал ниже и спокойнее. — Мы в чужой эпохе. Здесь или хлопаешь глазами, или хлопаешь дверьми. Я умею хлопать глазами так, что двери открываются сами.

— А я умею делать так, чтобы в эти двери потом не влетел протокол, — Марина подалась вперёд. — Нам нужен порядок. Чёткие шаги. Список вопросов в архиве. Кто принимал накладные, кто подписывал, кто видел Виктора ночью. Без импровизаций.

— Без импровизаций сцена провисает, — не выдержал он. — Да у меня язык — пропуск.

— Твой язык — бомба замедленного действия, — отрезала Марина. — И никто не знает, куда летят осколки.

С улицы донёсся визг тормозов и чей-то крик: «Чей «Жигуль» на месте для начуча?!» Дмитрий взглянул в окно и вдруг улыбнулся по-настоящему, коротко и немного виновато.

— Помнишь, как мы в десятом классе убежали на танцы? — сказал он. — Там тоже всё было по плану: до десяти вернуться, не танцевать с семиклассницами, не пить клюквенный морс из одной кружки. Мы нарушили всё. И…

— И я потом тебя два дня не видела, — сухо подхватила Марина. — Отличный пример в пользу дисциплины.

Он шагнул к столу, ладонью на мгновение тронул её блокнот.

— Я знаю, ты боишься, — тихо сказал он. — Я тоже.

«Если я снова её подведу, мы так и останемся здесь — и не из-за телевизора», — пронеслось у него, как не к месту вспыхнувший титр.

— Но нам нужно взять у эпохи, что она даёт. Она даёт улыбки и страх. Я возьму улыбки. Ты — страх. И вместе это будет осторожность, а не паралич.

Марина подняла глаза медленно, как если б поднимала тяжёлую крышку сейфа. Взгляд у неё был упрямый и усталый.

— Я не против улыбок, — выдохнула она. — Я против шапито. Между «быть своим» и «быть клоуном» огромная очередь. И у этой очереди нет талонов.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда давай без шапито. Маленький цирк на одного артиста.

— И без животных, — буркнула Марина. — Особенно без говорящих телевизоров.

Они оба одновременно смотрели на «Рекорд». Тот в ответ невинно молчал, но от корпуса шёл едва ощутимый жар, как от пуговицы, которую только что гладили утюгом.

— Итак, — Марина постучала ногтем по обложке блокнота, собирая мысли, будто их тоже надо поставить в очередь. — В архиве ты молчишь и смотришь на всех так, будто слушаешь радиоспектакль. Я задаю вопросы. Мы просим журналы ночных разгрузок. Сверяем подписи. Фамилии кладовщиков. Вспоминаем Сергея — он шныряет вокруг, значит, придёт и туда.

— Если придёт Сергей, — Дмитрий поднял ладонь, — я случайно споткнусь о его тень и залью её компотом. Все отвлекутся, ты сделаешь копии.

— Копии? — Марина глухо усмехнулась. — На чём, на ковре с оленями? Здесь копию делают глазами и памятью.

— Тогда я отвлекаю дольше, — он улыбнулся. — Скажу ему, что мы проверяем планы по линии… будь она неладна… пятилетней дружбы с трудящимися.

— Идиллия, — кивнула Марина. — А потом ты случайно скажешь «окей», и нас попросят предъявить телеграмму от Брежнева.

— Я скажу «ладно», — примирительно поднял он руки. — И ни одного «круто».

— И ни одного подмигивания, — добавила Марина. — Последний раз твоё подмигивание обошлось нам в пропуск, который я сушила на батарее, как бельё.

— Считай, что глаз у меня теперь один, и тот стеклянный, — вздохнул Дмитрий.

Она не удержалась и улыбнулась краешком губ — коротко, как укол швейной иголки, которая всё-таки попала в петлю.

— Ладно, — сказала Марина, закрывая блокнот. — Пойдём по твоему. На полшага. Я буду невидимкой, ты — тенью. Но тень — это тоже отсутствие света, понял?

— Понял, — оживился он. — Тень — это когда харизма выключена на эконом-режим.

— На режим «лампочка перегорела», — уточнила она.

Радио в этот момент как назло бодро продекламировало: «Трудящиеся столицы дружно встречают новые производственные победы!». Голос диктора упал в комнату, как лишняя наволочка на табурет.

— Вот, — Марина показала на приёмник. — Их светлое будущее, а нам — тень. Выживание в двух словах.

— Трёх, — поправил Дмитрий. — Твоя тень — моя улыбка.

— Не расплывайся, — отрезала она. — Идём.

Он поискал кепку, нашёл на стуле, надел — она тут же сползла на брови.

— Смотри, — сказал он, приподнимая козырёк, — если совсем честно… я иногда шучу, потому что так не так страшно.

Марина на секунду задержала взгляд. В её глазах мелькнуло что-то мягкое, как тёплая варежка в кармане детской куртки.

«Он прячется за смешное, а я — за пункты плана. Просто разные пальто», — подумала она.

— Шути тише, — сказала она уже ровнее. — И держи меня за руку, если станет совсем страшно. Но не в архиве. В архиве держи себя.

— Договорились, — коротко ответил Дмитрий.

Он потянулся за авоськой, где лежала коробка с вещдоками, и аккуратно проверил, на месте ли оторванный лоскут ткани. Марина смотрела, как он делает это осторожно, и неожиданно почувствовала, как раздражение слегка сползает, будто и у него была своя дисциплина — невидимая, но упрямая.

— Ещё одно, — сказала она, уже у двери. — Если вдруг нас остановит Сергей…

— Я улыбнусь на четверть ватта, — быстро вставил он.

— Ты скажешь, что мы ищем домоуправа для разговора о санитарных нормах. Никто не любит санитарные нормы. Все сразу бегут.

— Гений, — кивнул Дмитрий. — Это смешнее любого анекдота.

— Это не анекдот, — поправила Марина. — Это план.

Он открыл дверь. Из коридора потянуло капустой и варёными батареями, и радио стало звучать как будто из чемодана. Дмитрий пропустил Марину вперёд, поймал себя на том, что сделал это не для конспирации, а потому что так было правильно когда-то, до всех их смешных и несмешных войн.

— Погоди, — сказала Марина у порога, и он остановился. — Если мы выберемся, и телевизор нас выплюнет обратно…

— Да? — Он наклонился.

— Я не хочу возвращаться к ссоре, — тихо закончила она. — Хочу возвращаться домой.

Он кивнул без улыбки — просто кивнул, как кивают перед тем, как взять что-то тяжёлое с обеих концов.

— Возвращаемся домой, — сказал он. — Но сначала — в архив.

Они вышли в коридор. «Рекорд» тихо щёлкнул в углу, словно подтвердил услышанное, и снова стих. Марина невольно дёрнула плечом, но тут же распрямилась: блокнот в сумке, платок поправлен, план в голове. Дмитрий шагал рядом, и его шаг — на полтона мягче — впервые за эти дни попадал в её ритм.

— Идём невидимками, — напомнила Марина.

— Тени, — поправил он автоматически и тут же кашлянул. — Тс-с.

Они двинулись по лестнице, и «Песня о Москве», уже едва слышная из комнаты, догнала их последней строчкой, как открытка без обратного адреса.

Марина подумала: «Пусть будущее им светлое. А наше пусть будет простое».

Дмитрий подумал: «Если сегодня не накосячу, она улыбнётся не краешком, а целиком».

А на ковре с оленями солнце, как послушный сторож, осталось дожидаться их возвращения — с копиями из архива, с ещё одной победой маленькой дисциплины над большим цирком и с надеждой, которую не объявляли по радио.