Еще не стар вождь Окэнзи, а жизнь ему уже не в радость. С соседями мир, но спиной к ним не поворачивайся: только почуют слабину, и все – доставай лук, точи топор.

А как ее не почуять, если Окэнзи уже вторую жену берет, и у каждой детишки мрут, и говорить не научась. Чем богов обидел – не знает, как прощенья вымолить – не ведает.

Одна у него надежда – дочь от первой жены, Макои. Мать ее давно в земле истлела: туда ей, ведьме, и дорога. Подозревает Окэнзи, что она его и прокляла. Жена первая, ранняя, нелюбимая, отцом выбранная ему на погибель. А девка у нее вышла ладная. Такая непременно должна нарожать здоровых мальчишек ему на радость.

Хорошая у него Макои, добрая да ласковая. Смирная, глаза в пол. Если не согласна, отцу не перечит, только пальцы добела стискивает. Окэнзи треплет ее по упругим косам и улыбается – волос у нее крепкий, иссиня-черный, здоровый.

Будут от нее мальчишки, сердцем чует. Его жена проклясть могла, а дитя свое не посмела бы.

– Пойдешь замуж, Макои?

Дочь плетет одеяло, на мгновение руки ее замирают, а после продолжают работу.

– Если воля твоя, пойду.

– И за кого, не спросишь?

Дочь поднимает на него по-совиному круглые глаза.

– За кого скажешь, отец.

– Верно говоришь, Макои.

Ладони у Окэнзи узкие, но крепкие. В молодости он рук стеснялся, за спину прятал: девкой его из-за них дразнили. Теперь не смеют: в каменном кулаке держит свое племя вождь Окэнзи, и дочь свою – больше прочих.

Девке такое только на пользу.

И не сказать, что жесток к ней Окэнзи. Если работу сделала хорошо, первый ее похвалит; если жемчуг особо крупный у макка выторгует, дочери в волосы вплетет. Обласкана Макои, ни в чем не нуждается.

Он и мужа ей подберет доброго, чтоб не обижал. Да и кто посмеет обидеть дочь вождя?

Макои смотрит на отца из-под длинных ресниц, и он не понимает ее взгляда. Ни злобы в нем, ни печали. Большие глаза у его дочки, но безжизненные, как высохшие камешки на берегу. Нехорошо это, думает Окэнзи; а впрочем, кто из молодых на глаза смотрит?

Что же до всего остального, тут за Макои переживать не приходится. Не будь он ее отцом, сам бы на такую заглядывался. Бедра у нее особенно хороши. Такой бы рожать и рожать.

Стыдно становится ему перед дочкой. Сложись все иначе, сама б жениха выбирала. Окэнзи желает ей счастья, но первее нужд племени поставить его не может. Нужен преемник, а других детей у него не случилось.

«Прости, Макои».

– Может, ты чего хочешь, дочка? – спрашивает неловко.

– Чего мне хотеть, у меня все есть. – Макои рассматривает узор на одеяле. Лицо у нее серьезное, но в голосе будто смешинка мелькнула.

– Как надумаешь, говори, будет тебе к свадьбе подарок.

Она кивает и продолжает плести. А через пару дней подходит к отцу, мнется нерешительно. Окэнзи понимает: надумала.

– Разреши мне оставить волка.

Вот так просьба!

– Какого волка, Макои?

Дочь дергает себя за косу, губы кусает.

– Я в лесу его нашла. Раненый он был, а меня подпустил. Он смирный, папа, на людей бросаться не станет.

Окэнзи смотрит на нее удивленно.

– Зачем тебе волк, Макои? Вылечила зверя – молодец, пусть идет своей лесной тропой. А я тебе щенка выберу, самого лучшего. Или сама выбирай: на какого укажешь, тот и твой.

– Я хочу волка. Ты обещал, папа.

Вождь хмыкает: это что-то новенькое. Не решалась дочь раньше ему перечить да обещаниями попрекать. С другой стороны, он и повода такого не давал.

– Ну раз хочешь… Учти, Макои, покусает кого – я сам ему голову отрублю.

– Не беспокойся, папа.

Макои становится на носочки и прикасается губами к его щеке.

Волк оказывается хорош. Окэнзи осматривает его с интересом и знанием дела: добрый зверь. Широкогрудый, мощный, с рыжеватой солнечной искрой в шерсти – хоть верхом садись и езжай. Чудо, если его свои же достали. Тут скорее пума постаралась. И от дочери ни на шаг не отходит. Смотрит на нее преданно, хвостом трясет, как обычная собака. Детишки пытались его изловить – даже клыков не показал, фыркнул только и в кустах затаился.

А может, и хорошо, что с Макои теперь всюду ходит зверь: любит она в лес поглубже зайти и до заката там пропадать. Окэнзи ее и ругал, и запрещал, да как квилетке по лесам бродить запретишь? Тут никакой каменный кулак не поможет.

И остальные пусть смотрят, что за девку он вырастил. Глаза-то в пол, а какого зверюгу приручить смогла! Даже в постель его с собой кладет, не боится.

Впрочем, тут Окэнзи другое удивляло. Умом-то Макои не в него пошла, может и не понимать, что разбуженный зверь сначала кусает, а потом думает. Но отчего же сам волк с ней ночами сидит, когда ему в это время по лесу шастать положено?..

Понаблюдал за ними вождь и думать о волке забыл: хлопот с ним никаких, и Макои рада, а Окэнзи и без них есть чем голову занять.

Долго он дочери жениха выбирал, присматривался к парням, достойного определял и нашел наконец.

Кваху – лучший охотник их племени, доброго роду парень. У самого три брата, у отца его и того больше. Молод, быстроног, и на лицо его посмотреть приятно. Так он Макои и сказал.

Долго молчит дочь. Наконец откладывает в сторону очередное одеяло. Вздыхает глубоко:

– Спасибо, папа. Кваху человек хороший, я понимаю твой выбор…

– Довольна ли ты, дочка?

Она кивает и продолжает невозмутимо:

– …да только не могу я за него замуж выйти.

Не сказать, что Окэнзи этого не ждал. До последнего надеялся, что удастся обойтись без уговоров, но в глубине души не сомневался, что Макои взбрыкнет. Он это понял еще при первом их разговоре. Кто и где видел девку, которая замуж пойдет без скандала, разве только не за любимого ее выдают?

Дочь, видно, ждет от него вспышки ярости, но Окэнзи только усмехается. Садится с нею рядом и мирно спрашивает:

– А за кого тогда можешь?

Макои медлит с ответом.

– Ты моего выбора не поймешь и не примешь.

– А ты, дочка, попытайся мне объяснить. Кто там тебе в душу запал – Лайз, Мизу?

Лайз слывет в племени первым красавцем. Окэнзи не раз убеждался, что мозгов у него не больше, чем у лосося, устремившегося на нерест, однако признавал, что собой мальчишка хорош. Мизу ничем не примечателен, но добр, Макои быстро на доброту откликается.

Дочь морщится, чего раньше себе не позволяла.

– Лайз… Ты дурного мнения обо мне, отец. Мизу тоже хороший человек, но не лежит у меня к нему сердце.

Терпение Окэнзи подходит к концу.

– А к кому лежит?

– Его зовут Сикис.

Окэнзи теряется. Он точно знает, что среди его племени никто это имя не носит, но дочь его уже когда-то произносила. Выходит, кто-то из соседей? И когда только, дура, успела?..

А затем он вспоминает: так Макои назвала своего волка. Вождь смеется, и в смехе его звучит неприкрытое облегчение.

– Ну, что псину свою ты больше иных людей любишь, все племя знает. Не бойся, никто его у тебя не отнимет. Я сам поговорю с Кваху, не тронет он твоего Сикиса.

– Он не псина.

– Ну хорошо-хорошо, волк.

– И не волк.

Макои, отбить у которой привычку горбиться во время работы не смогла даже бабка, сидит прямая, как копье, только глаза закрыты и на лицо бледней покойницы.

– Ты что такое говоришь, дочка?

– Когда Сикис со мной, он человек, отец.

Окэнзи стучит по колену. Да, умом Макои не блещет, ну да от нее этого и не требуется. Говорил он матери, нечего забивать девке голову глупыми сказками!

– Дочка, если ты не хочешь замуж, так и скажи.

– Хочу, отец. За Сикиса. Да и нельзя мне теперь ни за кого, кроме него.

– Что значит нельзя…

И тут Окэнзи понимает. И с размаху бьет дочь по лицу. Макои бросается к отцу, хватает его за руки и начинает говорить так быстро, что вождь с трудом разбирает ее слова.

– Выслушай меня, отец, умоляю! Я нашла его в лесу, раненого. Сразу после того, как разведчики пришли с вестью, что соседняя деревня опустела. Помнишь, ты не велел никому говорить, людей пугать не хотел? Я сначала ничего не понимала, сама гадала, отчего он меня к себе подпустил. Раны ему мхом затыкала, соленой водой промывала, а он терпел. Другой бы мне руку откусил…

– Лучше бы он откусил тебе голову!

Макои отмахивается от его окрика, как от мухи.

– А потом… Он просто превратился, понимаешь? Как в бабушкиных сказках, на моих глазах стал человеком и все мне рассказал. Они пришли в деревню ночью, понимаешь? Хладные из легенд, которые бабушка мне рассказывала. Пришли и всех перебили, на его глазах разрывали людей на части и пили кровь. Их было всего двое, а убили они три десятка. И только Сикис… Он и сам не понял, что произошло. Бросился на одного из них с топором, а повис на нем уже зверем. Убить не смог, но отогнал, только превратиться обратно не получилось. Бегал по лесам раненый, сам себя начал забывать, но когда рядом оказалась я, когда говорить с ним начала… Он только со мной может стать человеком, понимаешь?

Окэнзи сбрасывает ее руки.

– Эту сказку прибереги для подружек, расскажешь им, когда брюхо на нос полезет. А я, – он хватает дочь за подбородок и сжимает почти до хруста, – хочу услышать правду: кто он и откуда?

– Но я говорю тебе правду, отец!

– Так, значит? Хорошо.

Он отталкивает Макои с такой силой, что та падает навзничь. Снимает со стены топор и быстро запирает за собой дверь. Окэнзи слышит, как дочь бьется в нее пойманной птицей и что-то кричит, но слов разобрать не может.

Волка он находит у нее на постели. Зверь спит, уткнувшись в пропитанное запахом его дочери одеяло. Не мог он не почуять вождя, но беды от него не ждет.

Окэнзи ни на миг не сомневается в том, что задумал, однако на сердце у него становится тяжело. «Нет за тобой вины, лесной зверь, просто дочь у меня дура».

Он опускает топор волку на шею. Не желая глядеть, как кровь заливает простыни, хватает волчью голову за загривок и выходит.

Макои за дверью притихла. Вождь находит ее сидящей на полу, спрятавшей лицо в ладонях. Волчья голова падает к ее ногам.

– Вот она, твоя сказка.

Макои отнимает дрожащие руки от лица.

Окэнзи откуда-то знает, что пройдет много лет, что будет он лежать на смертном одре, а этот крик эхом станет раздаваться у него в ушах.

– Будет так, – спокойно говорит вождь, – людям я скажу, что сговорил тебя в другое племя. Проводим со всеми почестями. Уйдешь вместе с бабкой, как будто бы для пригляда. Год поживете в горах – о еде не беспокойся, всем обеспечу, – потом вернетесь, будем всем говорить, что ты овдовела. Ребенок… – Он вздыхает. – …Если мальчишку родишь, принесем сюда. Если девку – отдам в соседнее племя. Одни проблемы от вас.

Макои слушает его, не перебивая, иногда кивает, но, кажется, не ему, а себе самой.

– А ведь я теперь действительно овдовела, отец. Лучше бы ты меня убил.

– Дура ты, Макои. Кто к тебе по ночам захаживал, я все равно дознаюсь. С матерью своей сам поговорю, а ты спать ложись, прямо здесь. Нечего тебе в том доме делать без пригляда да на кровавой постели.

Дочь принимается выть, а Окэнзи остается только рукой махнуть: пусть. Хотя спроси его кто – повод у девки для того есть посерьезней, чем волка оплакивать.

Голову он забирает с собой – добрый был зверь, похоронить его следует, безвинно пострадавшего. Только оскорбленного лесного духа Окэнзи не хватает.

* * *

Макои вернулась в племя через год. С сыном. Мать вождя зимы в горах не выдержала, умерла: пришлось прямо там ее схоронить.

А мальчишка вышел хороший. Крепенький, крупный и с легкой рыжинкой в волосах, только на солнце заметной.

Кваху к тому времени женился, не посмел Окэнзи его удержать. Умный он парень, наверняка все понял, а слова дурного никому не сказал. Упустила дуреха свое счастье.

Может, и не совсем дуреха – против Мизу возражать не стала, а уж вождь к тому разговору всю ночь готовился.

– Мизу добрый человек, отец. Сына моего любит.

Мальчишку она, понятное дело, назвала Сикисом. Окэнзи поморщился, но промолчал: тот с каждым днем радовал его все больше. Славный однажды выйдет вождь – умный, не чета своему деду. И руки у него какие надо.

А когда Макои еще сынков нарожала, Окэнзи совсем успокоился.

Лишь однажды дочь припомнила ему прошлое. Сикис к тому времени уже из лука стрелять учился. Зашел к ней как-то Окэнзи под вечер и застал за работой. Давно она одеял не делала, почитай, как вернулась в племя, к плетению не притрагивалась.

Макои снова была беременна, и вождь впервые поймал себя на мысли, что не прочь понянчить и внучку.

– Ты дознался, кто ко мне ходил, отец?

И снова он не понял взгляда ее по-совиному круглых глаз.

– Нет, дочка. Не до того мне было, да и что бы это изменило?

– Ты прав, уже ничего.

* * *

Вождь тяжелым шагом идет к своему дому. Ругает самого себя, клянет не то гордость ущемленную, не то желчью подступивший к горлу стыд.

Он мог бы сказать Макои правду. Должен был. Повиниться перед ней ему надо бы, но Окэнзи себя превозмочь не в силах: не в тех он годах, чтоб себя превозмогать. Впрочем, это все отговорки.

Волка он действительно похоронил. Вырыл ему могилу в лесу, обложил дно мхом и папоротником, кинул шмат мяса в качестве подношения. Попросил прощения за дочь свою глупую и себя, нравом горячего. Опустил в могилу тело и голову.

За работой сам не заметил, как наступил рассвет.

А когда в свете первых солнечных лучей занес над могилой лопату с горстью земли, не смог удержаться от вскрика.

На лежаке изо мха и папоротника он увидел юношу не сильно старше его Макои. Рассвет отбросил на безжизненное лицо розоватую тень, а в волосах промелькнули рыжеватые искры.

«Надо вернуться к дочери, прощения попросить», – говорит себе Окэнзи, зная, что не вернется. Обещает мысленно: «Завтра!» и засыпает…

…чтобы на следующее утро не проснуться.

Дочь мертвого вождя сама закрывает отцу глаза. Теперь его будут судить боги, а на ушедших зла не держат. Да она и при жизни его не держала. Что бы это изменило?

А рожает Макои, конечно, девочку. Одного жаль – отец ее не увидит.