Гастроном №14 на первом этаже панельного дома выглядел как последнее убежище цивилизации, отвоёванное у хаоса. Тусклый свет ламп позорно капал на потёртый линолеум, над прилавком висел плакат с рабочим, который выражением лица как бы намекал: «Экономь, товарищ, даже кислород». Воздух был пропитан уксусом, сыростью и лёгким запахом надежды на сливочное масло.

Очередь, словно змей из пыльных пальто и шерстяных платков, извивалась от витрины к двери. Марина стояла ближе к началу, сжимая авоську так, будто в ней лежал ключ от машины времени, а не пара пустых банок под залог.

– Товарищи, давайте по порядку! – Произнесла она громко, как в зале заседаний налогового комитета. – Кто за кем?

– Ты что, из ЦК приехала? – Отозвалась тётка в пальто с воротником, подозрительно напоминавшая волка в маскировке. – Тут давно всё решено. Тут всё по талонам!

– По каким ещё талонам? – Переспросила Марина, чувствуя, как подкатывает привычная волна негодования. – Это же гастроном, а не казино!

– Вот именно, – буркнул дед в телогрейке. – Тут без фартовой карты ничего не светит.

– Что ты тут устроила, – прошипел Дмитрий, стоящий за её спиной. Он поправил кепку, которая держалась на голове исключительно силой привычки и ауры харизмы. – Хочешь революцию – начинай с фразы «мне два без очереди».

– Я хочу порядок! – Отрезала Марина. – А не это... перформанс с кефиром.

– Зато, – Дмитрий наклонился к ней и прошептал. – У нас появляется повод поговорить с Лидой. Она тут главная. Если кто и знает, как мимо кассы утекают ящики с тушёнкой – то она.

– Прекрасно. Ты её очаруешь, я запишу признание в блокнот, потом нас арестует милиция, и мы станем легендой – как первые туристы, погибшие от кефира.

Дмитрий хмыкнул, оглянулся на очередь и уже вслух добавил:

– Зато какое приключение. Очередь – как мини-СССР. Есть всё, кроме еды.

– Не смешно, – буркнула Марина, уставившись на стеклянные бутылки с кефиром.

Они стояли, как экспонаты в музее: стройные, потные, обречённые.

– Ты же хотела вжиться в эпоху.

– Я хотела вжиться с нормальным завтраком, а не с уксусом в ноздрях и ватой в голове.

Лида, за прилавком, взвешивала кефир с видом Микеланджело, формующего «Давида» из пластилина. В платке с цветами, румяная, с усмешкой, будто знала всё на свете и чуть больше.

– Следующая! – Крикнула она, глядя мимо Марины.

– Я, – сказала Марина, шагнув вперёд, и протянула авоську. – Кефир. Две.

– Талоны где?

– Какие талоны?

– На кефир, дорогуша. Сегодня только по спискам. С утра приезжали из райкома, выдали один ящик, и всё. Кто не в списке – тот не в форме.

– И где эти списки?

– У заведующего. А может, и не у него. У нас всё так – у кого надо, у того и есть.

Дмитрий нагнулся ближе, облокотился на прилавок, как бы случайно. Кепка съехала, галстук вывернулся, но взгляд был обволакивающе дружелюбным:

– Лидочка, скажите, а заведующий, случаем, не Виктор?

Лида хмыкнула, поглядела на него с интересом, прищурилась:

– Ну а кто ж ещё? У нас тут не Министерство. Один человек, один подвиг.

– А подвиг, случаем, не ежедневный?

– Смотря, в каком смысле... – Её улыбка стала шире, а голос тише. – У него жена в больнице, а дефицит в кладовке. Если вы понимаете, о чём я.

Марина скривилась. Дмитрий всё ещё держал обаяние в боевой готовности.

– То есть, он может... помочь? С продуктами?

– Если вы ему понравитесь, – Лида усмехнулась. – Но вам, красавчик, придётся постараться.

– Я постараюсь, – кивнул Дмитрий с таким выражением, будто подписал смертный приговор с нотками флирта.

– Постарается он, – буркнула Марина, оттягивая его от прилавка. – Если я завтра увижу тебя с бантами и в халаце – пеняй на себя.

Они вышли из гастронома, в котором зазвучала новая волна возмущённых голосов. Марина швырнула авоську через плечо, как партизанку.

– И что теперь?

– Завтра утром – опять сюда. Ты займёшь очередь, я – разговор с Виктором. У нас есть план.

– У нас есть дефицит, план, очереди, список, Лида и кефир в зоне недосягаемости. Прямо как в сказке.

– Именно. А ты – героиня. Не ворчи.

– А ты – Шапокляк. Без крысы, но с намерением.

Они шагали по улице, мимо «Жигулей», припаркованных так, будто их расставляли в панике. Город шумел обычным августовским утром, как ни в чём не бывало. Только на стене гастронома старел плакат с лозунгом: «Экономика должна быть экономной!» – и портрет рабочего, который уже давно всё понял, но молчал.

На следующее утро гастроном встретил их кислым запахом кильки, влажной духотой и новым лозунгом на дверях, написанным от руки: «Кефир не спрашивать! Всё по спискам!». Рядом кто-то пририсовал усики к портрету рабочего на стене — тот теперь смотрел с выражением, как будто и сам бы с удовольствием дал по спискам, но не тем.

Очередь уже извивалась к прилавку, как кишечник голодающего социализма. Женщины в платках бурчали, как самовары, шептали про новую партию масла, и время от времени зыркали на Марину, которая стояла у стены, сжимая авоську так, будто собиралась душить ею. Её платье помялось, начёс окончательно пал, как мораль у завмага после получки. Она видела, как Дмитрий поправляет кепку, и знала — сейчас начнётся.

– Ты опять собрался... это... – прошипела она, не отрывая глаз от прилавка. – Очаровывать? На голодный желудок?

– Шарм, Мариш, – шепнул он, словно произносил пароль к подпольному холодильнику. – Это как талоны, только личного производства.

Он шагнул к прилавку с выражением лица, как у героя кинофильма, которому вот-вот вручат орден за трудовые подвиги в сфере соблазнения. Галстук болтался, кепка сползла, а улыбка — как у человека, который помнит, где заначка.

– Здрасьте, Лидочка, – протянул он, нависая над прилавком, как дождь над уборкой урожая. – У вас тут, говорят, масло излучает свет истины?

– А у тебя, – фыркнула Лида, не поднимая глаз. – Часы, как у секретаря райкома. Поддельные?

– Настоящие. Подарок жены, – с гордостью сообщил Дмитрий. – Но если ради дела социалистического и одной важной информации... могу ими пожертвовать. Временно.

– Ты мне тут не флиртуй, – сказала она, наконец взглянув. – Тут не Балетная касса. Тут – гастроном.

– А я и не флиртую. Я – обмениваю. Честный бартер. Часы – за информацию и масло.

Лида хмыкнула. Очередь замерла, притворившись заинтересованным натюрмортом.

– А если я скажу, что масла нет?

– Тогда часы всё равно у тебя. Потому что я в тебя верю. А вера в наше время – редкий продукт.

Лида глянула на него долгим взглядом, в котором было всё: скука, интерес, тоска по юности и уважение к старой школе бартера. Потом кивнула.

– Сними.

– Часы?

– И галстук, если не жалко. Он меня нервирует.

– Часы – да. Галстук – символ профессии.

Он снял часы и положил их на прилавок, как будто преподнёс дар древнему идолу. Лида взяла их, покрутила, прикусила губу, потом вздохнула и полезла под прилавок. Из недр цивилизации она извлекла брикет масла в обёртке с надписью «Для служебного пользования».

– Иди сюда, – прошептала она, наклоняясь к нему. – Только никому. Виктор, завмаг, на даче сейчас, с друзьями. Вчера хвастался, что вся техника у него импортная – из Югославии. Представляешь? Холодильник, магнитофон, миксер. Всё – как у Брежнева, только в деревне.

– В деревне? – Уточнил Дмитрий, сузив глаза.

– Под Лобней. У него там участок. Новый. А купил – по документам от жены. Хотя та лежит с гипсом, а не с лопатой.

– Очень интересно... – протянул он, подмигивая. – Лида, вы спасли два желудка и одно расследование. А ещё – мою веру в кефирную торговлю.

Он повернулся и пошёл прочь, держа масло в руке, как знамя. Но не успел сделать трёх шагов, как услышал:

– Ты с ума сошёл?! – Это была Марина.

Её голос дрожал, как пудинг на демонстрации.

– Что?

– Это были мои часы! Мои! Подарочные! С гравировкой: «За выносливость в браке»!

– Мариш, – попытался он улыбнуться, но та улыбка напоминала подвиг перед расстрелом. – Это был стратегический обмен. Бартер ради Родины!

– Ради Родины? – Она швырнула авоську ему под ноги. – Ради своей харизмы! Ты бы ещё пальто заложил! Или меня!

– Ну, пальто... – начал он, но замолчал, увидев её лицо.

– Лучше бы ты продал свою кепку! Или свою... – Она запнулась. – Хотя кому она нужна?!

– Ну, масло-то у нас есть? – Развёл руками он. – И информация! Участок, техника, Югославия. Виктор теперь под колпаком.

– Под каким колпаком? Под твоим идиотизмом?

Они вышли из гастронома под гул толпы, который на мгновение стал тише — публика ждала продолжения. Но Марина молча шла по тротуару, как танк, неся в себе ярость и блокнот.

– Вечером едем под Лобню, – процедила она. – Если ты ещё раз обменяешь мои вещи на сметану, я обменяю тебя на собаку. Немецкую. С документами.

Дмитрий поправил кепку, вздохнул и кивнул.

– Немецкая... импортная, – пробормотал он. – Ну, хоть не югославская.

Марина не ответила. Она уже писала в голове список: дача, техника, Виктор, масло, часы. И один следователь, нуждающийся в перевоспитании.

День за окном стоял такой, будто его нарисовали на листе ватмана пятого класса — всё плоско, тепло и безлично. Комната бабы Нюры дышала нафталином, цветастыми обоями и тяжёлым радиоголосом Людмилы Зыкиной, возвещающим о Москве, в которой, судя по тону, не было ни дефицита, ни кильки. Радиоприёмник «ВЭФ» стоял на скатерти с разводами от банки, как памятник эпохе недосказанности.

Марина сидела на скрипучем стуле, как на допросе: напряжённо, с блокнотом в руках, в котором страницы уже не листались, а шуршали, как шпионская депеша. Волосы распались на фронты, платье мялось по оси позвоночника. Она бросала взгляды то на пачку масла, то на Дмитрия, и каждый взгляд можно было продавать как уксус.

– Ты продал мои часы за это, – сказала она, указывая пальцем на масло, как прокурор на улику. – Герой. Блестящий. В прямом смысле.

– Ты бы до сих пор в очереди стояла, – пожал плечами Дмитрий, стоя у окна и теребя галстук. – А так – и масло, и след. Виктор, дача, импорт. Почти детектив. Только с консервами.

– Почти развод, – Марина вернулась к блокноту. – Без залога.

Баба Нюра в это время суетилась у стола, переставляя тарелку с килькой так, будто от её положения зависела стабильность в экономике. В красном платке, с лицом, как у председателя колхоза на премии, она смотрела на масло с одобрением, как на диплом внука.

– Молодец, Димочка. Ты не следователь, ты – талон на удачу, – она поставила компот на стол. – А ведь я сразу поняла: в тебе жилка есть. Блатная.

– Спасибо... – Дмитрий кивнул, но слегка попятился. – Хотелось бы, чтобы это не звучало, как диагноз.

– Без блату тут не выживешь, – поучительно произнесла Нюра, разливая компот, как бы святую воду. – Надо всё доставать. Менять. Уметь. У меня своя система. Вот Галка в аптеке, у неё я за марлю мыло получаю. Мыло меняю на кофе у брата его жены, он на мясокомбинате. А уж кофе — это универсальная валюта. Даже к портному можно сунуть, если фрак надо. Или гроб.

– Прямо цепочка поставок, – усмехнулся Дмитрий. – Только без интернета. И здравого смысла.

– А у Виктора, – продолжила Нюра, игнорируя. – Тёща в текстильной. Хвастался, что ткань импортная у него, на дачу таскает рулонами. Подпольная мебельная лавка у них там. Шьют, красят, пилят. А на документы – тишина. Всё «личное».

Марина записывала молча, но с таким лицом, будто писала донос собственной рукой. Она приподняла глаза.

– Светлое будущее... Это где кефир без очереди? Или там вместо масла сразу дают адвоката?

– Или хотя бы чай, – прошептала она себе, глядя на банку компота. – Не из подвала, а из листа.

– Почему колбаса пропала? – Вдруг встрепенулся Дмитрий, хлопнув ладонью по подоконнику. – Потому что план её съел!

Марина закрыла блокнот с жестом врача, закончившего вскрытие.

– Ты ещё анекдот расскажи про три сорта колбасы: для начальства, для знакомых начальства и для музея.

– А у тебя, Мариночка, – вмешалась Нюра. – Всё прагматика. А ты попробуй с улыбкой, по-человечески. Не всё ж как в налоговой: талоны, отчёты, выговоры. Жизнь – это же... – она замялась, – ...это как рынок. Без гарантий. Но с перспективой.

– Только с мухами, – буркнула Марина.

– И со спекулянтами, – добавил Дмитрий. – Но весело. Мне это всё нравится. По-своему.

– Конечно, – вскинулась она. – Ты же отдал мои часы за пачку сливочного веселья!

– Ага. И получил улики. Почти по Госту. Что скажешь?

– Скажу, что если ты завтра предложишь мои серёжки за гречку, я тебе устрою допрос с пристрастием. Ванна, швабра, тазик – всё будет.

Баба Нюра прыснула в платок.

– Любовь у вас, конечно, странная. Но живая. Хоть бы картошку кто купил...

Они сидели ещё минут десять: Дмитрий жевал воздух и самодовольство, Марина шевелила ручкой и злилась без права на выход. За стеной кто-то спорил о талонах, радио пело о Родине, килька пахла поражением, а пачка масла стояла, как символ победы — маленькой, сомнительной, но нужной. Как всё в этом расследовании.

Радио «ВЭФ» вяло шипело, как подгоревшая манная каша, и издавало голос, похожий на Брежнева в наушниках: глухой, уверенный, будто даже сам эфир был в отпуске. Людмила Зыкина давно смолкла, уступив место мужскому баритону с долгими паузами, словно оратор перебирал карточки с тезисами, забыв очки.

– ...товарищи, в пятилетке особое внимание уделяется переработке картофеля...

Марина подняла глаза от блокнота, посмотрела на компот, потом на кильку. Всё в пределах переработки, но перспектив не наблюдалось. Свет из окна падал на ковёр с оленями, превращая их в выцветших свидетелей чьей-то личной трагедии. Запах нафталина прибавился: баба Нюра открыла шкаф, и оттуда, кажется, выглянула сама эпоха.

– А ведь правильно он говорит, – кивнула Нюра, поправляя платок. – Только не всё до нас доходит. У нас вон Виктор... – она понизила голос, – хвастался, что у него на даче мебель импортная. А говорил – с тёщиной стороны. Ага, из ЦК, наверное.

Дмитрий, стоя у радио, расцвёл. Он покачивался в такт радиомузыке и подпевая себе под нос, ловил каждое слово из-за стены. Там шёл настоящий дискуссионный клуб:

– ...говорю тебе, Миша, талоны эти – фикция! Я вот стояла три часа, а дали одну селёдку и взгляд, будто я у них сына на фронте забрала...

– Так Брежнев виноват, что ли?

– Да нет, он старенький, чего уж... Но не сам же он решил, что сахара – ноль, а отчётов – тонна!

Дмитрий прыснул. Его глаза блестели так, как у школьника, поймавшего директора на слове «бардак».

– А ты слышала? – Повернулся он к Марине. – «Не сам же он решил»! У них там полная политическая комедия. Я бы это в протокол внёс. Как доказательство живости духа.

– Ты бы в протокол внёс свою кепку, – отрезала Марина, не поднимая головы. – И подпись: «Мягкой рукой добыл мягкое масло».

– Ну, не всем же быть карающим мечом. Кто-то должен быть дипломатом. Или анекдотом.

– Скорее, экспонатом.

Баба Нюра, тем временем, выкладывала на кровать скатерть с вышивкой, как реликвию.

– Вот это – польская. Через знакомую в Доме культуры. Меняли на чешский фарфор, но я сказала: фарфор – бьётся, а скатерть – живая. Как Ленин.

– Интересная метафора, – заметила Марина. – Только Ленин, насколько я помню, уже в стеклянной посуде.

За стеной снова оживились:

– А я тебе говорю, у Виктора на даче стол такой, что Шурка из стройуправления упал со стула и сказал: «В Швейцарии таких не видел».

– Угу. А у меня дома ковёр с тигром, но это не значит, что я в джунглях живу!

Марина выпрямилась, быстро записала: «Виктор – дача – импорт – свидетели: Шурка, ковёр, джунгли». Она вздохнула, потом тихо:

– Боже, я реально сижу в комнате с килькой и записываю, что кто-то упал со стула из-за швейцарского стола.

– Добро пожаловать в реальность. Тут весело.

– Тут душно.

– Это потому что шкаф открыли, – вмешалась Нюра. – Там у меня шинель мужа. И трёхлитровая банка с грушами. Груши прошлогодние, но дух держат.

– Как идеология, – буркнула Марина.

Радио снова ожило:

– ...и в заключение – слово товарищу с металлургического завода имени XX съезда...

– Ага, теперь и металлурги будут говорить, – скривилась Марина. – Мне казалось, в их ведомстве только кувалда, да и то не по лексике.

– Зато ты теперь знаешь, как работает информационная оборона, – ухмыльнулся Дмитрий. – Сначала радио, потом шкаф, потом ковёр, и ты уже не помнишь, зачем сюда пришла.

– А пришла я, между прочим, ради дачи с импортной мебелью, – холодно сказала она. – И если хоть кто-то ещё скажет «швейцарский стол», я клянусь, уроню его на голову Виктору.

– Только предупреди заранее. Я камеру настрою.

– И галстук поправишь?

– Конечно. Это же почти допрос.

Смех за стеной перешёл в кашель. В эфире опять заиграла Зыкина.

В комнате всё оставалось на месте: банка компота, пачка масла, тарелка кильки и воздух, густой от воспоминаний и маразма. Но в центре этой бытовой неразберихи Марина уже вырисовывала чёткую схему: Виктор, мебель, знакомые из ЦК – всё складывалось. Даже запах нафталина, казалось, стал пахнуть уликой.

Дмитрий прислонился к стене и с улыбкой посмотрел на жену:

– Всё-таки у тебя есть талант.

– К чему?

– К сарказму с доказательной базой. Это почти искусство.

– А у тебя – к вживаемости. Ты бы и в двадцать пятом веке выжил. В костюме с лейблом «дефицит».

– Главное, чтобы костюм был не из гобелена.

Они замолчали, каждый со своими мыслями. И только радио, как всегда, несло свет разума. Куда – неясно. Но уверенно.

Комната после ухода бабы Нюры казалась особенно тесной. Без её шаркающих шагов и постоянных междометий пространство наполнилось густой тишиной, в которой особенно отчётливо звучали клокотание радио и далёкие вопли с двора, где кто-то безуспешно заводил «Жигули» — в который уже раз.

Марина сидела за столом, исписывая блокнот нервными, чёткими строчками. Буквы ложились под линейку, как новобранцы на построении. Она прикусывала губу, косилась на пачку масла, как на вещдок с уликой, и старательно не смотрела на мужа.

Дмитрий стоял у окна, словно в кадре с художественным замыслом: руки в брюках, галстук слегка ослаблен, кепка брошена на стул, взгляд устремлён вдаль. Улыбка у него была на месте — но только внешне. Внутри кипела каша из адреналина, недовольства и неуверенности.

– Значит так, – раздался её голос. – Завмаг Виктор. Дача. Мебель. Проверить движение товара на складе. Сопоставить с отчётами. Допросить соседку с ковром и Шурку из стройуправления.

– Это не допрос, это сочинение на тему «Как я провёл лето в КГБ», – отозвался он, не поворачиваясь. – Хочешь, я просто подойду к нему и задам три вопроса? С нужной интонацией. И он сам нам всё выложит, включая план дачи и марку холодильника.

– Ага. Только не забудь сообщить ему, что ты прибыл из будущего, где у всех есть айфоны и совесть.

– Не все. У некоторых только шарм.

– Ты этим шармом мои часы обменял на масло. Вижу, как эффективно работает метод.

– Я спас завтрак. И открыл канал информации. Это не «обмен», это инвестиция в местный бизнес-климат.

– А у меня инвестиция в блокнот. И пока она приносит больше пользы, чем твои харизматические манёвры.

Марина резко поставила точку. Настолько резко, что у радио дрогнула ручка громкости.

– Слушай, – он обернулся. – Ты правда думаешь, что можно в этом сумасшедшем времени просто взять и всё спланировать? Это не налоговая, это Советский Союз. Тут очередь за йогуртом – уже криминал.

– Потому-то и нужен план. А не твоя интуиция, которую ты, кажется, забыл на таможне.

– Интуиция – это то, что говорит мне: Виктор что-то прячет. И если я к нему подойду не как контролёр, а как... союзник по дефициту – он сам меня пригласит на дачу. С шашлыком.

– Шашлыком?! – Марина повернулась, глядя на него как на лоботомированного. – Это твоя оперативная стратегия? Замаскироваться под любителя пикника?

– Не пикника. Системы. Советской системы. Я её чувствую, как гвоздь – молоток.

– Скорее, как бутерброд – пол.

– Завтра и проверим.

Он подошёл ближе, опёрся рукой о спинку её стула.

– Ты со своим блокнотом, я – со своей интуицией. Будем как два крыла одного следствия.

– Только одно из них уже дымится.

Она встала, поправила платье, глядя на него сверху вниз, несмотря на рост.

– Завтра идём на овощебазу. Сначала – документы. Потом – разговор. Без импровизаций. Без харизмы. Без твоих шашлыков.

– Уточним: без шашлыков, но с шармом?

– С шармом – только если он не испортит допрос. Или аппетит.

Они оба замерли. Радио играло «Песню о Москве», и голос Зыкиной мягко растекался по комнате, как запах компота.

Дмитрий вздохнул.

– Помнишь, как в 2009-м ты отказалась поехать со мной в Геленджик, потому что не было плана?

– А ты помнишь, что через три дня ты уехал туда с участковым и вернулся без паспорта?

– Хорошо, – он поднял руки. – Будет тебе план. Только не забудь – мы здесь оба по уши в анахронизме. Если хочешь выжить в 1979-м – учись быть гибкой.

– Я гибкая, как шпала. Но шпала крепко стоит на рельсах. И в отличие от тебя – не поёт под Зыкину.

Он усмехнулся, но глаза его остались тревожными. Она снова села, вернулась к блокноту.

– Завтра. Утро. Склад. Без фокусов.

– Честное пионерское.

Тишина вернулась. Только радио, запах нафталина и глухой гудок из окна – старый «Жигуль» снова отказался с первого раза.