Свет сквозь пыльные окна овощебазы падал косо, под углом, которым в кино обычно подсвечивают беглецов и колбасу в холодильнике. Воздух дрожал от запаха капусты, бензина и мужского пота. Где-то грохотали ящики, кто-то ругался:

– Не тронь мою капусту, я её с ночи сторожил!

Марина сидела за ящиком, будто ей предстояло защищать его в суде. Она смотрела на свои руки. Руки были в земле. Платье было цветастым, как штора в деревенском клубе. А начёс… начёс был отдельной трагедией.

– Это не шутка, – прошептала она, тронув волосы, которые стояли, как заряженные аргументы в споре. – Это не сон. И не суд. Это... это ад. В мелких цветочках.

Рядом стоял Дмитрий. В белой рубашке, слишком обтягивающих брюках и с галстуком, который колыхался, как последний аргумент в драке за норму. На голове у него сидела огромная кепка, сползая на глаза. Он поправил её, задел ухо и довольно хмыкнул.

– Я теперь модник 70-х, оцени. Осталось только портсигар и очередь за «Югославскими» трусами.

– Это твоя кепка? – Марина впилась в него взглядом, как в график недоимок. – Или ты украл её у какого-то слесаря в параллельной реальности?

– Да ладно тебе, – Дмитрий отряхнул рукав, – мы попали в прошлое. В Советский Союз. Ну, признай, тебе ведь всегда нравилась симметрия.

– Мне нравился порядок! Цивилизация! Туалеты с дверями, карты «Мир» и налоговая отчётность онлайн, а не через домоуправа Петрова с вонючей папкой!

– Зато теперь точно нет дедлайнов, – он широко развёл руки, задевая ящик. – Только капуста и пятилетка за четыре года.

Скрипнув, как завкафедрой на старом стуле, откуда-то сбоку прозвучал голос:

– Кто там шуршит?! Спекулянты?!

Они мгновенно пригнулись. У подножия ящика мирно покоился телевизор «Рекорд», который переместился с ними — скромно, по-товарищески. Он больше не светился. Только тихо жужжал, словно всё ещё пытался поймать сигнал из будущего или хотя бы музыку из ресторана «Прага».

– Он с нами, – прошептала Марина, взглянув на потухший экран. – Ты понимаешь, что это значит?

– Что я должен его носить теперь на спине, как черепаху?

– Что он — не просто телик. Он портал. И, видимо, завязан на дело. На то, которое мы нашли.

Она подняла коробку с вещдоками. Внутри — кассеты, потрёпанные бумаги и обрывок, на котором грязным карандашом значилось: «Овощебаза. Кража. 1979».

– Ну что, – Дмитрий выдохнул, поправляя кепку. – Если нас сюда закинуло, значит, за что-то. Видимо, чтобы мы его раскрыли.

– Конечно. Очевидно. У тебя же всегда всё просто: телевизор включился — дело расследовать. Может, ещё отпускаешься за сахаром, если стиральная машина залила балкон?

– Кстати, идея. Может, если я потрясу антенну, нас обратно втянет?

Марина перевела дыхание. Она всё ещё не могла привыкнуть к хрусту начёса, который сопровождал каждое её движение. И всё же, сквозь раздражение и панику, просачивалась странная мысль: «Если мы всё-таки здесь, надо выжить. Найти жильё. Узнать, кто украл что. И выбираться».

– Нам нужно где-то остановиться. Переодеться. Добыть информацию. А ещё – скрыть тот факт, что мы оба выглядим как карикатура из журнала «Крокодил».

– Всё не так плохо, – Дмитрий огляделся. – Тут ведь нет твоих налоговых отчётов. Это же почти рай.

– Рай пахнет навозом?

– Сельхозотдел комитета райсовета, не иначе.

Они поднялись, стараясь не шуметь. Дмитрий взял коробку с кассетами. Марина — телевизор, крепко прижав его к боку, как родного. Он был тяжёлый. Но домашний. И почему-то давал слабую надежду, как последняя строка в квитанции ЖКХ: «Оплачено».

– Куда? – прошептал он.

– На выход. Через склад. До ближайшего человека в тёплой одежде и с добрым лицом.

– То есть — до бабушки.

– Или участкового. Но это уже как пойдёт.

Они двинулись вдоль ящиков, прячась в тени, осторожно ступая по доскам, как два нелегальных фигуранта из «Гаража». Грузовик «ЗИЛ» гудел у входа, оставляя за собой облако бензиновой философии. Плакат над дверью, потёртый, но торжественный, гласил:

«Даёшь пятилетку за четыре года!».

Марина фыркнула:

– Интересно, за сколько мы отсюда выберемся. Или застрянем тут навсегда. С капустой.

– Я обещаю: если мы вернёмся, я сам запишусь на курс «Как слушать жену и не включать телевизор в суде».

– Лучше — «Как не быть идиотом в пространственно-временном континууме».

– Договорились.

Узкий тротуар шершаво царапал подошвы. Панельные дома с облупленной штукатуркой тянулись по обе стороны улицы, как молчаливые свидетели этой непрошеной экскурсии в прошлое. Воздух был свежий, но с лёгким привкусом бензина, котлет и газетной типографии. Где-то вдалеке звенел трамвай, за ним — детский смех и крик:

– У кого рубль? В «Лакомке» пломбир!

Марина шла впереди, сжав в руках коробку с кассетами и документами, как будто несла миниатюрный чемодан с государственными тайнами. Цветастое платье — сатиновое, с непонятными оранжево-синими розами — цеплялось за каждый куст, словно проверяя на прочность её терпение.

– Я похожа на занавеску, – пробормотала она сквозь зубы. – Или на тётю Нину из сберкассы в сорок лет. Только без пенсии.

Начёс колыхался от ветра, производя лёгкий звук, напоминающий шуршание бумаги в архиве.

Сзади плёлся Дмитрий, с телевизором «Рекорд» под мышкой и кепкой, которая то и дело съезжала на глаза, как завеса приличия. Галстук болтался, как у чиновника после фуршета. Он подмигнул проходившим мимо детям, которые, захихикав, стали шептаться:

– Смотри, дядя с теликом! Наверное, киномеханик. Или шпион!

– Лучше бы он был из «Клуба весёлых и находчивых», – буркнула Марина. – Может, ты ещё и конкурсы проведёшь? Развеселишь население?

– Ну хоть кто-то смеётся, – заметил он. – А то ты как Инструкция по пожарной безопасности, только без иллюстраций.

– Это лучше, чем твои налоговые проверки?

– Во-первых, я не проводил налоговые проверки, а во-вторых… да.

Их заметила бабушка на лавочке у подъезда. Настоящая — в платке, с клубками в авоське и строгими глазами, от которых даже воробьи переставали щебетать. Вязальные спицы щёлкали, как метроном на партийном собрании. Она прищурилась.

– Это кто у нас такие? – спросила, не поднимаясь.

– Мы... – Марина сжала коробку крепче. – По распределению. Из райцентра. Проверка санитарной нагрузки складских помещений.

– Ага, – кивнул Дмитрий. – И ещё — влажности капусты.

Бабушка сделала такой вид, будто услышала признание в заговоре против родины. Спицы застопорились.

– Влажности?

– Новые нормативы, – добавила Марина. – Не от нас зависит.

Бабушка помолчала. Потом, видимо, решив, что на диверсантов эти двое не тянут, кивнула на соседний подъезд.

– Вон в том доме — баба Нюра с пятого. Она любит приезжих. И комнату сдаёт. Всё равно сын на севере, не вернулся с мая.

– Спасибо, – Марина вежливо кивнула. – А то с вещами-то сами понимаете...

– Да уж, – буркнула старушка. – С теликом по городу не ходят просто так. Разве что в кино идёте. Или из него.

Они зашагали к дому, не оборачиваясь. Когда миновали первый куст, Марина рванула рукав Дмитрию:

– Что за бред ты несёшь?

– Ты начала. Я просто поддержал. Влажность — это тема перспективная. Особенно в капустной отрасли.

– Нам нужно быть аккуратнее. Мы не можем себе позволить подставиться. Понял?

– Ты хочешь, чтобы я вёл себя тише?

– Я хочу, чтобы ты вёл себя как взрослый человек. В другой эпохе. В другом времени. Где нас могут отправить в дурдом или под суд просто за фразу «интернет-банкинг».

– Хорошо, – он улыбнулся. – Буду скромным. Скромнее начёса.

– У тебя галстук болтается, как флаг над ветхозаветной гостиницей. Поправь хоть что-нибудь.

Они остановились у подъезда с облупленной краской и дверью, которая открывалась только после одобрительного пинка. Табличка гласила: ул. Б. Грузинская, д. 11. Над домофоном — пустота. Его здесь ещё не изобрели.

– План такой, – начала Марина, всматриваясь в окна. – Мы временно снимаем жильё. Никаких лишних слов. Легенда — проверяющие. Никаких телевизоров. Тебе он будет как чемодан с двойным дном.

– А может, наоборот, сказать, что мы из ТАСС? В командировке.

– Ты из ТАСС? В кепке, как у продавца кукурузы?

– Хорошо. Проверяющие. Я молчу.

– И без шуток.

– Молчу с юмором.

– Дима...

– Всё, всё.

Они поднялись по ступенькам, навстречу запаху пельменей, хозяйственного мыла и древнего линолеума.

Телевизор «Рекорд» вздохнул в его руках. Или показалось.

Снаружи бабушка продолжала вязать, время от времени косясь на дверь, за которой вот-вот начиналось самое абсурдное совместное съёмное проживание в истории московского жилья.

А на улице уже звенел велосипед.

– Осторожно! – кричал мальчик. – Там какие-то странные приехали! Один с телевизором, другая с головой, как у цветка!

Комната на пятом этаже пахла нафталином, компотом и шёлковой занавеской, которую, по всей видимости, сшили из старого халата и украли у весны. Обои в мелкий цветочек давили на зрение, ковёр на стене — на психику. В углу тихо жужжал телевизор «Рекорд», словно пытался вспомнить, кем он был в прошлой жизни.

На круглом столе, покрытом клеёнкой с клубничным принтом, стояла хрустальная ваза, а рядом — миска с килькой в томате и стаканы с компотом цвета тревоги.

– Вот, отведайте, мои хорошие, – проговорила баба Нюра, поставив на стол ещё тарелку с нарезанным хлебом. – Килька, прямо из «Океана», по блату. Компот — из дачного крыжовника. У сестры зять в пекарне работает, у него всё своё.

Она говорила, как будто сразу оправдывалась за всё, что происходило в радиусе трёх метров.

Марина сидела на скрипучем стуле, поправляя осевший начёс. Платье топорщилось на коленях, а вилка с килькой зависла в руке, как у скульптуры «Советская нерешительность».

– Это еда… или наказание? – прошептала она Дмитрию, не глядя.

– Это традиция, – отозвался он, встав у радиоприёмника «ВЭФ». – Её нельзя не уважать. Надо просто быстро пережить.

Он нажал кнопку, и из динамика полилась песня «Мой адрес — Советский Союз». Она заполнила комнату, как густой мёд, только без пользы для здоровья.

– Вы точно из райцентра? – подозрительно спросила баба Нюра, поставив на стол банку с кефиром. – А то вы какие-то… культурные. И говорите как в кино.

– Мы такие и есть, – поспешно сказала Марина. – У нас там… школа дикции. Для сотрудников.

– И для мужей тоже? – кивнула баба Нюра на Дмитрия.

– Особенно для мужей, – процедила Марина.

– Так вы по какой линии командированы?

– По линии… – замялась она. – Специальной. Особо-хозяйственной.

– Санитарная экспертиза, – подхватил Дмитрий. – Обследуем помещения на предмет дефицита.

– На предмет чего?

– Условного наличия, – дипломатично добавила Марина.

– А-а-а… – протянула баба Нюра, но лицо её всё равно осталось настороженным. Она наливала компот так, будто проверяла, не превращаются ли их руки в щупальца.

– А вот у нас тут, знаете, – вдруг заговорчески понизила голос старушка, – завмаг один… говорят, дачу строит. Деревянную. А зарплата у него — считай как у моего покойного Николая. Плотника. Ну откуда, спрашивается?

Марина приподнялась. Блокнот она достала из коробки, аккуратно, как дежурный фельдшер — бинт.

– Как зовут? Где дача?

– Да кто ж его знает. Завмаг и завмаг. У него часы «Полет», между прочим. А у меня сын в стройотряде, так он таких даже в руках не держал. А вы спросите в очереди за кефиром — там всё знают. У нас район разговорчивый.

– Я это запишу, – пробормотала Марина, делая пометку. «Завмаг. Дача. Часы». Блокнот пах килькой. Всё здесь пахло килькой.

– А можно ли у вас… комнату? – добавил Дмитрий. – На пару дней. Пока командировка. Мы тихо. Мы интеллигентно.

– Комнату-то можно, – хмыкнула баба Нюра. – Только спите головами к окну, а не к стене. У меня тут одна семейная пара… да так ругались, что даже ковёр обиделся. Сняла — до сих пор пятно видно.

– Мы не ругаемся, – сказал Дмитрий, улыбаясь. – Мы… конструктивно спорим.

– Ну-ну, – баба Нюра поджала губы. – Тогда кильку доедайте, а то куда ж потом остатки девать?

Марина с усилием сделала глоток компота, сморщилась и пробормотала:

– Вкус, как у ностальгии. Только кислее.

– Это крыжовник. Он всегда такой.

– Да, и слегка пахнет гипсом, – добавил Дмитрий, глядя в окно. – Но честно: вкус детства. Моей мамы. Только я тогда всё-таки предпочитал пиво.

Баба Нюра покосилась на него, как будто он признался, что водит поезд без прав.

– А телевизор? – вдруг спросила она, указывая на «Рекорд» в углу. – Ваш? Или с овощебазы прихватили?

– Наш, – быстро сказал Дмитрий. – Командировочный. Для внутреннего инструктажа.

– Угу, – протянула баба Нюра. – Только не включайте. Он у меня как обогреватель работает: греет душу, пока не орёт.

– Будем беречь.

Комната становилась всё душнее. Из радио доносилось:

– ...а теперь для всех, кто в дороге, звучит композиция «Снег кружится»…

Марина потянулась к своему блокноту снова, оторвала страницу с пометкой про завмага, сунула в коробку с вещдоками и, посмотрев на Дмитрия, тихо сказала:

– Надо работать. Надо выяснить, кто и что украл. И кто за этим стоит.

– А потом?

– А потом возвращаться. И в налоговую. И в суд.

– А если не получится?

– Тогда остаёмся. И заводим карточку на хлеб.

Баба Нюра принесла плед. С оленями. На лето.

Телевизор в углу замерцал. Буквально на секунду.

Марина это заметила. Дмитрий — тоже.

Но никто ничего не сказал. Пока.

День жарился на медленном огне. Комната, несмотря на сдвинутую фрамугу, всё равно оставалась душной, как баня перед пеной. Баба Нюра, шурша халатом и нафталином, открыла платяной шкаф, из которого вылетело облако памяти, пахнущее валидолом и прошлым.

– Вот, Маринушка, возьми платочек. В клеточку. Я в таком и в демонстрацию ходила, и в роддом. Универсальный, можно и голову, и чувства прикрыть.

Марина взяла платок двумя пальцами, как чек из супермаркета с неприличной суммой. Она сидела за столом, блокнот перед ней, компот рядом. Платье мялось на коленях, на щеках выступил румянец — то ли от жары, то ли от непрекращающегося шока.

Радио «ВЭФ», гнездившееся на краю стола, бодро вещало:

– …а к 1980 году мы планируем перевыполнить поставки металлопроката на 112%. В рамках новой пятилетки...

– Я не понимаю, – процедила Марина, глядя в блокнот. – Это комедия? Или это и есть жизнь?

– Это радиотеатр абсурда, – подал голос Дмитрий из-за занавески. Он стоял у окна, в белой рубашке и без кепки, которую бросил на стул. – Мне даже нравится. Всё как в детстве. Без Wi-Fi, но с пионерами.

– Тут всё как в налоговой, только без компьютеров, – прошипела Марина. – Бесконечный отчёт с музыкальной паузой.

– Зато романтика, – улыбнулся он. – У тебя компот, у меня дети под окном, радио с планом — всё, чего не хватало нашему браку.

– Ещё бы дырявый таз и книжку с рецептом холодца. Тогда точно – медовый месяц по плану ЦК КПСС.

Соседи за стеной вдруг заголосили. Женский голос визжал:

– Я говорю: талон был на мясо! А ты опять принёс колбасу из туалетной бумаги!

– Потому что мяса нет! Всё у завмага! – ответил мужской, явно отработавший голосом на фабрике крика.

Дмитрий насторожился:

– Завмаг? Опять он.

– Слушай, – Марина подалась вперёд. – Если кражи действительно есть, то всё сходится. Сперва очередь, потом сплетни, потом завмаг на «Волге».

– У него дача и часы, – напомнил Дмитрий. – И теперь ещё колбаса, судя по крикам.

– Это не просто сплетни, – тихо сказала Марина. – Это зацепка.

Она достала ручку, записала: «Дача, часы, мясо, талон. Фабрика колбасных миражей». Страница блокнота уже была наполовину исписана, но именно сейчас у неё снова появилось лицо бухгалтера на охоте.

Из радиоприёмника раздалось:

– А сейчас — музыкальная композиция в исполнении ансамбля «Самоцветы». «Мой адрес — Советский Союз».

– Ну вот, – вздохнул Дмитрий. – Сейчас я снова растрогаюсь.

Он начал напевать вместе с радиоголосом, глядя в окно. Во дворе дети играли в мяч. Один из них скакал в резиновых сандалиях, будто прямо из его детства. У мальчика была майка с белкой, мяч – с трещиной, но счастье – свежее, как бутылка «Буратино» из холодильника.

– Ты бы лучше думал, чем петь, – сказала Марина. – Мы всё ещё не знаем, как отсюда выбраться.

– Я предлагаю пойти на овощебазу. Под видом работников. Внедриться, так сказать, в толщу капустной массы.

– Ты опять без плана лезешь, – отрезала она. – Это как в прошлый раз. С судом и телепортацией. Напомни, как это закончилось?

– Тем, что мы снова вместе. На кухне у бабушки. Не всё так плохо.

– Ещё одна шутка, и я от тебя отрегистрируюсь в ЗАГСе задним числом.

Дверь скрипнула. Баба Нюра просунулась, как домовёнок с кастрюлей информации:

– Вы это… телевизор не таскайте. Оставьте тут. А то у нас в доме один участковый. Он если увидит, что вы его по улицам носите, подумает, что с вами плохо.

– Мы не носим. Мы храним, – сказал Дмитрий. – Это объект культурного значения.

– Вот и храните, – кивнула баба Нюра. – А сами идите. Погуляйте. Посмотрите, как у нас тут. Только паспорт не теряйте. У нас без паспорта даже в очереди стоять нельзя.

Марина кивнула, закрывая блокнот.

– Спрячем телевизор в шкаф, коробку – под кровать. А потом пойдём. Слушать, смотреть, думать.

– И колбасу нюхать, – добавил Дмитрий.

Она не улыбнулась. Но в глазах мелькнуло: «Если ты снова сделаешь глупость, я тебя сама сдам в 1979-й навсегда».

Он поправил воротник. И не стал петь дальше.

Радио на столе шептало бодро, как секретарь на собрании профсоюза:

– …и благодаря усилиям ударников, план по пошиву ватников в Удмуртии перевыполнен на 127 процентов…

Марина склонилась над коробкой, вытягивая кассеты, как хиромант, выуживающий судьбу из рукава. Пальцы сжались на одной — облезлая этикетка, кривыми буквами выведено: «Boney M». Она посмотрела на неё, как на собаку в костюме зайца.

– Вот теперь точно всё. Мы застряли. В 1979-м. С килькой, комодом и диско, – пробормотала она.

– Не драматизируй. Boney M – это ж почти как посольство прогресса, – отозвался Дмитрий от окна. Он теребил галстук, как будто тот мешал ему дышать.

– Тут даже наушников нет. Как жить?

– Через радио. Оно, кстати, классно играет. Голос у диктора – как у Берии, если бы тот читал прогноз погоды.

– А у тебя голос – как у брачного афериста, читающего меню.

– Спасибо. Я работал над этим.

Марина нашарила в коробке обрывок бумаги. Пожёлтевший край, машинописный шрифт, в верхнем углу: «Проект Хронос». Ниже – строки, зачёркнутые, но одна выделялась: «…поставки излишков на овощные базы в приоритетном режиме...»

Она подняла глаза, зрачки сузились:

– Кража на овощебазе. Вот же оно.

– Проект Хронос? – Дмитрий отлип от окна. – Звучит, как если бы Гагарин открыл ИП.

– Слушай сюда. У нас есть кассета, документ и баба Нюра, подозрительно часто упоминающая завмага. Всё указывает на одно место. Завтра идём на базу.

– Ура! – обрадовался он. – Надену телогрейку и пойду под видом... ну, не знаю… фаната баклажанов.

– Мы пойдём, как проверяющие. Я подготовлю легенду, список вопросов, образец подписи.

– Образец подписи? Господи, ты что, хочешь допрос с протоколом?

– Да. А ты?

– Я просто хотел немного... ну... импровизации. Очарую завмага, заведу разговор про профсоюзы, доберусь до истины через харизму.

– Твой шарм уже закинул нас сюда. В эпоху без антибиотиков и интернета!

– Не злись. Мы хотя бы живы. И у нас Boney M.

– Если ты ещё раз скажешь Boney M, я запущу кассетой тебе в галстук!

Дмитрий замолчал, уставившись на телевизор «Рекорд» в углу. Он молчал, как будто экран мог включиться сам и дать совет. Но тот был тёмен, как будущее их брака в этом времени.

Марина вернулась к блокноту. Писала чётко, подчёркивая:

«1. Проверка овощебазы

2. Допрос завмага

3. Контроль за Нюрой (возможно, осведомитель)

4. Не доверять Дмитрию вблизи колбасы»

Он откашлялся:

– Слушай, Марин... Я правда хочу помочь. Просто по-своему. Не по списку.

– По-своему ты уже надел кепку и сказал, что это «приключение».

– А разве нет?

– Это не приключение. Это – потенциальное уголовное дело. И всё потому, что ты решил покопаться в ящике у странного учёного в субботу утром.

– Я хотел спасти день. Сюрприз для жены. Переместиться в другую реальность – не звучало, как плохой план на годовщину.

– А в результате? Мы среди нафталина, компота и социалистического реализма!

Он подошёл ближе, присел на край стула, взял в руки кассету.

– Но мы вместе. Даже если это временно... Или вечно. Кто знает.

Она молча забрала кассету и положила обратно в коробку.

В комнате наступила тишина. Радио переключилось на музыку. Те же знакомые аккорды, будто надругательство судьбы:

– Мой адрес – не дом и не улица,

Мой адрес – Советский Союз…

Они замерли. Марина глядела в блокнот, Дмитрий — в окно. Там дети снова играли в мяч. Один из них засмеялся, точно так же, как соседский мальчишка из их дома в 2025-м. Смех — универсальный язык. Только всё остальное… всё остальное было другое.

Свет на обоях играл жёлтыми полосами, как график жизни, ушедшей под откос. Комната дышала затхлостью, но в ней была цель. И план.

А пока они молчали, песня закончилась. И диктор объявил:

– А теперь, товарищи, вновь к трудовым достижениям…

Марина резко встала.

– Завтра – база. Сегодня – спим. Ты спишь на полу.

– Как в командировке? – попытался пошутить он.

– Как на исправительных работах. С ностальгией. И без подушки.

Он вздохнул.

«Значит, действительно начинается расследование. Только без шляпы и трубки. И с килькой».