Много страшных преданий ходит среди квилетов, но ужасней всех те, что о Хладных – прекрасных существах с кожей, подобной камню, глазами ярче заходящего солнца, с жаждой, что не утолили бы воды самого Океана, окажись он пресным.

Хонови мать ими в детстве пугала: «Уйдешь гулять одна – Хладный заберет!», «Отцу перечить станешь – он тебя Хладным на съедение отдаст!» Она смотрела на мать, постаревшую раньше срока, на ее не сходившие с рук синяки и думала: «Чтоб его самого Хладные сожрали!»

Стоило Хонови войти в пору, как отец вознамерился ее сговорить. Жениха привел, с лица пригожего, да только Хонови не было дело до его лица. Она смотрела на руки.

Крепкие узловатые пальцы, мозоли от рыболовных сетей, а кулак почти с ее голову. Даже у отца не было таких рук.

– Не пойду за него, – сказала Хонови.

Отец разбил ей лицо. Кровью плюнула ему под ноги:

– Хоть убей, не пойду. – И по взгляду его поняла – убьет.

Она покинула дом, не дожидаясь рассвета. Мать в седой висок на прощание поцеловала – та, забывшись сном, шагов дочери даже не слышала. К отцу заходить не стала, только на порог ему плюнула: пошатнувшийся зуб еще кровил.

Куда теперь ей идти? К вождю на поклон, к первейшему дружку отцовскому? К старейшинам, дуракам старым и слабосильным? Махнула на всех рукой Хонови, накидала в корзину вяленой рыбы, топор прихватила, набросила на плечи одеяло да отправилась к океану.

Шла вдоль берега долго, бесстрашно – нескоро ее хватятся. Все племя знает, что отец ее скор на расправу. Решат – в горы удрала гнев его переждать. Хонови негромко запела.

Может, она так и сделает, но позаботится о том, чтобы та гора была от ее дома подальше. Найдет себе пещеру, чтоб недалеко от речки да от океана, станет рыбу ловить да птиц на закате слушать. О большем счастье Хонови и не мечтала.

Жениха он ей нашел!

Как задумала, так почти и вышло. Облюбовала Хонови ничейную бухту, укрытие в скалах нашла. Дрова рубить она с детства умела, копье смастерить тоже смогла. Била рыбу, ягоды собирала, от скуки плела корзины и сама себе удивлялась: всю жизнь прожила рядом с людьми, а даже по голосам их не скучает. Птицы над океаном и то приятней кричат.

Закаты Хонови привечала у дымящегося костра. Вялила рыбу, настаивала травы в кипящей воде, с наслаждением вдыхала поднимавшийся от них аромат сена и меда. Иногда уходила в лес нарвать свежего мха и папоротника, иногда поднималась в горы, к лугам. Собирала букеты из бодяка, лапчатки и полыни. Колючие, как она сама. Сушила травы над костром, на ночь клала под голову. Говорила себе, что так пахнет ее свобода, и не могла надышаться.

В первую зиму было страшно. Ветер вынудил девушку уйти в горы, загнал в пещеру. В холода камень жизнь забирает, да делать нечего. Днями и ночами поддерживала Хонови огонь, казалось, весь склон на дрова извела. Стены до того закоптились, что она от скуки приноровилась рисовать на них острой веточкой: кружок с двумя точками, рубашка квадратом, юбка треугольником, две палочки-косы – вот и вся Хонови.

Зимой она впервые за долгое время увидела людей. Своих бы узнала, а эти пришлые. Может, макка? Хонови толком и не разглядела, испугалась больно. Схватила топор да в руке подкинула: идите-идите, нечего здесь.

Они и ушли.

Хонови потом всю ночь глаз сомкнуть не могла: а ну как вернутся? Брать у нее нечего, но иным и одинокая девка – богатство, какое вождям не снилось.

Не вернулись.

С первым теплом она оставила пещеру: по океану соскучилась – сил нет, он один у нее друг. А тут и навестить не сходишь: ну как костер потухнет?

Скинула Хонови обувку, пронеслась босыми ногами по ледяному песку да ворвалась с разбегу в воду. Океан бросился ей навстречу, обхватил крепко-крепко да на волнах принялся качать, как маленькую. Дохнул в лицо тиной, осел на языке солью. Она на радостях с ним заговорила и сама обомлела: голос от долгого молчания совсем чаячий стал.

И вновь полетели дни. Зимой приходилось бить оленей да белок, и поначалу Хонови не могла рыбой наесться. В первую и вовсе вцепилась в сырую: зубами за бок схватила и заурчала, как зверь.

Нет, нельзя так. Иначе совсем одичает.

Хонови не скучала по людям и даже лица отца с матерью позабыла, но точно знала, что она человек и намерена им оставаться: «Я же не какая-нибудь Хладная!»

И отчего только они ей вспомнились?.. А может, это и к лучшему.

Хонови завела новый обычай: долгими летними вечерами стала самой себе рассказывать легенды. Поначалу голос сопротивлялся, но вскоре она его переломила. Подчинила себе. Заодно и развлеклась. Да еще и корзин наплела под это дело.

На них Хонови возлагала особые надежды. Была она признанная мастерица в своем племени: жена вождя и та не стеснялась ходить по ягоды с ее корзиной. Хонови знала, что так плести, как она, никто больше не умеет. Девки-дуры пытались секрет у нее выведать, а какой тут секрет – работай руками прилежно, на парней не заглядывайся, на болтовню не отвлекайся, а потом только и останется, что похвалу принимать.

Но все же ее корзины были особенными. Простые узоры складывались на них в удивительные картины: тут волчья морда, там стая птиц, а здесь океан волну гонит.

Может, повезет ей, и удастся с соседями договориться? Еду про запас выменять, подготовиться к долгой зиме.

Однажды утром Хонови решилась. Тщательно осмотрела корзины, выбрала лучшую, вымылась в реке, чтоб за безумицу ее не приняли, и пустилась в путь. Букет из разнотравья с собой зачем-то собрала: решила, пусть издалека видят – с миром она идет.

Не может человек нести одновременно цветы и зло.

Она знала, что люди племени макка обитают где-то неподалеку. Ей вспомнились незнакомцы, виденные зимой, но впервые мысль о них Хонови утешила: зла не причинили, в укрытие ее не сунулись, может, и договорятся.

Хонови шла вдоль линии прибоя и с тревогой смотрела на небо, выискивая дурные знаки. Бабка ее, говорят, была ведьмой, она и внучку своему ремеслу научить пыталась, но померла до срока. Плохо ложились в детскую голову ее наставления, лишь одно Хонови запомнила накрепко: если птицы летят низко и не кричат – жди беды.

Птиц не было вообще – виданое ли дело! – но что про этот случай говорила бабка, Хонови так и не вспомнила.

Пляж, по которому она шла, был надвое разделен глубоко вдавшейся в берег скалой. Уже огибая ее, Хонови почувствовала недоброе – и не ошиблась. Издалека еще можно было надеяться, что глаза ее обманывают, но девушка сердцем чувствовала – беда. Повернуть бы назад, да ноги не слушают.

Вот куда делись птицы – собрались на пир. Кто-то оставил им доброе угощение. Даже волны присоединились ко всеобщему безумию: океан набрасывался на берег, жадно слизывая кровь с песка.

Накануне здесь была битва, поняла Хонови. Вернее сказать, побоище.

Изломанные человеческие тела покрывали берег, словно вымытые прибоем раковины. Потрясал не сам вид мертвых, но их ужасающее состояние: оторванные руки, ноги и головы.

Хонови быстро справилась с тошнотой. Не нужны племени макка ее корзины. Цветы нужны, однако на всех их не хватит.

Она все шла и шла вперед, как во сне. Может, нет никакого лета? Может, сейчас зима и вход в ее пещеру замело снегом? Девушка знала, что огонь, отрезанный от мира, способен отравить. Может, она уже мертва?

Хонови вздрогнула и остановилась. Среди гор трупов и рвущих их на части птиц возвышалось воткнутое в землю копье с нанизанной на него головой. Но не ужас происходящего заставил ее замереть на месте и выпустить из ослабевшей руки корзину.

Не отрываясь смотрела она в лицо самому прекрасному человеку из когда-либо ею виденных. Посягнуть на его красоту не осмелилась даже смерть. Хонови любовалась его высоким бледным лбом, закрытыми глазами с длинными черными ресницами, гордым носом с небольшой горбинкой, острыми широкими скулами и чувствовала, как слезы текут по ее собственному лицу.

В последний раз она плакала в далеком детстве, стоя над бабкиной могилой и жалуясь на отца. А тут вдруг разрыдалась, опустилась на колени.

Отчего, отчего им не довелось встретиться раньше? Хонови была готова поклясться, что увидься они, когда юноша был жив, – не было бы этого копья. Не пустила бы она его в бой, следом увязалась бы, грудью закрыла.

От мысли, что все это время он был рядом, Хонови взвыла. А что, если тем зимним днем в горах тоже был он?.. Зачем, зачем она схватилась за топор!

Девушка пристроила букет рядом с упавшей корзиной, пошатываясь встала и подошла к копью вплотную.

Разминулись их пути, не смогла Хонови спасти его от смерти, но в ее силах сделать эту смерть достойной.

Девушка нежно огладила его щеку, поразившись тому, что кожа холодна, словно камень с заснеженной вершины. Отвращения это в ней не вызвало, только удивление. Бережно взяв голову за виски, Хонови сняла ее с копья и положила в корзину. Затем подхватила букет и, озираясь, пошла по пляжу.

Его тело нашлось шагах в десяти. Она снова опустилась на колени, взяла его за руку: крепкая аккуратная ладонь, не то что медвежья лапа несостоявшегося жениха. Огладила длинные пальцы с запекшейся под ногтями кровью. Бережно коснулась плеча, подхватила его под руки да так ползком и поволокла спиной вперед, ногами распихивая мертвых.

Хонови дотащила его тело до леса, вернулась за корзиной. Нежно прижала ее к груди, как младенца, которого никогда уже ему не подарит. А потом принялась копать. Ломала ногти, ушибала пальцы о корни, плакала не переставая. Не себя жалела, что себя жалеть – жива ведь, а вот он мертв.

Лучше бы было наоборот.

Закончила она уже на закате. Бережно положила тело в неглубокую могилу, приставила голову к шее, на место страшного разрыва положила цветы. Теперь он как спящий. Хонови встала на колени и прикоснулась к ледяным губам. Спи, любимый.

Могилу забросала землей вперемешку с песком. Сходила в лес, нарвала мха, выложила сверху: вон он какой холодный, а земля и того холоднее. В изголовье поставила корзину – лучшее, что она делала.

На своем пляже Хонови оказалась глубокой ночью. Место, которое еще утром казалось ей самым прекрасным под солнцем, вызвало в ней волну отвращения.

В ночи океан был черен, как копоть костра. Огромный, непроницаемый и недружелюбный, он что-то злобно шептал в темноте, перекатываясь волнами по камням. Хонови впервые так остро ощутила, что океан живой. Живой, скрывающий в своих недрах невиданных морских чудовищ и что-то против нее замышляющий. Она была уверена: если сунуть ладонь в его черное естество, вытащишь ее в разводах.

Грязи, ила… Крови.

Над океаном налился полным кругом гнойник луны, натянул кожу небосвода у самого края горизонта – того и гляди разорвется. Хонови подумала, что так могли появиться звезды. Что они, прежде так радовавшие ее своим тусклым мерцанием, – просто порождение больной лопнувшей луны, брызнувшие на ткань черного небосвода.

Пошатываясь, она забралась в свое укрытие между скал. Огонь разжигать не стала, чтобы не вдыхать его зловонный дым. Хонови долго молила богов послать ей сон, и когда уже почти потеряла в них веру, чудо свершилось.

Потому что появился он. Живой, без чудовищного зазора на шее. Девушка в очередной раз перевернулась с боку на бок и столкнулась с ним взглядом. Он стоял напротив, привалившись спиной к скале, и смотрел на нее.

Глаза его были черными, как океан.

И почему этот цвет так ее оттолкнул? Глядя на возлюбленного, Хонови поняла, что черный цвет самый прекрасный на свете.

– Ты пришел.

– Бедная девочка.

Она не поняла, отчего он так сказал, но не придала этому значения. Ее возлюбленный мог говорить что угодно, даже бранить ее, как отец: чтобы слышать звуки этого голоса, Хонови готова была вынести все.

Она встала с постели и, не веря своему счастью, сделала шаг ему навстречу. Хонови не думала о том, что ее руки и платье испачканы в земле, что волосы спутаны после сна, что сама она худа, как щепка и, если верить шепоткам соплеменников, не слишком красива.

Никто не будет любить его так, как Хонови, и он не может этого не видеть.

– Я ждала тебя.

– Ошибаешься, это я тебя ждал.

Она рассмеялась и бросилась ему на шею.

И снова пальцы обжег холод. С воды дует ветер, он наверняка замерз в пути, а она, глупая, даже огонь не развела. Но ничего, Хонови его согреет лучше любого костра.

Она сказала ему об этом, и он захохотал.

Девушка стала его целовать. Она касалась его бледной кожи, надеясь согреть ее теплом ладоней. Отрываясь от губ, дула на пальцы, и он снова смеялся. Терла плечи и спину, терлась об него сама, скинув одежду прямо в золу. Вдыхала его запах, напомнивший ей о далеком лете, когда гроза застигла их с матерью на лугу высоко в горах.

Хонови не хотела знать, кто он и откуда; и что произошло на берегу, ей тоже было безразлично. Даже его имя… Пусть остается в могиле, она даст ему новое, самое красивое. Даже мысль о могиле не испугала Хонови. Все очень просто – она с первого взгляда полюбила его так сильно, что боги сжалились, а смерть устыдилась. Нет, в ту ночь Хонови не боялась. Ни воспоминаний о том, как нашла его, ни холода кожи, ни боли.

Ей важно было чувствовать его рядом, ощущать, как они сливаются воедино, словно песок и закрутившая его прибрежная волна.

Она с удивлением обнаружила, что всю жизнь была очень одинока и несчастна, но с этим покончено. Девушка произнесла это вслух. Они лежали прямо на камнях, и Хонови чувствовала, как ей в лопатку впивается острое ребро ракушки. Он так наваливался на нее, что вся спина, верно, в крови.

– С чем покончено? – Он лежал возле нее на боку, подперев голову рукой. Шелковистые темные волосы рассыпались по плечам.

– С моей старой жизнью. Солнце еще не взошло, но я совершенно счастлива. А когда оно вставало в последний раз, была очень несчастна.

– Ты счастлива? – Улыбка у него вышла грустной, и Хонови испугалась.

– А ты нет?

– Счастлив. И очень тебе благодарен. Как тебя зовут, девочка?

– Хонови.

– Я хочу, чтобы ты знала, Хонови: я очень тебе благодарен. Хорошо, что ты счастлива.

Она улыбнулась. Небо на горизонте окрасилось нежно-розовым оттенком. Весь мир притих: ветер, всю ночь качавший верхушки сосен, наконец оставил их в покое. Замолчали ночные птицы, уступая насиженные места дневным. Оробел океан, и Хонови почти перестала его слышать. Как, оказывается, прекрасен мир!

Перед океаном она еще извинится.

– Ложись спать, Хонови.

– Я хочу дождаться восхода.

Глаза ее возлюбленного стали грустными.

– Я почему-то был уверен, что ты так и скажешь. Может, оно и к лучшему. Хочешь, встретим его у океана?

– Конечно! Я обидела его вчера и не успела попросить прощения.

– Смешная ты девочка, Хонови.

Взявшись за руки, они пошли по песку. Девушка тихо напевала себе под нос.

– Ты любишь это место?

– Тебя я люблю сильнее.

– Ответь мне.

– Да. Это единственное место, которое я могу назвать домом.

– Хорошо.

Все еще держась за руки, они молча стояли у воды. Хонови поняла, что ее возлюбленный чего-то ждет, и спросила его об этом. Он ответил просто:

– Восхода.

И в этот миг из-за утеса показалось солнце.

Девушка рассмеялась, указала на него пальцем свободной руки и повернулась к своему возлюбленному, желая что-то сказать и уже раскрыв рот, да так и замерла.

Его кожа мерцала. Как далекий свет звезд, как перламутровые бока раковин на солнце, как кожа Хладных, которыми в детстве пугала ее мать.

Хонови застыла в ужасе и благоговении. Ничего страшнее и прекраснее не видела она в своей жизни. И больше не увидит.

Он повернул к ней лицо, и Хонови поняла, что глаза у ее возлюбленного не черные, а красные, словно ягоды брусники. Словно искры костра в темноте.

Словно кровь.

– Я очень благодарен тебе, Хонови.

Когда он наклонился к ее шее, она не сдвинулась с места, даже не сделала попытки себя защитить. Не оттолкнула, а потом и вовсе обвила его голову руками.

Хонови мечтала спасти его от смерти, и эта мечта сбылась дважды.

* * *

Он оставил тело Хонови на берегу океана. Позаботился о том, чтобы его не забрал прилив. Положил высохший букет ей на шею: бодяк, лапчатка и полынь – невзрачные цветы с колючими шипами.

«Спи, смешная девочка. Уверен, океан тебя простил. И помни, что я благодарен тебе, Хонови. Очень благодарен».