Радио «ВЭФ» шипело, как кастрюля с недоваренной гречкой, и бодро докладывало о трудовых победах, хотя в комнате побеждать было нечему — разве что запах нафталина, который прочно занимал позиции в каждом углу. Солнечный луч, пробившись сквозь окно, упал на ковёр с оленями, где олень выглядел так, будто уже десятый год слушает эту же сводку. Марина подтянула платок, чтобы не съезжал, и подалась к «Рекорду» — корпус тёплый, пыльный, с едва заметными царапинами, будто кто-то водил ногтем, оставляя секретный алфавит.

«Если это часть механизма, он должен иметь люфт. Любой ящик с сюрпризом имеет люфт», — спокойно отметила она, как отмечают в ведомости выданные талоны.

Дмитрий переминался рядом, проверяя — то ли галстук, то ли нервную систему. Он выглядел так, будто сейчас даст интервью самому себе о блестящих перспективах и безотлагательных мерах.

— Ну? — Спросил он, наклонившись и поскребя указательным пальцем по лаку. — Этот пациент ещё дышит?

— Не пациент, а вещдок, — буркнула Марина, ощупывая заднюю стенку телевизора. — И не дышит, а жужжит. Слишком уверенно, как для выключенного.

Дмитрий прислушался, прижал ладонь, тут же отдёрнул.

— Горячо. Значит, живой. — Он усмехнулся. — Люблю горячие следы.

— Ты любишь сгоряча, — отрезала Марина. Она провела пальцами по вентиляционной решётке, и оттуда на ладонь высыпался фирменный советский набор: шерсть, пыль, пара крошек неизвестного происхождения и забытая муха, которая, судя по виду, родилась при Хрущёве. — Отвертка есть?

— Есть я, — заявил Дмитрий, ободряюще постучав по корпусу костяшками.

— Тогда ты — широкая отвёртка с лишним голосом, — сказала Марина и полезла в коробку с вещдоками. Она нашла узкий ножичек, которым вчера открывали банки. — Держи верх, чтобы не треснул. И не комментируй.

Он послушно обхватил верхнюю грань, чувствуя, как дурацкая кепка норовит упасть ему на глаза.

«Если сейчас посыплются пружины, я скажу, что так и задумано», — предупредил он внутренне свой же голос.

Марина ловко поддела край решётки — щёлк, щёлк — и пластик пошёл уступчиво. Из нутра «Рекорда» пахнуло тёплой пылью, и что-то мелкое стукнулось о пол — винтик покатился под стол, как непрошеная мысль.

— Не шевелись, — произнесла она, вытягивая решётку. — Здесь явно ковырялись. Смотри на эти следы.

— Следы чего? — Дмитрий опустился на корточки, заглянул внутрь и увидел аккуратно подложенный кусочек пенопласта — как подушечку под кольцо.

— Следы рук, — ответила Марина. — Не наших. И не мастера из мастерской. Слишком чисто и слишком продуманно.

— То есть не я, — обрадовался он.

— Это ты сказал, — отмахнулась Марина. Она просунула пальцы глубже и нарвалась на что-то гладкое. — Есть контакт.

— Что у нас? — Дмитрий потянулся ближе, пахнул одеколоном «Шипр», и Марина передёрнула плечом.

— Не «что», а «сколько». — Она вытянула на свет кассету: чёрный пластик, наклейка «МК-60 «Свема», а сверху куцым зелёным «Boney M». Буква «B» получилась у автора особенно уверенной, почти каллиграфической. — Поздравляю, — сказала она сухо. — Наш «Рекорд» — фонограмма эпохи.

— Да ладно, — вдохновился Дмитрий. — Это же билет к славе!

— Это контрабанда, — поправила Марина, уже нащупывая внутри вторую. — А контрабанда — это протокол. И посадка. И баба Нюра, которая скажет, что ничего не знает.

— Баба Нюра уже сказала бы, что это её племянник из ГДР прислал, — захихикал Дмитрий, но тут же осёкся под её взглядом.

Вторая кассета вышла послушно — на белой бумажной наклейке было выведено «Boney M — Nightflight», а внизу карандашом — «ВИ». Марина замерла.

«ВИ… Виктор Иванович? Слишком очевидно, слишком жирно. Или просто чей-то Витя из соседнего подъезда?», — мелькнуло у неё, как тень в глазной щёлке.

— ВИ, — прочитал Дмитрий вслух, и в голосе его послышался зуд победы. — Можно аплодисменты?

— Руки убери, — тихо сказала Марина и аккуратно смахнула пыль с букв, как с фамилии в чужой ведомости. — Это пока гипотеза, а не приговор.

— Но очень красивая гипотеза, — не сдавался он. — «ВИ» — и всё складывается. Наш завмаг — эстет и меломан с ночной тягой к ящикам.

— Красивые гипотезы на свете коротко живут, — Марина вздохнула и полезла ещё раз в нутро телевизора. — Нужны факты. Как минимум — прослушать. Может, там не «ра-ра-Ра-спутин», а шёпот про накладные.

Дмитрий расплылся в героя.

— Я готов слушать всё, что шепчет контрабанда. Прямо сейчас врываемся к Виктору и спрашиваем, как ему нравится диско под статью УК.

— Нет, — Марина резко подняла голову. — Без доказательств ты всё испортишь.

Он поднял ладони, будто сдавался.

— Хорошо. Тогда магнитофон. Где мы его достанем?

— В музейном фонде, — хмыкнула Марина. — Или у соседей. Или у Веры из ЖЭКа, у неё вон и чернила были свежие.

— У Веры мы достанем глаза, — возразил Дмитрий. — Но насчёт магнитофона… у дяди на третьем этаже, кажется, «Юпитер» валялся, когда я в прошлый раз искал швабру без рукоятки.

— Отлично, — Марина закрыла решётку и прижала её ладонью, как крышку на кастрюле. — Пойдёшь — возьмёшь. Только без улыбок на полрайона и без «круто».

— Я скажу «элегантно», — кивнул он. — Как в газетной передовице.

— Скажешь «электрофон». И ещё — на всякий случай. — Марина ловко оторвала полоску от старой газеты, намотала её на кассеты и подписала: «1. Boney M зелёная, 2. Boney M белая (ВИ)». — Чтоб если нас обыщут, они хотя бы увидели, что мы системные.

— Если нас обыщут, — Дмитрий наклонился, — я расскажу им душещипательную историю про культурный досуг молодой семейной пары.

— Не надо никому рассказывать про семейную пару, — устало сказала Марина. — Про семейную пару телевизор уже рассказал.

Они оба машинально перевели взгляд на «Рекорд». Тот стоял молчаливо и невинно, но тёплый воздух от него шёл, как от дыхания. Дмитрий сделал вид, что чешет висок, и чуть согнулся к экрану.

— Дружище, — пробормотал он, — не начинай без приглашения.

— С телевизорами не разговаривают, — отметила Марина.

— Это он с нами разговаривает, — сказал Дмитрий. — Я — просто вежлив.

— Будь вежлив с дверями, — фыркнула Марина. — Принеси магнитофон.

— Слушаюсь, командир невидимого фронта, — козырнул он слишком театрально и сразу спрятал руку. — Пойду найду дядю с «Юпитером».

— Только ни слова про архив, — напомнила Марина. — И про кассеты. Скажешь — нужна проверка сети. Или что ты хочешь послушать Пугачёву для укрепления идеологии.

— Они подумают, что я шучу, — усмехнулся Дмитрий.

— В том-то и дело — для разнообразия скажи правду, — отрезала она.

Он вышел в коридор, и дверь мягко чиркнула об косяк. Марина осталась наедине с «Рекордом» и «ВЭФом». Радио бодро докладывало о социалистическом соревновании, словно намекало: «Догоняй и перегоняй», — и Марина чуть было не ответила: «Да, бегу, бегу, только по минному полю». «Странно, — подумала она, перекладывая кассеты с ладони на ладонь, — я ненавижу эту эпоху за очередь и нафталин, а благодарна ей за то, что она не торопится. В ней можно подумать… если милиционер не возле двери».

Она перепроверила: замок на коробке с вещдоками щёлкнул надёжно, лоскут ткани лежал под кассетами. В блокноте вывела: «Кассеты — контрабанда? ВИ — кто? Связь с Виктором: вероятно. Проверка через прослушивание. Место: чужой магнитофон. Риск: высокий». И поставила точку так твёрдо, что ручка скрипнула.

«Ещё бы — музыкой запишешься, а выйдет по статье», — горько усмехнулась она про себя.

Дверь вновь скрипнула, и Дмитрий вернулся схваченный, будто пойманный за хорошим делом. В руках — невзрачный «Юпитер-202» с облезлой ручкой и запахом чужого стеллажа.

— Украден? — Подняла бровь Марина.

— Выпросен, — поправил он. — У дяди Коли на третьем. Сказал, что для проверки сети и воспитания вкуса. Он обрадовался и сунул мне ещё запасную кассету «Голоса друзей». Я отказался.

— Чудо, — вздохнула Марина. — Поставь сюда. И помни: если сейчас заиграет «Распутин», ты не танцуешь.

— Я только в такт моргну, — заверил Дмитрий и опустил магнитофон на стол. Его шнур был как судьба — короткий и не дотягивался до ближайшей розетки. — Мм.

— Я принесла удлинитель от радиоточки, — Марина уже тянула из-под стола коричневый провод с шрамами от прошлого века. — Держи.

— Ты как всегда, — восхитился Дмитрий. — Пункт «удлинитель» у тебя, наверное, был прописан ещё в ЗАГСе.

— Там был пункт «молчать, когда не спрашивают», — сухо отозвалась Марина, но уголок губ дрогнул.

Магнитофон зажужжал, как сантехник в подвале, лампочка «Сеть» загорелась добросовестным рыжим светом. Дмитрий подул на приёмник кассеты для важности и с церемонией опустил внутрь «Boney M зелёная».

— Па-а-ехали, — сказал он с интонацией диктора.

— Только не громко, — прошептала Марина. — Стены тоньше, чем у твоего терпения.

Головка коснулась ленты, и в динамиках сначала прошумела пыль — мягкая, как ватная тучка. Потом вместо ожидаемого диско раздался шёпот: прыгающий, с паузами, будто кто-то читал по бумажке в шкафу.

— Тише! — Одновременно прошептали они и переглянулись.

— …два ящика — на дачу, — сказал мужской голос. — Под подпись В.И. — пауза, шорох, щелчок выключателя. — Накладную я возьму на себя. К вечеру.

У Марининой руки поехала ручка на бумаге, оставив росчерк. Дмитрий замер, и улыбка сбежала, как кошка с подоконника.

— Ещё, — сипло сказал он.

Лента продралась дальше.

— …три кефира — для отчётности, — снова мужской голос, тот же, но уже покороче фраза, словно нервничал. — Остальное, как договаривались. Л. — шёпот утонул в тихом хихиканье женским голосом — чужим, не Лидыным, моложе и звонче. — Не болтай.

Марина на ощупь нашла в блокноте место и коротко записала: «Да-ча. В.И. Накладная «на себя». Л. — кто?».

— Пауза, — сказал Дмитрий и нажал «Стоп». Сердце билось так, что казалось, сейчас отстучит азбукой Морзе фразу «Я же говорил». Но он сдержался. — Либо Виктор диктует сам себе, либо кто-то дирижирует чужой росписью.

— Или это не В.И., а В.И., — холодно бросила Марина. — Васька Иванов, Викентий Ильич, вариантов — на четыре страницы. Мы слышим фамилии, но не видим лиц.

— Лица увидим ночью, — уверенно сказал Дмитрий. — Но сначала — всё прослушать. До конца.

Они прогнали плёнку от корки до корки, и между редкими кусками реальной «Boney M» — кто-то смешал диско с шёпотом для маскировки — всплывали обрывки: «срыть ярлык… по списку на утро… лишние ящики под морковь…». Однажды звякнули ключи, и оба одновременно посмотрели на стол, где лежал Толиков ключ «Лето-79», как обида на вчера.

— Связи, — прошептала Марина. — Ключ. Ночная дача. Лида хихикала не зря — женщина в записи тоже хихикает. Но не она.

— Значит, у Виктора целый хор, — подытожил Дмитрий. — И мы сейчас — единственные зрители на репетиции.

Марина выключила магнитофон и прикрыла кассету ладонью, будто боялась, что слова выскочат наружу. В комнате стало тихо — даже «ВЭФ» решил закрыть рот, или ему попался правильный провод.

— Итак, — сказала она, и голос у неё был необычно мягким, как будто на нём лежала вата из той же телевизионной пыли. — У нас есть звук. Нет лиц. Мы идём в архив, берём журналы разгрузок за ночи, сверяем подписи на накладных с буквой «В». Ищем Л. И — тише воды.

— А ночью… — Дмитрий сдержал нетерпение, но глаза упрямо блеснули. — Засада. Я знаю, ты скажешь «рано», но это как из ружья — когда дичь на подходе, ты не идёшь пить чай.

— Мы пойдём пить чай у бабы Нюры, — сухо резюмировала Марина. — Потому что между «дичь на подходе» и «пуля в спину» есть маленькая пропасть под названием «милиционер Сергей».

Он кивнул, признавая голоса реальности.

— Хорошо, — сказал Дмитрий. — Сегодня — архив. И ещё одно: если Лида не одна, на витрине появится новая ткань. Ты же взяла образец?

— В коробке, — Марина кивнула на стол. — Сравним с тем, что увидим у Виктора — и в его даче, если доберёмся.

— Доберёмся, — пообещал Дмитрий так, будто уже держал дверь той дачи за ручку.

— Сначала — держи язык, — напомнила Марина и быстро, уверенно замотала кассеты в старую газету, перевязала бечёвкой, как печенье на вынос. — А ещё — улыбайся исключительно по талонам. Один сегодня уже израсходовал, — она глянула на него поверх платка.

— Буду экономить, — вздохнул он. — Учту требования пятилетки.

— Тебе бы план на неделю освоить, — отрезала она, но в глазах впервые за утро не было холода.

Они спрятали «Юпитер» под кровать, кассеты — в коробку, лист с записями — в блокнот. «Рекорд» стоял тихий, как библиотечный сторож, но от него всё ещё шло тепло — и это тепло почему-то успокаивало. Марина провела пальцами по верхней кромке корпуса — не нежно, а как бухгалтер по строчке с правильной суммой.

— Спасибо, старик, — в полголоса сказала она телевизору.

— А я думал, нельзя разговаривать с техникой, — удивился Дмитрий.

— Нельзя, — кивнула она. — Но он всё равно слышит.

— И показывает, — добавил Дмитрий. — Надеюсь, не нас в протоколе.

— Тогда не давай ему повода, — сказала Марина и поднялась. — Архив ждёт. И, похоже, у нас появился первый настоящий ключ.

— Не только ключ, — сдержанно улыбнулся Дмитрий. — У нас появилась мелодия дела. А я умею по мелодии находить финал.

— Найдёшь — будем танцевать, — уступила Марина. — В тени и без свидетелей.

— Договорились, — сказал он.

Они переглянулись — коротко, без обещаний и без анекдотов. И вышли из комнаты, где «Рекорд» остался дышать тёплой пылью и хранить в себе ещё пару винтиков чужого лета семьдесят девятого, которое внезапно стало их единственным настоящим временем.

Дверь хлопнула так, что со стены чуть не спрыгнул олень с ковра. В комнату, заполнив собой всё пространство между шкафом и «Рекордом», ввалился милиционер Сергей — серый китель с красными погонами, кожаный ремень, блокнот в руке и взгляд, которым обычно проверяют карманы у школьников после уроков.

Марина, стоявшая у стола, мгновенно присела, будто ищет упавшую ложку, и резким движением загнала кассеты «Boney M» под стол, прижимая их коленом. Платок сполз на плечо, но она даже не подумала поправить.

«Если он сейчас наклонится — мы пропали», — мелькнуло в голове, а пальцы автоматически сложились в замок, как на фото для отдела кадров.

Дмитрий, у окна, притянул кепку к затылку, чтобы не сползла, и расправил плечи так, будто собирался встретить Сергея не как подозреваемого, а как старого знакомого на торжественном открытии овощебазы.

— Савельевы? — Голос Сергея был таким, каким в сельпо объявляют: «Хлеба нет». — У меня к вам вопрос.

— Слушаем, — Дмитрий кивнул, стараясь придать лицу оттенок профессиональной скуки. — Какой у нас повод для визита в столь… солнечный день?

— Повод? — Сергей скосил глаза на магнитолу «Романтика» на столе. — Вот он. И импортные кассеты, говорят, у вас тут крутятся.

Марина, не поднимая глаз, быстро шепнула в сторону:

— Твой флирт нас выдал, он найдёт кассеты!

— Спокойно, — тихо ответил Дмитрий, — я всё улажу.

— Это спекуляция, — рубанул Сергей. — Показывайте документы.

— Документы на что? — Дмитрий слегка развёл руками, как учитель, объясняющий очевидное. — Мы чиним магнитолу, товарищ. Это ж не «чёрный рынок», а техническое обслуживание.

— Магнитолу? — Сергей подозрительно шагнул ближе, глядя то на «Романтику», то на «Рекорд» в углу. — А музыка откуда?

— Музыка? — Дмитрий чуть ухмыльнулся. — Бери выше — радиолюбительство. Записываю тестовые сигналы, чтобы проверить приёмник.

— Какие ещё сигналы? — Прищурился Сергей.

— Код Морзе, — бодро отрапортовал Дмитрий. — Три точки — три тире. Очень круто… то есть, увлекательно.

Сергей поднял бровь.

— «Круто»? Это у вас что, новый сленг в следственном комитете?

Марина молча накрыла ладонью колено, под которым лежали кассеты, и, глядя в пол, тихо вставила:

— Мы вообще-то хотели бабе Нюре починить магнитолу, чтобы она могла слушать новости.

— Без спекуляций, — добавил Дмитрий и попытался улыбнуться.

Сергей обвёл взглядом комнату: телевизор, ковёр, окно, под которым маячил двор с «Жигулями». Потом вернулся глазами к магнитоле, что-то черкнул в блокноте и, к удивлению Марины, сказал:

— Ладно. Проверяйте свою «Романтику». Но если увижу «импорт» — протокол и обыск.

Он развернулся, и сапоги его скрипнули по линолеуму так громко, что Марина едва не вздрогнула. Дверь хлопнула — на этот раз олень остался на месте.

Марина резко выдохнула, отодвинула стул и вытащила кассеты из-под стола.

— Твоя импровизация нас чуть не угробила!

— Зато сработала, — Дмитрий пожал плечами, поправляя кепку. — А это значит, что мы всё ещё в игре.

— В игре, где следующий ход — тюрьма, — процедила Марина, но кассеты аккуратно сложила в коробку, как драгоценности.

Дмитрий улыбнулся уже искренне.

— Значит, будем играть аккуратно.

И в комнате снова стало тихо, только запах нафталина упорно держал оборону, как старый сторож у ворот.

Пыльные лучи солнца прорезали склад, словно ножи, в которых застревали хлопья капустной пыли. Овощебаза гудела: ящики стучали о бетон, рабочие бранились, толкая тележки, а «ЗИЛ-130» у входа подрагивал, выпуская бензиновый пар. Запах сырости спорил с квашеной капустой и упрямо побеждал.

Марина и Дмитрий укрылись за штабелем ящиков, где мел застревал в трещинах досок, а на боках виднелись жирные клейма «ГОСТ». Марина прижала к себе авоську с шуршащими кассетами, чувствуя, как страх стягивает живот.

«Если чихну — выдаст не Сергей, а капуста», — мелькнула мысль.

Дмитрий, лёжа рядом, поправил кепку и выглянул в щель между ящиками. Виктор выделялся сразу: серая двубортная тройка, лакированные ботинки, папка под мышкой и нервный жест, будто он полировал воздух. «Идёт как начальник, смотрит как вор», — отметил Дмитрий.

— Папка, — шепнула Марина. — Если там накладные, мне бы их и линейку.

— Линейкой его не возьмёшь, — тихо ответил Дмитрий. — А словом — можно.

— Не лезь, — Марина уставилась в щель, заметив, как Виктор замер у клетки с замком. — Где-то у него ключ.

— Один ключ у меня был, — хмыкнул Дмитрий. — Но его унесла картошка и твой взгляд.

— Молчи.

Виктор оглянулся, коснулся воротника — жест усталого дирижёра пустых полок — и достал из кармана связку ключей. Металл звякнул сухо. На длинном ключе блеснула алюминиевая бирка: «Лето-79».

— Видел? — Марина чуть не ткнула его локтём.

— Видел, — шепнул Дмитрий, и в голосе мелькнула радость охотника. — Наш беглец Толик носил такой же.

— Значит, клеток две, — подвела итог Марина. — Одна для мяса, другая для совести. Обе пустые.

Виктор пометил ящик мелом, кивнул водителю «ЗИЛа». Тот вытащил из кабины коробку, перевязанную бечёвкой, бухнул её на пол и отступил, словно боялся заразиться дефицитом. Виктор раскрыл папку, сунул внутрь листок, будто скармливал бумаге бумагу.

— Прячет бумагу в ящик, — шепнула Марина, нащупывая карандаш. — Видел?

— Бумагу — в ящик, ящик — в «ЗИЛ», «ЗИЛ» — на дачу, — Дмитрий усмехнулся. — Математика изобилия.

— Это не изобилие, это фокус, — отрезала Марина. — А мы в партере.

Рядом маячил грузчик с бледным лицом, сигаретой «Беломор» за ухом. Он держал ящик одной рукой, второй прикрывая щель в досках — укромное место для того, кто привык прятать.

— Ещё один нервный, — шепнул Дмитрий. — У Виктора нервами платят.

— Ему платят списаниями, — возразила Марина. — И ночными визитами.

Виктор открыл клетку. Хриплый клац — и дверца поддалась. Он задвинул два ящика с клеймом «Мясо». Они легли слишком легко. Дмитрий почти слышал пустоту — как звон пустой бутылки.

— Пустые, — шепнули они с Мариной одновременно, удивившись синхронности.

— Перегружает пустоту пустотой, — едко добавила Марина. — А потом делает из неё дефицит.

— И дачу, — подхватил Дмитрий. — Импортную.

Кладовщица крикнула:

— Виктор Иваныч, подписи за вчера где?

— В папке, — бросил он, не оборачиваясь. — Не мешай.

— Работать — это списывать, — не удержалась Марина.

— Тш-ш, — Дмитрий перевёл взгляд на плакат «Береги социалистическую собственность!». — Смотри, как бережёт.

Виктор запер клетку, шепнул что-то водителю. Тот кивнул, передвинул коробку к борту. Голубь над головой сорвал паутину, и нитка упала Виктору на плечо. Он смахнул её, будто вину.

— Сейчас или никогда, — зашептал Дмитрий, готовясь встать. — Пойду, спрошу в лоб: кто вы ночью без свидетелей и куда везёте «лишние» ящики?

— Сядь, — приказала Марина так, что капуста, казалось, притихла. — Без кассет мы никто. Надо понять, что на них.

— На них «Boney M», — попытался шутить Дмитрий. — Или не только.

— Может, запись с дачи, — Марина записала: «Клетка — пусто. Ключ «Лето-79». Коробка с бумагой — в «ЗИЛ». Ночью — наблюдение». — А если переговоры?

— Или «Daddy Cool», — хмыкнул он.

— Тогда споёшь припев Сергею в отделении, — отрезала она.

Дмитрий вздохнул. Он любил идти напролом, но «прямо» упиралось в замок и глаза Марины, где твёрдость крошилась о тревогу. «Она права. Прыгну — сорвусь. Жду — увижу, как он оступится», — подумал он.

— Ладно, — кивнул он. — Ищем магнитолу. Потом — ночное наблюдение.

— Наконец-то, — выдохнула Марина, разжимая пальцы на авоське. — У водителей есть переносные. Или в конторке у сторожа.

— У сторожа кипяток и шахматы, — усмехнулся Дмитрий. — Найдём «Весну».

— Или «Юпитер», — подхватила Марина. — Лишь бы головка не замята.

— Головка цела, — отозвался он и осёкся. — Я про магнитофон.

— Поняла, — она скосила взгляд. — Ты скучаешь по проигрывателю.

— По детям, — честно сказал он. Оба на миг увидели тёмный экран «Рекорда».

Виктор снова наклонился к ящику, сунул под доску свёрток, перехваченный бечёвкой. Двигался ловко, беззвучно, как человек, забывший честный шум.

— Видела? — Дмитрий приник к щели.

— Видела, — карандаш Марины дрогнул. — Опечатал пустоту.

— И предъявит как «поступление». Или «убыль».

— Слова разные, смысл один: дефицит.

Виктор обменялся с водителем рукопожатием — коротким, как пересчёт купюр. «ЗИЛ» фыркнул и пополз к воротам.

— Надо понять маршрут, — шепнул Дмитрий.

— Ночью, — ответила Марина. — Сейчас — магнитола. Если на кассетах списки или переговоры…

— Или адрес дачи, — подхватил он. — Тогда ночью — по координатам.

— Тс-с, — Марина сжала его рукав. Кладовщица подошла к клетке, глянула на замок, хмыкнула и записала два слова, не проверяя содержимое.

— Вот так строится будущее, — шепнул Дмитрий. — На доверии к пустоте.

— На актах сверки, — мрачно поправила Марина, усмехнувшись.

— Пошли, — Дмитрий поднялся на колени. — У сторожа видел «Весну».

— Если он включит нас на весь склад, — Марина сжала авоську, — будешь танцевать «Rasputin» перед Сергеем.

— Тогда вдвоём, — хмыкнул он. — В паре нас не брали ещё ни одни стены.

Они поползли вдоль стеллажей, сдерживая дыхание. Дмитрий прикрыл Марину, когда луч света бликнул в окне.

«Перехитрить свет проще, чем себя», — подумал он.

У сторожки пахло табаком «Прима» и мокрой фанерой. На подоконнике стояла «Весна», видавшая очереди и утренники. Провод свисал, как хвост старой кошки.

— Есть, — шепнул Дмитрий. — Нужен шнур или ключ от будки.

— Или блат, — отрезала Марина. — Бабы Нюры нет, используй шарм.

— Шарм кончился на кассах, — ухмыльнулся он. — Ладно, я — шум, ты — тень.

— Ты — шум, это точно, — пробормотала она.

Дмитрий окликнул сторожа — сухонького деда в ватнике, чистившего булку ножом.

— Товарищ, — начал Дмитрий, — проверяем приёмник. Передача идёт, а приём слабый. Можно «Весну» на десять минут? Вам — чай из термоса.

— Кто такие? — Сторож сузил глаза.

— Инженер, — улыбнулся Дмитрий. — И помощник.

— Помощник — я, — вступила Марина. — Проверяем трансляцию для красного уголка.

Сторож пожал плечами, кивнул на «Весну».

— Не у тачек. Пыль убьёте.

— Обережём, — Дмитрий встретился взглядом с Мариной. Они — команда.

Вернувшись в угол, Марина вставила кассету, будто держала гранату.

«Доказательства — домой. Пустота — в подполье», — подумала она.

— Готова? — Спросил Дмитрий.

— Никогда, — честно ответила она и защёлкнула кассету. — Но нужно.

Он нажал кнопку. Пружины зевнули, лента зашипела, и вместо «Boney M» раздался глухой голос, записанный в комнате с занавешенным окном.

— Тише, — шепнул Дмитрий, склоняясь к динамику.

— Перемотай, — велела Марина, подняв карандаш.

За стеной крикнули: «Не роняй морковь!» «ЗИЛ» трухнул и затих. На ленте послышались шаги, щёлкнул замок, и голос сказал: «Виктор Иваныч, на даче всё готово. Вечером — партия. Остальное по накладной, которую ты сам себе выпишешь».

Марина закрыла глаза.

«Есть».

Дмитрий не улыбнулся — рано. Но в глазах загорелось злое удовлетворение.

— Теперь — в точку, — сказал он.

— Ночью, — кивнула Марина. — Без анекдотов.

— Ночью, — согласился он. — Без лекций.

Они переглянулись, улыбнувшись скупой улыбкой людей, нашедших нитку. Склад ожил, плакат «Береги социалистическую собственность!» ухмыльнулся в ответ.

— Возвращаем «Весну», — шепнула Марина. — Мы и так на виду.

— Ещё минуту, — Дмитрий коснулся кассеты, как талисмана. — На удачу.

— На план, — поправила она, пряча ленту в авоську.

Виктор щёлкнул ключом «Лето-79». Звук лёг на память, как закладка в книге, к которой вернутся ночью.