Они вышли в океан – отец и сын. Вдвоем толкали каноэ, пачкали мокрые ноги в песке. Один – седой старик, сраженный молнией некогда могучий кедр. Другой – черноволосый юноша, гибкий, едва вошедший в пору клен. Один – почерневшая кора с глубокими зазорами трещин. Другой – гладкий ствол, что гнется на ветру, никогда не ломаясь. Отца звали Сках. Утратив былую подвижность, его тело продолжало нести на себе отпечаток недюжинной силы, что когда-то позволяла ему в одиночку сдвигать с берега тяжелые валуны. Плечи его заострились, но ничуть не убавили в ширине. Ноги утратили быстроту, но все так же крепко стояли на земле.

Совсем иным был Викаса, сын Скаха – почти по-женски изящный, тонкокостный и быстроногий. Пока такие мужчины, как Сках, в разгар лета тянули на себе бревна для зимних домов, юноши, подобные Викасе, носились по долинам с луком и стрелами.

Скаха в племени уважали. Ходили к нему за советом, почтительно склоняли головы.

Викасу любили и привечали: кто добрым обедом, кто нежной улыбкой. И лишь один человек во всей деревне ненавидел юношу до сжатых добела кулаков, до скрипа на зубах.

Его отец. Сках.

* * *

Наконец истерзанное чрево океана разродилось солнцем. Когда лысая макушка светила показалась у самой линии горизонта, волны пришли в неистовство. Океан взревел, и вопль его подхватила далекая лесная птица. Сках вздрогнул: точно так же двадцать зим назад закричала его прекрасная Олате перед тем как их мальчик увидел свет. Неумолимое и безразличное ко всему, солнце рвалось на небосвод: разорванная его острым лучом гряда волн обратилась в пену. Он знал, что́ будет дальше, но не мог отвести взгляд. Великие воды окрасились багряным. Настал новый день.

Алая волна ткнулась в борт каноэ, и Сках опустил в нее руку. Вода отхлынула, и старик поднес пальцы к глазам. Как и двадцать лет назад, он ожидал увидеть на них кровь, но теперь различил лишь трещины на загрубевшей коже да старые мозоли от лука.

– Что нам делать, отец? – Викаса, кажется, обращался к нему уже не в первый раз. – Что же нам делать?

Сках наконец оторвался от созерцания руки и поднял на сына глаза.

– Трус.

Коротко замахнувшись, он ударил сына по лицу. Юноша вздрогнул, щеки его заалели, рот исказился – для возмущенного окрика, но отцу подумалось, что для крика.

Младенцем Викаса кричал не переставая. «Оплакивает мать», – говорила Старая Асиге. Оплакивает, как же. Убийца.

– Это ты во всем виноват.

– Отец…

– Впрочем, я и сам хорош. Только дурак доверит тебе весло.

Сках глубоко вздохнул и прикрыл глаза, снова повернув лицо к солнцу. Мальчишка дурак дураком, но вопрос задал верный.

Что им теперь делать?

Они вытолкали каноэ в океан утром ушедшего дня. Прибой нежно оглаживал камни, ветер был тих и ко всему безразличен. Сках выходил в Великие Воды, сколько себя помнил, и оттого был уверен: их ждет добрый улов.

Вместо этого их ждала волна. Она двинулась к ним от линии горизонта, разрастаясь, поглощая в белом мареве солнечный свет. Сках не сомневался, что на белом вспененном гребне притаилась их гибель. Он рад будет снова встретиться с Олате. Что до Викасы… из мальчишки все одно не выйдет ничего путного.

Однако океан над ними смилостивился – покрутил каноэ, побросал их от края к краю, вырвал весла из рук Викасы. При такой болтанке их и сам Сках бы не удержал, но откуда это знать мальчишке?

Волна спала так же неожиданно, как и поднялась. Над головой раскинулось звездное небо, вокруг тихо покачивалась темная вода, а над ней стоял туман. В молчании они ждали рассвета. Скаху нечего было сказать сыну, а Викаса боялся отца.

* * *

Он знал, что старик его не любит, и хорошо понимал отчего.

Иногда Викаса пытался представить, как выглядела мать. Он спрашивал о ней дядьев и был готов бесконечно слушать, как о маме рассказывает бабушка Макои. Все в племени любили Олате, внучку Каменного Кулака Окэнзи. Но никто не любил ее больше Скаха и не убивался по ней страшнее.

Викаса знал, что это он погубил мать, однако, как ни старался, не мог почувствовать за собой вины.

– Ты и не должен, – сказала ему бабушка Макои.

– Отец считает иначе, – ответил Викаса.

Бабушка рассмеялась.

– С отцами такое случается. Однажды ты сам станешь кому-то отцом – и тогда увидишь многое в новом свете.

– Что это значит, бабушка Макои?

– Что пока ты юн, ты даже в глубокой ночи гуляешь под солнцем. Оно загоняет тени под камни на твоем пути, указывает длинными лучами на самых красивых девушек и греет тогда, когда другим уже холодно. Но чем старше ты становишься, тем чаще странствуешь в лунном свете. Ты обращал когда-нибудь внимание на то, как он все меняет, мальчик? Сосны теряют очертания деревьев и превращаются в сгорбленных великанов, валуны на пляже перекатываются сами собой, а океан являет самую темную сторону своей души. Лишь в свете луны видишь, какая большая у него душа. Луна искажает то, к чему ты привык: она обманчива, но при этом способна приоткрыть нашему взору истину, которой при свете дня глаза отказываются верить.

– Почему отказываются, бабушка? Чем плох дневной свет?

– Он не плох и не хорош. Запомни, Викаса, есть вещи, вида которых при свете солнца человек не может перенести. Самые темные дела творятся под покровом ночи, потому что даже творящим их было бы страшно взглянуть на себя в ясный день. И речь сейчас вовсе не о краже рыбы из чужих сетей, негодный мальчишка!

Бабушка рассмеялась, а вместе с ней и Викаса.

* * *

– Отец, я вижу землю!

Сках выпал из забытья и проследил за указательным пальцем сына. Ему по-детски хотелось, чтобы Викаса ошибался – был бы повод макнуть щенка носом в грязь еще раз, – но умом он понимал, что лучше бы тому быть правым.

И Викаса был прав.

– Каноэ сносит течением, и без весел оно бесполезно. – Сках прикинул расстояние до земли. – Ты доплывешь?

– Конечно, отец! Мы могли бы толкать каноэ…

– …Или обрасти перьями и улететь отсюда птицами. Ты и половины пути не преодолеешь с ним, дурак.

Не слушая возражений сына, Сках бросился в воду. На Викасу он даже не оглянулся – захочет толкать перед собой эту деревянную дуру, боги ему в помощь. Разменивать силы на такую ерунду старик не собирался. Он квилет, и руки пока при нем: понадобится – будет и новый топор, и новое каноэ, и весла лучше прежних. Но Викасе этого не понять: руки-то у него есть, да не той стороной растут. Ему бы девок шутками развлекать да парням байки травить, как оленя однажды догнал.

Сам он олень и есть.

Сках не верил, что Викаса его сын. Нет, подозревать Олате в измене ему и в голову не приходило. Он женился на младшей сестре вождя по любви, не пожелай Олате выйти за него, его бы и близко к ней не подпустили. Но ребенок…

Подменыш, не иначе. Не зря Старая Асиге их предостерегала: не считай птиц на закате – будет четное число, и дитя родится до сроку. Не поднимай с берега раковины – попадется хоть одна со сколом, родится ребенок больным.

Не наступай на лисий след – заберет лесной дух твое дитя, а вместо него подбросит чужое, родной матерью вытравленное.

Не уследил он за Олате. При виде птиц глаза ей закрывал, к океану на шаг не подпускал, а по лесу за ней бродить – где найти времени, когда она там дни напролет пропадает? Вот и забрал лесной дух их дитя, а вместе с ним и жену, и остался Сках растить подменыша.

Когда он сказал об этом Старой Асиге, она назвала его дураком. Объяснила, что беременной бабе нельзя без надобности голову запрокидывать – в глазах помутиться может, да нагибаться лишний раз – дитя раньше времени пойдет.

– А лисий след? – спросил ее Сках.

– И по лесу в одиночку гулять с пузом тоже к беде! – рявкнула на него старуха. – Начнешь рожать – кто тебе поможет, волки да медведи?

– Зачем ты тогда нас пугала?

– Чтобы боялись! Беременной бабе если что в голову вошло, от того лишь топором можно избавиться, вместе с головой. Только и страху в ней, что за ребенка, а начнешь говорить по-человечески, так она непременно скажет: в глазах у меня ясно, нагибаться мне не трудно. Вот и придумали люди поумней нас с тобой, чем эту дурость пронять. Твой ребенок Викаса, твой! В глаза ему смотришь, а из них Олате глядит.

– Откуда тебе знать, Старая Асиге? Ты же слепая.

– А вижу все равно побольше твоего!

Не стал он спорить со старухой – не было повода сомневаться в ее словах, чувствовалась за ними правда, – но простить ребенку смерти жены так и не смог.

Винить богов Сках зарекся: добром это не кончится, да и зла на них не выместить. Винить себя… он и это пробовал, да не вышло.

А значит, все дело в нем, в подменыше.

Сках сам не заметил, как за своими невеселыми мыслями доплыл до берега. Он и его-то опознал, лишь зачерпнув рукой полную горсть песка. Если повезет, отнесло их недалеко, пара дней в пути – и будут в деревне.

Если мальчишка доплывет.

Стоило вспомнить о Викасе, как тот появился у него перед глазами, бросился к отцу с берега. Сках ударил его по протянутой руке.

– Я сам, щенок.

Викаса привычно проглотил обиду.

* * *

Берег оказался им незнаком: узкая полоса темно-серого песка – Викасе хватило десяти шагов, чтобы ее пересечь, – да плотная стена деревьев. За спиной рокотали волны. Пока они плыли, солнце скрылось за серым маревом облаков. День был сумрачный и туманный. Снова туман…

Викаса украдкой бросил взгляд на отца. Он мог обижаться на Скаха, мечтать отомстить ему за нелюбовь и доказать, что чего-то стоит, но одного себе никогда не позволял – сомневаться в отце.

При всей сложности характера тот был одним из самых умных людей в племени. Викаса знал, что отец что-нибудь придумает, но язык за зубами удержать не мог.

– Мы могли бы пойти вдоль берега… Куда бы ни пошли, рано или поздно мы наткнемся на людей. Ты сам мне говорил, что по всему побережью есть деревни.

Он ожидал гневного оклика и резкого слова, но Сках неожиданно кивнул.

– Верно. Но мы на них уже наткнулись. Смотри, Викаса.

Отец указал на одно из деревьев. Юноша почувствовал, как кровь приливает к щекам: сколько бы он ни смотрел – ничего не видел, только кору, плотно поросшую лишайником, и заросли багульника у самых корней.

– Я ничего не вижу, отец.

Викаса зажмурился, как ребенок, но Сках оставался непривычно спокоен.

– Потому что не знаешь, куда смотреть. Вот здесь, – он прочертил пальцем круг посреди лишайника. – Смотри внимательно: стебли короче, и цвет другой. Он нарос здесь совсем недавно. А раньше на его месте была ветвь.

Викаса провел ладонью по пятну.

– Ничего не чувствуешь? – Сках чуть приподнял уголки губ, еще не улыбаясь, но и не хмурясь. – Это потому что ветвь срубили прямо у ствола. Не ветер ее оторвал, и не жук сердцевину выел. Это сделал человек, Викаса.

– Умный у тебя отец, Викаса.

Голос, раздавшийся из-за их спин, был звонким и женским.

Юноша вздрогнул и заозирался, а Сках неторопливо повернулся точно к говорившей.

Это была молодая женщина. Викасе доводилось бывать в племени макка, и он хорошо помнил, с какой гордостью думал потом о девушках своего народа. Он всегда знал, что они красавицы, но рад был лишний раз в этом убедиться.

Однако с женщиной, стоявшей у них за спиной, не выдержала бы сравнения ни одна квилетка.

Она была высокой, почти вровень ему самому. Волосы ее были цвета глиняных берегов над быстрой лесной рекой, а глаза зеленые, как трава на солнце. Платье, нарядней которого Викаса не видел и на свадьбах, стекало по ее телу, словно вода, один в один повторяя его округлые контуры. Ноги были открыты от самых колен, узкие, изящные и мускулистые, как у молодой оленихи.

– Сам знаю, что не дурак, – Сках тоже осмотрел ее, и юноша лишний раз убедился, что отец его подобен камню. Куда там тронуть его сердце сыновьим мольбам, когда и красота оставляет его равнодушным! – Ты какого племени будешь?

– Нет здесь никакого племени. Есть только Элу.

– Плохи тогда наши дела, Элу. Океан нас к тебе принес да дороги назад показать не хочет.

– Думаешь, и я откажу?

– Думаю, что знать ты ее не знаешь.

Викаса смотрел на отца удивленно. Что Сках может быть холоден и насмешлив с ним самим – то давно была не новость. С посторонними же людьми он обыкновенно бывал ровен и отстранен. Чем же его задела красавица Элу?

* * *

Вздумай Викаса потом пересказать Скаху этот разговор, тот бы сильно удивился. Старик говорил – и сам себя не слышал, смотрел на Элу и думал, что с ума сходит.

Потому что видел перед собой Олате. Свою драгоценную Олате – единственную любовь, погибшую до времени и кроме пепелища, ничего на сердце не оставившую.

Олате откидывала от лица прядь жестом, от которого сердце сжималось в груди. Смеялась так, как Сках и забыл, что она умела, – вспомнил лишь, как услышал, и впредь поклялся не забывать.

Может, перевернула их каноэ та волна, и оба они давно в Земле Духов?..

Олате продолжала что-то говорить, но обращалась уже к Викасе. Сках даже не ощутил привычного раздражения: пусть поболтает с мальчишкой, а ему надо подумать. Не о Земле Духов, конечно, – дурная это мысль, горячечная.

Мертва его Олате, не вернуть ее ни мольбами, ни проклятиями. Никогда не видел Сках женщины и на тень ее похожей, но много ли людей он встречал? Часто ли покидал пределы деревни?

Не она это, никак не может быть она. «Олате» говоришь – будто поёшь; «Элу» произносишь – словно кого окрикиваешь или собак погоняешь. Не может у его прекрасной жены быть такого имени и в посмертии.

– Отец? – Викаса смотрел на него, как всегда, беспомощно. Щенок он и есть щенок. – Элу сказала, что мы можем у нее переночевать.

– И дичи ей поутру набить? У нас, красавица, не то что копья и лука – весел нет. Не хочешь указать нам деревню – иди своей дорогой, Элу.

Викаса вспыхнул, и Скаху стало весело. Где это видано, чтоб такая девка без людей жила? Поди, до мужиков охоча больно, а до чужих мужей особенно, вот и поселили ее в сторонке, чтобы жен не злить, но и через весь лес к ней не бегать. С таким телом голодная смерть ей не грозит.

Элу посмотрела на него внимательно, брови грозно насупила.

– Ты, Сках, прежде чем дурное обо мне думать, хоть бы узнать меня сначала потрудился.

– На что мне тебя знать?

Элу улыбнулась.

– Чтобы на гостеприимство злом не отвечать. Копья с луком и у меня нет, сетями обхожусь – река здесь неподалеку. Силой я тебя не удержу, оно мне и без надобности. Хочешь – весь день вдоль океана броди, да только нет здесь других людей.

Сках глубоко вздохнул. А ведь права девчонка. Нет за ней вины ни в том, что берег вокруг незнакомый, ни в том, что с Олате они похожи.

– Прости мне несправедливость, Элу.

– Как интересно ты говоришь! Иные люди прощения просят, а ты вроде как требуешь. Ну, на первый раз сгодится.

Викаса смотрит на нее влюбленно, и Скаху становится жаль мальчишку. «Иные люди», поди, к ней все же захаживают и просят не только прощения, но ему этого ни подтвердить, ни опровергнуть.

Да и кто он этой Элу? Вождь? Пусть живет как знает, а им бы и впрямь не мешало отдохнуть у огня и провести ночь в покое.

– И слова мои тебе обидны, и извинения неугодны… Не передумала нас ужином кормить?

Элу рассмеялась.

– Тебя одного, может, и не стала бы, да только сын у тебя хороший.

Сках мрачно скосил глаза на Викасу – как бы мальчишка от радости из штанов не выпрыгнул. Щенок, как есть щенок.

Дом у Элу был добротный. Сках и сам не один такой возвел и высоко оценил чужую работу. Строили его давно – дерево потемнело от времени, а сыростью внутри все одно не пахнет. Надо бы ее расспросить, откуда она и кто здесь раньше жил. Надо бы, да Сках заранее решил, что толку от этого не будет: соврет девка, по глазам видно – соврет.

У Олате такие же глаза были, да только врать она не умела.

Сках гонит прочь мысли о жене до самого вечера. Когда Элу наклоняется за сетью и платье обнажает ее острую ключицу, он не думает об Олате. Когда Элу помешивает на огне рагу и, прищурив глаз, снимает пробу с кончика ложки, он вздрагивает, но убеждает себя, что не думает об Олате. И когда слышит пение из соседней комнаты, под которое Элу снимает с себя платье, он об Олате не думает, нет.

Ничего удивительного, что жена ему приснилась. Юной, такой же, как Элу, смешливой и обнаженной. Во сне они лежали вместе в постели, и Сках водил по ее спине ягодой клюквы, оставляя на коже тонкий красный след. Олате смеялась и выгибалась, как кошка. Кожа у нее на спине была тонкой – лопатки выпирали горными хребтами, и каждый позвонок можно было сосчитать, рукой не касаясь.

Сках проснулся с бешено бьющимся сердцем и желанием выть по-волчьи. Викасы в комнате не было, ясное дело, и он даже мысли не допускал, что мальчишка вышел по нужде. Знает он эту нужду.

Впрочем, может, оно и к лучшему? Сках мог сколько угодно называть сына щенком, но что тот давно с ним одного роста, не видеть не мог. Девки в родной деревне к Викасе так и липнут – не удержится ведь, хоть одну да попортит. Сын – девку, а отец – отношения с ее семьей и вождем.

Смастерить копье Сках сумеет, загонят они Элу оленя, пострадает мальчишка недолго, а там, может, и до женитьбы дозреет.

С этой мыслью ему почти удается уснуть, как вдруг из соседней комнаты доносится смех. Смеется Олате из его сна, еще не украденного рассветом. Старик встает с постели.

Комната залита лунным светом. На полу лежат тени, глиняный кувшин на столе кажется вырезанным из дерева, плоским. Они лежат в постели, волосы Элу свешиваются до самого пола, тени от выступающих лопаток ложатся на гладкую поверхность спины, Викаса водит по ней ягодой клюквы.

Сках молча смотрит на тонкую дорожку красного сока.

* * *

Викаса был уверен, что отец разбудит его еще на рассвете и сразу прикажет собираться в дорогу. Много речей про себя сочинил да причин, чтобы остаться, придумал. Перед тем как вернуться в свою постель, спросил Элу:

– Ты же не хочешь, чтобы я ушел?

– Хочу, чтоб остался.

– Отец будет против.

– Не будет. Ложись спать, Викаса.

Легко ей говорить, Скаха не зная.

Викаса ошибался. Выходит, и он отца не знает.

С утра тот был молчалив и угрюм. О том, чтобы идти прочь, не заговорил даже. Ушел к океану, уселся на ствол поваленного дерева, да так там весь день и провел.

Викаса сначала с опаской косился на отца, порывался к нему идти, да Элу удержала. Обвила руками плечи, прижалась губами к ямке у него на шее и тихонько забормотала что-то.

– Как быстро бежит в тебе кровь, Викаса.

– Может, ты Хладная, Элу?

Юноша шутил. Ночью он убедился, что кожа ее теплее песка под лучами солнца, и теперь чувствовал себя путником, разомлевшим на том песке. Вставать не хотелось – всю жизнь бы лежал и ощущал под собой тепло Элу.

– Хладная? – Она будто не поняла, о чем он говорит. – Ну так давай поцелуемся, заодно и согреюсь.

– Отец может вернуться.

– Не боюсь я твоего старика. И ты не бойся – он там до вечера просидит.

– Откуда ты знаешь, Элу?

– Я все знаю, Викаса.

Он рассмеялся. С того момента, как юноша увидел ее, ему постоянно хотелось смеяться.

Так они и зажили. Отец ел лишь перед сном, спал беспокойно и с рассветом уходил то в лес, то к океану. Что он там делал, Викасе было неведомо. Достаточно страху и горечи принес Сках в его жизнь, не хватало еще, чтобы и счастье нежданное отнял.

О племени и доме он и не вспоминал даже. Мужчин в деревне хватает, а воевать им теперь не с кем. Выкосила болезнь макка: им бы свои охотничьи угодья не потерять, на чужие претендовать не станут. Какая ему разница, где охотиться и гулять по лесу?

А здесь есть Элу.

Что до отца… По уму Викаса понимал, что несладко старику вдали от племени, да только не держит его никто: ни сын, ни любовь к нему, ни Элу.

Элу… Иногда Викаса ловил на ней взгляд отца, и кровь в нем вскипала. Он уже и рот было открывал, да сам себя в последний момент окорачивал. Не мог он до конца понять этого взгляда: то жажда в нем была, то ненависть, то сомнение. Сомнения Викаса не понимал особенно, и потому старик его тревожил.

А еще Викаса скучал по солнцу. Он с детства привык к дождям и туманам, но как же красиво над его деревней вставало солнце! Здесь он не видел с рассветом ничего, кроме тумана.

Однажды он сказал об этом Элу.

– Зачем тебе солнце, если есть я?

Викаса рассмеялся.

– И верно, незачем.

* * *

Рядом с Элу Сках был как в тумане, а ему было необходимо хорошенько подумать. Сначала он пошел к океану, смотреть, как бьются о берег волны в сером сумраке тусклого дня. Ждал заката, но ночь, споткнувшись о густую полоску тумана на горизонте, упала на берег всем телом.

Во тьме Сках вернулся к дому Элу, к остывшему ужину и снам, в которых Олате лежала рядом с ним на постели, пока ее ускользнувшая тень ублажала его сына в соседней комнате.

На следующий день Сках отправился бродить по лесу. Ступая по мягкому ковру, сплетенному из папоротника и мха, он снова ощущал себя собой. Среди плотно растущих туй к нему возвращался покой. Он набирал целые горсти голубики, любимой ягоды Олате, и оставлял их на пнях лесным духам. Возлагал букеты из росянки и багульника к упавшим деревьям. Полной грудью вдыхал запах влажной земли и с давно забытым ребяческим упоением различал под ногами следы диких зверей. Копья он так и не сделал, да и не хотелось ему убивать. Сках шел по следу, чтобы было куда идти.

Почему он не мог вернуться в племя? Не сын же его держал? Нет, и даже не Олате.

Элу не пускала.

Сама она, казалось, не обращала на него внимания, но Сках достаточно лет прожил под солнцем, чтобы обмануть его стало непросто. Он знал, что Элу пристально за ним следит.

Викасу она получила, чего ж еще ей надо?

Сках знал чего. Он видел это в глазах сына, который с каждым новым восходом, всегда отрезанным от них пеленою туч, все больше забывал себя самого. Вот и ему надлежит себя забыть. Он и начал, да не так, как того хотела Элу.

Это Викаса, а не Сках любил бродить по лесам. Викаса придумал оставлять голубику на пнях еще мальчонкой, говорил – для матери, и у Скаха язык не поворачивался его ругать.

Нет больше того Викасы. Как стены пещеры, в которой каждую ночь разжигают костер, покрыт он копотью с ног до головы. Не узнать его даже родному отцу. Имя этой копоти – Элу.

Старик быстро понял, что бродит по лесу не один. Выслеживая оленей, он спиной ощущал чужой взгляд. Не Викаса на него смотрел, Сках был готов голову на отсечение дать. Незачем сыну это, да и некогда. Для сына день давно перемешался с ночью, да и как иначе, когда повсюду стоит туман? Однажды старик вернулся домой в разгар того, что в их племени считали днем, и обнаружил сына спящим. Элу в доме не было.

Сках надежно укрылся в кустах и стал ждать.

Вернулась она с корзиной, которой он у нее ни разу не видел, и топором в руке. Сках ничем не выдал своего присутствия и задумался еще крепче.

Элу ходит по лесу босой, а следов ее он не видел. Ночи она проводит с Викасой, а днем следит за Скахом. Не спит, выходит, парой часов обходится. Ест одну рыбу, морошки вокруг – носи полными корзинами, но к ягодам она не притрагивается, хоть клюкву дома и держит. Для чего?

И топор этот… Не давал он ему покоя. Они ведь ее по ветви срубленной нашли. Зачем ей те ветви, если костер она из сухостоя складывает? И зачем Элу брала с собой топор, ведь не дрова же у нее в корзине?

Топор… Иногда Сках ловил себя на том, что проговаривает это слово одними губами. Топор… Топор бы решил дело. Права была Элу в их первую встречу – не из-за любви к чужим мужьям ее от племени отселили. И насчет того, что рядом людей нет, тоже, поди, не лгала.

Кто захочет жить рядом с ведьмой?

Все бы решил топор. Не впервой Скаху заносить его над людьми, одна беда – поднять его придется не над одной лишь Элу.

Придется убить еще и Олате.

Он гонит эту мысль прочь, но она возвращается, и каждый раз незримый голос – то Викасы, то Старой Асиге, а то и самой жены – добавляет после нее короткое слово: снова.

Скаху придется убить Олате. Снова.

* * *

Викаса проснулся от боли. Отец с размаху ударил его по щеке с такой силой, что юноша ощутил в ней биение крови.

– Отец, что…

– Я пытался будить тебя иначе. Не вышло.

Викаса вдруг понял, что рубаха и штаны на нем мокрые. Сках молча кивнул на кувшин.

– Всю воду на тебя истратил, а ты и глаза не приоткрыл.

– Мне нездоровится, отец. Я был у океана, Элу говорит, там ветер.

– Нет здесь никакого ветра. Ни солнца, ни ветра, ни звезд – луна одна и туманы. И ты у океана не был, Викаса, с той ночи, как мы впервые здесь остались.

– Но Элу сказала…

– Элу ведьма. Этого она тебе не говорила?

Викаса сел на отсыревшую постель и сжал руками виски. Ему бы злиться на отца, а он чувствует лишь вину. Давно пора было отвести старика в деревню – в свою ли, чужую, уже неважно, лишь бы к людям. Бродит он целыми днями по лесу, точно дух неупокоенный, сам с собой говорит. Элу как-то сухостой собирать ходила, вернулась – глаза печальные.

– Плохо с нами твоему отцу, Викаса.

– Мне с ним всю жизнь было плохо, Элу.

Ничего не сказала ему любимая, а юноше потом стало стыдно. Черствый человек Сках, резкий, но все же его отец. Вырастил, научил всему, что знал; ни разу слова доброго Викаса от него не слышал, однако и в беде тот его никогда не бросал. Он сам это Элу по первости пытался объяснить, когда она жаловалась, что Сках совсем сына запугал. Что теперь Элу о Викасе подумает?

А теперь вот оно как вышло. Ходил-ходил отец по лесу, думал-думал – и надумал. Сначала шлюха, теперь ведьма.

– Тебе тоже нездоровится, отец.

Викаса ожидал вспышки гнева, но Сках только кивнул.

– Верно. Элу нас в могилу сводит, каждого по-своему. Где она держит топор, Викаса? От меня она его прячет, но тебя быстро бояться перестала. Вспоминай.

Юноша посмотрел на Скаха, будто впервые увидел. Постарел отец, а сын и не заметил. Руки, еще недавно налитые силой, отощали до костей. Лицо превратилось в наскоро вырезанную ритуальную маску: вместо глаз провалы, нос ввалился, рот превратился в щель, едва-едва намечен. Когда его отец превратился в сухостой?..

– Зачем тебе топор?

– Дров нарубить.

– Ты замерз, отец? Давай найдем Элу, и она разведет для тебя костер.

– Элу разведет костер. Элу наловит рыбы. Элу принесет воды… Пока ты, сильный, молодой и быстроногий, лежишь в постели. Так зверей накануне пиршества откармливают, сын.

Викаса начал злиться.

– Сын, значит? Нет, отец, я тебе не сын. Я зверь, щенок, помнишь?.. Щенкам носить воду не положено, они для другого нужны. Для игр.

Отец посмотрел на него печально.

– Для игр? Щенки нужны, чтобы вырастали в псов, Викаса. Если ты сам этого не понял, я тебе и подавно не объясню. Скажи лучше, где топор, и побыстрей, пока Элу не вернулась.

– Так подожди, пока вернется, у нее и спросишь.

Викаса чувствует, что прилив сил, вызванный гневом, иссяк. Он болен, и ему нужно спать. Поспишь – станет легче, так Элу говорит, а она врать не будет.

– А я ее, может, хочу уже с топором встретить.

Викаса понимает, что старик сошел с ума, и ему становится страшно за Элу, за себя и за отца. Еще недавно он решил, что перестал испытывать к Скаху хоть какие-то чувства, но рано обрадовался.

Юноша всегда любил отца. Сквозь неприятие Скаха, доходящее до ненависти, он любил его не как родителя, но как своего творца. Сках был тем, кто, подобно Куати, нашел у реки глину и слепил из нее Викасу.

Мысль о том, что его творец потерял разум, ужасала.

* * *

Мальчик ему не верил. Сках смотрел на сына и впервые в жизни жалел обо всем сказанном и сделанном.

Он мог винить Элу в туманах и мороках. В болезни сына и собственной преждевременно наступившей немощи. В осквернении памяти жены – через образ Олате, через ее единственное дитя.

Но в том, что сын ему не доверяет, Сках мог винить только себя.

И все же он решил попробовать. Прав Викаса, всегда-то он был для отца щенком. Значит, теперь надо говорить с ним иначе, как с равным.

– Послушай меня, Викаса, и подумай над моими словами, как если бы не от меня их услышал, а от вождя или друга. Забудь, что с тобой говорит ненавистный отец. Ты только слушай…

…и Сках поведал сыну о том, что видел в лесу.

О покинутых, вросших в землю деревянных домах. О глиняных горшках, обращенных временем в пыль. Об увитых травой рыболовных сетях и затупившихся топорах. О ритуальных масках, брошенных там, где некогда стояли столы, гнущиеся под весом угощений. О деревне, от которой остался лишь один дом – тот, в котором жила Элу.

Сках рассказал Викасе, как дни напролет бродил по следам лесного зверья, подмечал свежие тропки, а находил лишь скрытые мхом могилы. Как раскапывал их, бережно отодвигая листья папоротника и прося у зверей прощения. О телах, которые лежали под слоем влажной земли, тоже рассказал – волки, лисы, олени. Всегда с отрубленной головой.

Наконец, Сках рассказал о том, как однажды смог выследить Элу. Как встала она с постели под утро, накинула на обнаженное тело рубаху Викасы, взяла топор и долго ходила по лесу. Присматривалась к ольхе, по-звериному нюхала кедр, слизывала смолу. Как устроилась в земле у подножия туи и принялась разрывать ее топором. Как выкапывала корни, рубила их и прямо в лесу сплетала между собой в маленькие человечьи фигурки.

Викаса слушал его молча.

– Где Элу сейчас, отец?

– Здесь.

Как и в первую встречу, она появилась у них за спиной. Скаху бы испугаться, да самое страшное уже случилось.

– Красивую сказку ты рассказал сыну, Сках. Едва ли не впервые в жизни… Или впервые? Снова будешь требовать у меня прощения?

Он медленно обернулся к Элу. Та стояла на пороге дома, держа в руках топор, и улыбалась. Сках смотрел на нее и одного не мог понять: как посмел даже мысль допустить, что эта женщина похожа на Олате.

А Элу была именно женщиной. С бурыми, как водоросли, волосами. С глазами зелеными, как болотная кочка. С лицом, лишенным возраста и черт. Он пытался понять, какой формы у нее губы, но не мог – их очертания ускользали от взгляда, как если бы Элу отделяла от Скаха стена дождя, ее вечного спутника.

– Со мной делай что хочешь, а сына отпусти.

– Я и так делаю что хочу. С вами обоими.

Элу сделала шаг вперед и протянула Скаху топор.

– Я слышала, ты его искал. Забирай, он мне больше не нужен.

И вышла из дома. До Скаха донеслись запах дыма и потрескивание костра – будто ничего не случилось и они сейчас сядут ужинать.

Викаса встал с постели. Что происходит в голове у сына, старик никогда не мог понять и решил не гадать напоследок.

Топор он оставил в доме. Никому-то он больше не нужен.

* * *

Викасе казалось, что они снова плывут по океану в каноэ без весел. К нему вернулось чувство беспомощности и трепета перед всесильным океаном и всезнающим Скахом.

Отец что-нибудь придумает. Сам Викаса думать, похоже, так и не научился.

Он был готов поклясться, что разбудили его в разгар дня. Из дома они вышли глубокой ночью.

Туман подступал к костру со всех сторон, вился вокруг языков пламени, сплетался с ними в объятиях. Высоко летели искры, ярко горел огонь, растущий из сплетенных между собой корней. Крошечные человечки с высоко поднятыми руками горели, их тщательно вырезанные сморщенные лица были искажены криком.

Пламя стерегли черепа. Скалились волки и лисы, плясал огонь в глазницах оленей. Плотно обступили они костер, не давая ему двинуться дальше.

Ведьма подбросила в огонь связку трав и продолжила толочь в ступе ягоды: клюкву, голубику и морошку.

– Викаса, дай мне руку.

Он, как и всегда, ее послушался. Сках молчал, а сын не видел смысла сопротивляться. Их двое, Элу одна. Они мужчины, а она женщина и сама отдала Скаху топор. Но Викаса помнил, что перед ним всесильный океан. Его воле нельзя противостоять, только подчиниться.

Ведьма нежно обхватила его ладонь, вынула из-за пояса кинжал и сделала маленький надрез. Кровь сцедила к ягодам.

– Сках?

Юноша с надеждой посмотрел на отца. Тот только ухмыльнулся, забрал у Элу нож и сам разрезал себе ладонь.

– Благодарю вас.

Викасе ее благодарность показалась непритворной.

– Что будет дальше?

Элу поболтала содержимое ступки.

– Дальше будет солнце. Знаешь, Сках, – про Викасу она будто забыла, – почему ведьм изгоняют из деревень? Пока вы пьете воду из ручьев и едите мясо, мы питаемся вами. Ты замечал, что я мало ем, и ошибался: благодаря вам я впервые за много лет забыла о голоде. Ты верно угадал: деревня, в которой я родилась, вымерла. Ты ведь и сам когда-то был охотником, скажи: что делает племя, если дичь покинула его угодья?

– Переходит на новое место. Если в силах его отвоевать.

– Я и забыла, что ты был еще и воином. Да, если в силах… Только откуда их взять? Не могу я идти за дичью, Сках, не те годы. Значит, я должна ее вернуть. Кто захочет жить в вечном тумане? Сынку твоему вот не понравилось. А мне, думаешь, нравится, а, Викаса?

Тот молчал, да она и не ждала ответа.

– Говорят, мы призываем дожди и туманы. Люди ошибаются: они сами за нами ходят. Тяжело ведовству твориться в свете солнца. Туманы и болота – вот пища для колдовства.

– И люди.

– И люди… А они туманов и болот не любят. Когда я была моложе, то могла прогнать дождь сама, Сках. Я подчиняла его своей воле не хуже, чем ты Викасу. Но разогнать тучи самой мне уже не под силу, а потому…

Элу поднесла ступку к губам и опорожнила одним глотком.

– …А потому я призываю на помощь ветер! Ты, Сках, станешь моим северным ветром! Холодными зимними ночами ты будешь врываться в дома и тушить костры. В разгар солнечных дней ты будешь приносить с собой соль и горечь. Напоминать юным красавицам о старости, а старухам о смерти.

Пламя костра взметнулось вверх у нее за плечами, превратив ее силуэт в сгусток ночной черноты. Юноша с ужасом смотрел на отца, но тот лишь продолжал ухмыляться.

– Викаса! Ты станешь моим южным ветром! Зимой ты будешь напоминать людям о лете, ранней весной станешь приносить с собой запахи луговых трав и дыханием своим прогонять снег с гор. Старикам ты напомнишь о днях юности, влюбленным – о зове тела, а детям – о временах, когда они пребывали во чреве матери.

И тут отец выступил вперед, выхватил у ведьмы ступку и целиком швырнул в беснующееся пламя.

– А ты, Элу, превратишься в болиголов! И летом и зимой станешь расти на лугах, трястись в одиночестве на ветру и ждать, пока сорвет тебя злая рука. Ты останешься ядом, но по своей воле никого более не отравишь!

Когда отец бросил ступку в огонь, Элу закричала. Викаса не знал, слышала ли ведьма что-то из его слов, но это было уже неважно.

Колдовство должно было свершиться, и оно свершилось.

* * *

Ветра́, которых так ждала Элу, разметали пламя и обрушили его на дом. Заскрипели доски, треснул в огне кувшин, занялась постель. Чудовищный порыв северного ветра разбросал по поляне черепа, южный ветер подхватил золу и развеял ее над океаном.

К утру дом прогорел до основания. Не узнать было в пепелище человеческого жилья, не найти в золе растрескавшейся ступки. Ничего не осталось к утру – и людей не стало.

Только северный ветер с воем принялся гонять тучи над океаном, а южный прошелся по лесам. Обломал сухие сучья, стряхнул с листьев росу, приподнял головки луговых цветов.

Лишь одну поляну обошел стороной южный ветер – ту, на которой за ночь вырос болиголов. Неприметный и одинокий, обреченный ждать злой руки и бессильный явить миру собственную волю.