Радиоприёмник «ВЭФ» бормотал, будто недовольный пенсионер в очереди:

– …по итогам первого полугодия производство ватных одеял в Татарской ССР увеличено на семь процентов…

Запах нафталина и варёного компота смешался с влажной нотой кильки, оставшейся с ужина, и навис над съёмной комнатой плотным советским облаком. Ковёр с оленями висел на стене, как немой свидетель бытового заговора. Марина сидела за столом, перебирая кассеты и документы, словно участковый бухгалтер, пытающийся найти смысл в хаосе.

– Ты бы хоть кепку снял, – пробурчала она, не поднимая глаз. – А то от тебя уже пахнет хроникой.

– Лучше хроникой, чем твоим начёсом. Он сегодня похож на археологический слой, – отозвался Дмитрий, натягивая галстук, как удавку.

– Зато без шуток про Брежнева, спасибо и на этом.

Дверь скрипнула, и в комнату вплыла баба Нюра с банкой компота в руках. Платок на голове был красно-белым, будто она только что вернулась с демонстрации, а не с кухни.

– Ну, голубчики, налейте себе, а то остынет, – сказала она и хлопнула банку об стол так, будто ставила точку в речи генсека.

Марина взглянула на бабу Нюру с тем же выражением, с каким налоговый инспектор смотрит на неподписанную декларацию.

– Анна Петровна, вы вчера упоминали… базу. Овощную. И завмага. Вы не могли бы… подробнее?

Баба Нюра прыснула смехом, наливая компот в стаканы.

– А то! Там у нас давно чёрт знает что творится. И колбаса исчезает, и магнитофоны. Один раз даже ткань целую фуру спёрли! А всё – Виктор. Завмаг. У него дача такая… знаете… с ковкой. Представляете? В 79-м! Ковка! Это ж как золотые зубы у продавщицы хлеба.

– И вы уверены, что он замешан? – Уточнила Марина, записывая в блокнот. Почерк дрожал, как линия пульса на мониторе.

– Я уверена, что он не святой, – отрезала баба Нюра. – У кого в квартире три магнитофона? И один из них – японский!

– «Японский» – это диагноз, – вставил Дмитрий. – В моём детстве такие были только у богов и у криминала.

– Во-во! – Обрадовалась баба Нюра. – А ещё он жену на курорт отправлял. В Болгарию. Каждый год!

Марина приподняла бровь:

– На зарплату завмага?

– Ну конечно, – фыркнула баба Нюра, – Она у него, знаете, как у лётчика-испытателя. Только в профиль.

Дмитрий тихо прыснул, прикрыв рот рукой.

«Это дело – золотая жила. Или трясина. Или и то и другое».

– А вы говорили, что и телевизоры пропадали? – Марина ткнула пальцем в «Рекорд».

– Так один и есть, с овощебазы! – Бодро отозвалась баба Нюра, как будто сообщала рецепт борща. – Мне его племянник подарил. А он как раз у Виктора грузчиком.

Марина села ровно. Ручка в блокноте застыла.

– Вы уверены?

– Конечно. Он тогда сказал: «Тётя Нюра, вот тебе ящик – за помощь». Я думала, за какую помощь? А потом поняла. Я ведь когда-то… – она понизила голос, – …его с проверкой предупредила.

– Блестяще, – пробормотала Марина. – Мы сидим на вещественном доказательстве. На табуретке. Рядом с килькой.

Дмитрий повернулся к жене:

– Значит, у нас завмаг с тремя магнитофонами, тётка-осведомитель с телевизором из дела и фура ткани, ушедшая в небытие. Хочешь сказать, это всё связано?

– Хочу сказать, если мы докопаемся до истины – возможно, нас выбросит обратно. Или посадят. Пока неясно.

Баба Нюра, допив компот, вытерла губы уголком фартука:

– А вы точно из райцентра? А то больно уж вы… спрашиваете умно.

Марина вздохнула:

– Мы просто… любознательные. Народный контроль.

– Ага, – Дмитрий ухмыльнулся. – С элементами самодеятельности.

Баба Нюра почесала затылок:

– Ну-ну… Смотрите там, не угодите, как Володька с пятого. Тот тоже интересовался. А теперь в санатории закрытого типа. На 10 лет.

Марина встала, блокнот прижала к груди.

– Спасибо, Анна Петровна. Мы вас больше не отвлекаем.

– Да мне что, я ж пенсионерка, – улыбнулась баба Нюра. – Вы если что… аккуратнее с этим делом. Оно как бы… замороженное.

– Как килька, – буркнул Дмитрий.

Когда баба Нюра вышла, прихватив банку с остатками компота, тишина повисла в комнате, как плакат о вреде тунеядства.

Марина повернулась к Дмитрию:

– Завтра – база. Сегодня – план.

– А у меня уже есть. Я штурмую Виктора с обаянием. Ты берёшь кассету и блокнот. Допрос с пристрастием.

– Ты хочешь снова импровизировать?

– Нет. Я хочу быть легендой.

– Тогда хотя бы сними кепку. Легенды не носят шапки, как из передачи «Очевидное — невероятное».

Он снял кепку и с достоинством положил её на телевизор, словно корону на пьедестал.

– Теперь всё серьёзно.

– Тогда молчи и пиши. У нас есть завмаг, дача и килька. Значит, есть шанс.

Радио на столе тихо выдавало Людмилу Зыкину, как будто боялось потревожить утреннюю советскую идиллию:

– …а над Москвою — синие ночи, любимый город в сердце моём…

Запах нафталина, варёного компота и старой фанеры напоминал Марине о бабушкином чулане, где когда-то жили мыши и тайник с советским бельём. Сейчас же она сидела за столом, перед ней – картонная коробка, набитая воспоминаниями и уликами. На коленях лежал блокнот, исчерченный записками так, будто она писала не по делу, а черновик для КГБ.

– И что у нас тут, – пробормотала она, доставая одну из кассет. – Boney M. Как трогательно.

– Ты лучше вслушайся в название, – Дмитрий наклонился над коробкой. – Это же… «Ночной экспресс». Я под неё в седьмом классе первый раз танцевал. С Валей из шестой «Б».

– Информация, без которой я прекрасно жила, – сухо ответила Марина. – Где здесь хоть что-то, связанное с овощебазой?

Дмитрий в этот момент пальцем провёл по корпусу телевизора «Рекорд». Он был тёплым, как будто только что вещал что-то из параллельной реальности.

– Он греется. Хотя отключён, – задумчиво произнёс он. – Может, это не телевизор, а портал?

– Или у него просто коротит от старости, как у тебя с логикой.

Из коробки показалась поддельная квитанция. Марина сразу выпрямилась, словно её подали током:

– А вот это уже интересно. Квитанция на списание мяса. Подпись какая-то… «Киселёв», печать кривая… И причина – «порча вследствие оттепели». Учитывая, что это август, а холодильники у них промышленные…

– Мясо испортилось от… оттепели? – Дмитрий изогнул бровь. – Это как молоко свернулось от марксизма.

– Это подделка, – уверенно сказала Марина. – Мясо списали, а потом оно чудесным образом всплыло на даче у завмага. И, возможно, в твоих школьных котлетах.

– Мои котлеты? – Дмитрий стиснул кулаки. – Так вот откуда у меня это хроническое недоверие к фаршу!

Марина уже записывала в блокнот:

– Вчера баба Нюра упомянула, что телевизор ей «подарили» как благодарность. А теперь у нас квитанция на пропажу мяса. Всё сходится.

– А может, ещё и кассеты – трофейные? – Дмитрий достал следующую: «ABBA». – Представляешь, каково было провожать «Товарный-57» под «Dancing Queen»?

Марина резко обернулась:

– Мы здесь не шутки шутить. Если этот телевизор – вещдок, его след может привести к остальным хищениям. И если мы докопаемся до схемы, возможно…

– …нас шлёпнет назад в 2025, – подхватил он. – Слушай, это же прекрасно! Улики у нас есть, баба Нюра – свидетель, база – эпицентр! Пора брать быка за рога!

– Ты даже собаку из ветклиники не можешь забрать без того, чтобы тебя не укусили.

– Потому что я доверяю животным, – Дмитрий лукаво подмигнул, – а вот людям – после всех этих «оттепелей» – не очень.

– Мы никуда не пойдём, пока я не составлю план. Проверим подпись на квитанции, запишем, что она относится к базе №12. Сверим с теми магнитофонами. Что значит «Проект Хронос»? Это не обычное воровство. Здесь что-то…

– …мистическое! – Воскликнул Дмитрий и щёлкнул пальцами. – Всё сходится: странные кассеты, подозрительно тёплый телевизор, оттепель в августе… Марина, это не просто преступление, это… заговор в трёх актах!

– Это бухгалтерия, – холодно бросила она. – Только с театральным налётом.

Радио перешло на другую волну и внезапно хрипло выдало:

– …завмаг базы №12 представлен к ордену за перевыполнение плана по снабжению трудящихся…

Оба замерли. Дмитрий медленно повернулся к Марине:

– Ну, если это не знак, то я «Космос-3М».

– У тебя мания величия, не путай со знамениями, – она поднялась, отложив блокнот. – Завтра идём на базу. Сегодня – переписываем всё. Мы не можем позволить себе ошибку. И никакой импровизации, ясно?

– Как же без импровизации, если мы живём в 1979 году? Здесь вся страна – один большой джаз.

– Вот и не будь в нём барабанщиком. Стань хотя бы трубачом с нотами.

Он кивнул, не споря, хотя внутри всё дрожало от нетерпения.

«Марина права. Но это мой шанс. Мой “Хронос”. Моя дача с магнитофоном».

Она снова наклонилась над коробкой. Внутри, под пачкой кассет, виднелся ещё один обрывок документа, на котором угадывались буквы «…рон…» и «…секретно».

– Дима. Тут ещё кое-что.

Он подошёл ближе, и на мгновение оба замолчали. Радио зашипело. За окном дети кричали: «Пошёл на базу! Сейчас получишь!», будто режиссёр реальности перешёл на сатиру.

Марина сжала в руках обрывок и тихо сказала:

– Мы вляпались.

– Да. Но зато как интересно.

Склад овощебазы встречал их как родственников на похоронах – прохладно, душно и с лёгким запахом перегноя. В воздухе витал острый дух картошки, бензина и чего-то, что могло быть как капустой, так и преступлением. Марина шла твёрдым шагом, сжимая блокнот как дубинку. Платье цеплялось за ящики, будто пыталось сбежать. Дмитрий шёл рядом, крутя на пальце кепку и щурясь в солнечные пятна, пробивавшиеся сквозь пыльные окна.

– Стой ближе, – прошипела Марина. – И не трогай ничего. Особенно кефир.

– Даже если он смотрит на меня, как шпион НАТО? – шепнул Дмитрий и одёрнул рукав. – Тут всё подозрительно. Даже картошка.

– Это картошка, Дима. Она не может быть соучастником.

– А вдруг может. Особенно в условиях оттепели.

Они остановились у прилавка. За ним стояла Лидия Ивановна, богиня кефира и картофельных метафор, в цветастом платке, напоминающем взрыв на фабрике ситца. В руках у неё была бутылка с кефиром, и она смотрела на них с тем же выражением, с каким смотрят на людей, пришедших без авоськи.

– Вам чего? – Спросила она голосом, в котором слышалась усталость и интерес к драме одновременно.

Дмитрий моментально включил обаяние.

– Такой красивой женщине не положено стоять за прилавком. Вам бы на телевидение, в «Утренняя почта».

Лида фыркнула, но щёки её порозовели.

– Иди ты, артист. У нас тут дефицит, а он – комплименты. Чего надо-то?

– Да вот, – Дмитрий облокотился на прилавок, понизив голос. – Интересуемся, не пропадает ли у вас чего. Ну, там… мясо, ткани, магнитофоны. Чисто академический интерес.

Лида прищурилась:

– Вы из снабжения?

– Мы... – начал Дмитрий, но Марина перебила:

– Мы из... инспекции. Проверка по линии ГОСТа. Проверяем соответствие мясных отчётов действительности.

– ГОСТа? – Переспросила Лида. – А у вас удостоверения есть?

– Удостоверения на проверке в Минторге, – с ледяным спокойствием ответила Марина. – А у вас журнал приёма кефира за третье число где?

Лида, моргнув, полезла под прилавок, а Дмитрий наклонился к Марине:

– Что ты несёшь?

– Спасаю тебя от обвинения в флирте при исполнении. Замолчи и пиши, если не хочешь остаться тут навсегда среди капусты и кефира.

Лида вернулась с потрёпанным журналом и поставила его на прилавок, но останавливаться не собиралась:

– А вы, между прочим, не первые тут. Ещё на прошлой неделе приходил какой-то с галстуком, весь важный. Говорит: «Виктор пусть мясо не трогает, у нас и так план горит». А Виктор что? Улыбнулся, да и пошёл себе. Он у нас всё может достать. Даже кассету с ансамблем «Аракс» достал, представляете?

Марина зафиксировала в блокноте имя: «Виктор – завмаг. Связь с поставками. Особо доверен. Следить». Потом подняла глаза:

– А этот Виктор сейчас где?

– У себя, наверное. Кабинет за складом. Но вы это... поаккуратнее. Он нервный. Как мясо после оттепели.

– Всё, спасибо. Вы очень помогли. Если что, кефир вернём, – кивнула Марина.

– И артистика своего заберите, – Лида усмехнулась, глядя на Дмитрия. – А то тут у нас не театр.

Когда они отошли от прилавка, Марина сжала блокнот:

– Ты хоть заметил, как она на нас уставилась после твоей «Утренней почты»?

– А что? Женщина оценила искренность. Мы взяли зацепку. Виктор – завмаг, у него всё можно достать. Даже кефирное алиби.

– А ещё она нас вычислила за двадцать секунд. Ты ведёшь себя, как в «Следствие ведут Знаешь-Кто». Надо незаметно, аккуратно, с интеллектом.

– Ты хочешь сказать, что моё лицо неинтеллектуально?

– Я хочу сказать, что твоё лицо кричит: «Я не из 1979-го». А твоя манера флиртовать подходит только для школьных утренников.

– Спасибо. Запишу в блокнот по самоуничижению.

Они свернули за угол склада. Где-то позади скрипнула дверь, и медленно, почти лениво, за ними двинулся человек в форме. Милиционер.

Дмитрий ещё не заметил.

– Слушай, – продолжал он. – Если мы сходим к Виктору, аккуратно надавим, используем документы… может, мы и вправду начнём распутывать это.

Марина резко остановилась:

– Мы не «пойдём», мы будем наблюдать. А ты – молчать и не лезть с обаянием. Всё, как я сказала.

– А если он спросит, кто мы?

– Скажи, что ты из Профсоюза. По борьбе с оттепелью в августе.

Позади хрустнула щепка. Милиционер подошёл ближе, остановившись у ящиков. Он внимательно смотрел на пару с блокнотом и слишком чистой одеждой.

– Товарищи, – проговорил он. — А у вас разрешение есть на хождение по складской территории?

Марина медленно обернулась, блокнот спрятан в сумке. Дмитрий поправил кепку.

– Есть, – бодро сказал он. – У нас внутри всё согласовано. По линии… Госплана.

Милиционер прищурился.

– По линии Госплана, говоришь? Ну-ну. Пойдём-ка, товарищи. Разберёмся.

Марина стиснула зубы. Дмитрий широко улыбнулся. А где-то за складом дверь в кабинет Виктора осталась открытой… всего на пару минут. Но этого могло хватить.

– Улыбайся, – прошептала Марина. – И молись, чтобы у него была слабость к юмору. Иначе следующий наш маршрут – по этапу.

– Не переживай, – прошептал Дмитрий. – Я – профсоюзник. Нас только уволить могут. С концами.

Облако сизого дыма от «ЗИЛа» сгустилось, как упрёк тёщи, и медленно поползло к складу. Где-то наверху гудел вентилятор, который не работал, но честно пытался. Внизу между ящиками с грязной картошкой, пахнущей детством, долгами и гнильцой, стояли они — Савельевы. Супружеская пара, попавшая в 1979-й, как студенты на экзамен по марксизму: случайно, с похмелья и без подготовки.

– Ну и где твоя харизма, Штирлиц ты недоделанный? – Прошипела Марина, хватая Дмитрия за рукав и утаскивая его за пирамиду из капусты, которая уже начинала слегка закисать.

– Там, где и всегда, – спокойно ответил он, поправляя кепку. – Спасает нас от безысходности и дефицита информации. У тебя есть блокнот, у меня – шарм. Баланс, Марина. Инь и Янь, как говорится.

– Ты не инь. Ты дыня. Протухшая.

– А ты опять начинаешь. Я, между прочим, вытащил из Лиды имя Виктора. Ты записала?

– Записала, – она встряхнула блокнот, испачканный в земле. – И что дальше? Побежим к нему с улыбкой и кефиром?

– Нет, я подойду по-мужски. С авторитетом. Я следователь.

– Ты турист. И выглядишь, как плакат «Советский человек глазами врага».

– Прекрати. У нас есть зацепка. Виктор. Завмаг. Что-то знает. Нам надо работать вместе.

– Вместе?! – Её голос чуть не сорвался на фальцет. – Ты полчаса назад строил глазки продавщице. Как на корпоративе в Сочи!

– Это был допрос с пристрастием. Метод допроса.

– Метод? Ты это слово слышал только в названиях сериалов! Ты следователь или Дон Жуан в кефирном раю?

– А ты налоговый инспектор или моя бывшая с претензиями?

Она резко отступила на шаг, платье зацепилось за гвоздь в ящике, оборвалось. Кусочек ситца остался на деревяшке, как знамя поражения.

– Ты не умеешь работать в команде. Всё сам, всё с ходу, всё через обаяние.

– А ты не умеешь доверять. Всё с блокнотом, всё по регламенту. Жизнь – не акт сверки!

– Я тебе не бухгалтерия!

– А я тебе не мальчик для битья!

Секунда тишины. Только гул склада, шорох картошки и где-то вдалеке щёлкнуло — милиционер записал что-то в блокнот, стоя у входа, глядя прямо на них. Он был как тень Системы, строгий, с усами, которыми можно было разрезать стекло.

– Он на нас смотрит, – прошептала Марина, мгновенно сменив ярость на холодную тревогу.

– Кто?

– Слева. Серый, красные погоны, лицо как у физрука. С блокнотом.

– Ну и что? – Дмитрий обернулся слишком резко, слишком нагло, слишком современно. – Милиция — это не КГБ.

– Да ты гений конспирации! – Марина схватила его за рукав и потянула глубже в склад, туда, где пахло пылью, старой древесиной и безысходностью. – Из-за тебя нас упекут в изолятор, и всё объяснение сведётся к «оказались здесь случайно, а ещё мы из будущего». Очень убедительно.

– Он просто наблюдает.

– Он делает записи! Как ты не понимаешь? Мы выглядим, как два космонавта на картофельном фронте! Посмотри на себя – у тебя кепка «Адидас», у меня платье из химии и отчаяния. Мы вне контекста!

– Я тебя прошу, не ори. Дыши.

– Я дышу! Вот только дышу я бензином, кефиром и твоей самоуверенностью!

– Марина... – он хотел сказать что-то успокаивающее, но она уже разворачивалась к нему в пол-оборота, глаза горели как две электроспирали.

– Ты хоть помнишь, как ты флиртовал с той лаборанткой в налоговой, когда я была в декрете?

– Это было десять лет назад. И я не флиртовал, я...

– Я видела, как ты ей улыбался! Вот точно так же, как сейчас Лиде! С тем же наклоном головы и этим своим «ух ты».

– У меня просто анатомически голова так наклоняется!

– А у меня анатомически терпения нет!

– Ну так уходи! – Вырвалось у него, и он сразу пожалел.

Но слова уже вылетели.

Марина замерла. Только её платье колыхнулось в проходящем сквозняке. И блокнот в руке чуть дрогнул, испачканный, с мятой страницей, на которой было написано: «Виктор. Завмаг. Касса? Кражи?».

– Ах, вот как, – прошептала она. – Значит, «уходи». Хорошо. Очень по-советски.

– Я не это имел в виду...

– Знаю. Ты редко имеешь в виду то, что говоришь. Ты импровизируешь. Всю жизнь. Со мной, с делами, с будущим.

– Я просто… я хочу всё исправить, Марин. Этот прыжок во времени — шанс. Если мы раскроем дело, может быть…

– …я тебя прощу? – Она горько усмехнулась. – Не строй планы на чужое терпение.

Тень упала на ящики. Они замолчали. Милиционер стоял уже ближе. Суровый, как понедельник. Он медленно положил блокнот в карман и пошёл прочь, будто дал им шанс.

Марина подняла взгляд.

– Всё. Не флирта. Не «методов». Только документы, только факты. Понял?

– Как никогда, – кивнул Дмитрий. – Честное Гостовское.

– И ещё… – она бросила на него взгляд, как финальный аккорд. – Если мы выберемся отсюда… ты пойдёшь в ЗАГС. И я решу, подписывать ли тебе продление срока.

– А что, я под арестом?

– Пока нет. Но ты под наблюдением. Как всё в этой стране.

Тишина на овощебазе наступила внезапно, как утро после Нового года. Рабочие разбрелись на обед, ящики с картошкой остались недвижимыми, как упрямство советской торговли. Где-то за стеной лениво чихнул старый холодильник. В воздухе повис запах сырости, земли и ожидания. Дмитрий и Марина прятались между ящиками, как два безбилетника в вагоне СВ.

Марина, прижав к себе испачканный блокнот, будто он был младенцем, прошептала:

– Смотри, если нас поймают, я скажу, что ты меня похитил. Я – налоговый инспектор, ты – импровизатор с манией величия. Вероятность оправдания – пять процентов.

– Ух ты, – Дмитрий поправил кепку, которая окончательно сдала позиции. – А ведь ещё час назад ты была просто раздражённой. Теперь ты – рентген с погоней. Ну что, агент 007 из бухгалтерии, есть план?

– Есть, – она развернула блокнот на чистой странице и, утирая грязь локтем, начала писать:

1. Допросить завмага Виктора.

2. Проверить, не работает ли он с кем-то из грузчиков.

3. Выяснить, куда уходит «дефицит».

4. Не попасться милиционеру.

5. Не убить тебя до конца смены.

– Последний пункт какой-то личный, – заметил Дмитрий, заглядывая через плечо. – Хочешь – могу взять его на себя. В стиле самообвинения.

– Хочешь взять на себя – возьми инициативу с головой, а не с ухмылкой. Ты видел, как он на нас смотрит? – Она кивнула на вход, где Сергей Иванович, как хрестоматийная фигура советского правосудия, стоял, держа блокнот в руках, будто уже дописывал им обвинение.

– Видел. И?

– Если он нас запомнит, нас никто не вытащит. Ни ты, ни я, ни «Проект Хронос».

– Ну, не драматизируй, – Дмитрий вздохнул. – Завтра с утра возвращаемся. Я устроюсь грузчиком, ты – продавщицей. Фартук тебе к лицу, кстати.

– Я не собираюсь разливать кефир ради твоей авантюры.

– А зря. Есть в тебе что-то от героини «Москвы слезам не верит».

– Я тебе сейчас кое-что разолью, – прошипела Марина, захлопывая блокнот. – Мы делаем всё по плану. Заходим, наблюдаем, расспрашиваем Виктора. Без импровизаций. Без флирта. Без «я всё улажу».

– У тебя с планом роман, что ли? – Дмитрий присел рядом на ящик, который скрипнул, как партийный функционер на допросе. – А вдруг он не работает?

– Тогда будет план Б.

– А если и он?

– Тогда будет план С. Но импровизации не будет. В прошлый раз твоя импровизация закончилась тем, что мы попали в 1979-й.

– Не совсем. Я бы сказал – началась.

– Вот именно. И если ты хочешь, чтобы у нас был хоть какой-то шанс вернуться, ты будешь следовать плану. Или...

– Или?

– Или я расскажу милиционеру, что ты интересуешься иностранной музыкой. И западными джинсами.

– Это шантаж?

– Это любовь.

Он усмехнулся, но уже без прежней лёгкости. Его ухмылка стала защитной маской – сдвинутой, потрёпанной, но всё ещё надетой. Он взглянул в сторону милиционера. Тот больше не писал. Просто смотрел. Как лупа на муравья.

– Хорошо, – кивнул Дмитрий. – Завтра. По плану.

Марина внимательно на него посмотрела. Не как жена. Как соучастница преступления.

– Тогда иди первым. Посмотри, чисто ли.

– Как всегда, в разведку посылают мужчину.

– Потому что мужчина сам туда суётся.

Он осторожно приподнялся, кепка съехала ещё ниже, придавая ему вид интеллигента в бегах. Пробежал взглядом склад. Тишина. Лишь где-то тележка скрипнула за углом.

– Вроде можно...

– Врёшь ты плохо, – прошептала Марина, поднимаясь. – Но идти умеешь. Только не беги – ты в брюках, не в кроссовках.

Они двинулись вдоль ящиков, как шпионы с похмелья. Солнце из окна чертило их силуэты на полу, а за спиной тихо осыпался картофельный мешок – будто прощальный звонок смены.

У выхода Сергей Иванович что-то записал в блокнот, потом убрал его в карман и тронулся следом.

Он не спешил. Он знал: завтра они вернутся.

И он будет ждать.