Когда Козуми впервые шел по реке в каноэ, радовался как ребенок. Он и был ребенок, но отец говорил с ним как со взрослым, и мальчишка казался себе большим, что горы. Отца давно не стало, но лицо его вставало у Козуми перед глазами каждый раз, когда он спускал каноэ на воду.

Был светлый день, пронизанный солнцем и теплым ветром. Вот уже зима спускалась с гор, принося с собой нездешние запахи и странные, необъяснимые звуки. Козуми мечтал, как однажды оставит мать и сестру и отправится странствовать. Уйдет за горы, посмотрит на мир, новых людей увидит, и ничего-то те люди о его семье знать не будут. Но это дело нескорое: сначала надо сестру замуж выдать, чтобы остался в его доме крепкий мужчина, что о семье позаботится.

Да только кто ее замуж возьмет, племянницу Луты-убийцы?

Каждый раз, доходя до этого в мыслях, глубоко вздыхал Козуми и от бессилия рукой махал. Странное дело: нет за ним никакой вины, дурного он не делал, не обижал никого, а все одно виноват, до рождения еще провинился.

Но ничего, Пета – красавица, каких поискать, а уж мастерица! Как ни ходила в деревню одеял на мясо выменять, всегда задумчивая возвращалась. Смотрели ей вслед парни, да подойти боялись. Козуми сестру очень любил, и как бы ему ни хотелось, чтобы она скорее вышла замуж, дурного мужа ей не желал. Зачем Пете трус? А вот кто дурной славы его семьи не побоится, тот пусть ее в жены и берет. Козуми в их семье главный, он ее за такого ни секунды не раздумывая отдаст.

А как отдаст – сразу в горы. Очень уж ему было интересно, что за ними. Словно нарочно, ветер в очередной раз донес до юноши терпкий суховатый запах, источник которого тот безуспешно пытался разыскать в округе, сколько себя помнил. Ничего похожего не нашел и потому сам себе сказал: так пахнет дорога, ведущая в новые земли. Иногда она представлялась ему юной прекрасной женщиной с волосами цвета песчаной отмели и глазами голубыми, как небо в ясный день. Манящая и недоступная, она вставала перед Козуми как живая, стоило ему уловить незнакомый запах. «Буду себе такую жену искать», – решил он.

Но пока о жене думать было рано – о семье надо заботиться. Вот и выходил изо дня в день Козуми на реку рыбачить. Как случилась та история с Лутой, покинули его бабка с дедом деревню да дочь, Чумэни, с собой забрали. Дядьев Козуми и вовсе никогда не видел – не вынесли они позора, прочь ушли, странствовать. Видно, в крови у него была дорога. Все мечтал юноша, что однажды вернется кто-нибудь из них и расскажет о дальних землях, да только не спешили они в родные края. Как их за это осудить?

А бабка с дедом обосновались выше по реке, дом поставили. Дело ведь в чем: не изгоняло их племя, напрямую ни в чем не винило, в деревне появляться не запрещало, да только жизнь там стала невыносима. Однако Чумэни все равно замуж вышла: нашелся среди соплеменников тот, кому до шепотков за спиной дела нет. Так и зажили.

Теперь вот Козуми живет. Бабки с дедом нет давно, и отца уже схоронили, а дом да хозяйство при нем добрые остались.

Нет, не злился на жизнь Козуми. Не понимал ее иногда, устройству удивлялся, но высшие силы всегда находил за что поблагодарить.

…И все же день тот был удивительный, будто весна заблудилась в горах и снова вышла к лесу, на миг потеснив подступающую зиму. С наслаждением подставлял Козуми лицо теплым солнечным лучам, прикрывал глаза и растворялся в журчании реки да в плавном плеске весла. Может, неспроста так леса радуются? Улов особенно добрый предвещают или новость хорошую?

Юноша принялся вытягивать из воды сети, сам себе улыбаясь. Улов и правда вышел недурен…

– Братец!

От неожиданности он чуть не упустил рыбу. Козуми резко обернулся и увидел, что напротив него на берегу стоит Пета. Это само по себе было удивительно, потому что сестра никогда с ним на реку не ходила. Нехорошо кольнуло у него в сердце – не случилось ли чего дома?..

– Пета, маме плохо?

Сестра улыбнулась, криво и неуверенно.

– Не переживай, братец, с мамой все хорошо. Поговорить нам надо. Ты не торопись, я подожду.

Как тут не торопиться! Козуми вернулся к рыбе, а сам подметил, что руки у него подрагивают. Дурное предчувствие охватило юношу, и солнечный день сразу стал казаться не благостью, а насмешкой. Наконец каноэ пристало к берегу, и он смог рассмотреть сестру поближе.

Пета сидела на стволе поваленного дерева и рассеянно ковыряла распустившийся край рубахи. Странным это ему показалось, потому как человека опрятней его сестры было не сыскать. Вот Козуми может целый день по лесам бродить, весь во мху да трухе изгваздаться и на следующий день ту же рубаху надеть, а Пета как пятнышко на подоле заметит, переодеваться бежит.

Он уселся рядом с сестрой. Оба молчали. Не знал еще Козуми, о чем пойдет разговор, а он ему уже не нравился.

– Пета…

– У меня будет ребенок, Козуми.

Вот тебе и мечты о муже для сестры да о странствиях! Ясное дело, соберись Пета замуж, она бы ему не так эту новость сообщила. Он и их-то двоих оставить одних помыслить не мог, а теперь еще и ребенок…

Стыдно стало Козуми: «Вот, оказывается, я какой – в первую очередь о себе переживать начал».

– Сестренка, как же так вышло?

Пета снова улыбнулась, незнакомо и как-то очень взросло. Козуми похолодел.

– Если он тебя…

– Нет, братец, не бойся. Хотя кто знает, может, для вас с мамой так бы и было лучше. Только я сама во всем виновата.

– Что ты говоришь, Пета! Как это «лучше»?

– А так. Меня уже ничто не спасет, а на вас хоть с сочувствием смотрели бы, может, и племя бы нас назад приняло. Да только пустое это, братец, какое уж теперь мне сочувствие. Дурочка у тебя сестра, Козуми: ей жениться пообещали, и она согласилась лечь под первым же кустом…

Юноша в ужасе замахал руками – таких подробностей он знать не желал. Пета звонко рассмеялась.

– Смешной ты, глядишь печально, как собака. Даже имени его не спросил. Ни тебе пощечин, ни обещания в реке обидчика притопить…

Козуми зарделся и вскочил на ноги.

– Ты хочешь, чтобы я…

– Нет-нет! – Пета схватила его за руки и силой усадила возле себя. Потом бережно обняла и по волосам погладила, как маленького. – Не слушай меня, братик. Это я злюсь от бессилия. На себя злюсь. Я когда шла сюда, думала: закричишь ты на меня, за волосы оттаскаешь, побьешь так, что ни вздохнуть, ни охнуть, и ждала этого, представляешь? Есть такие дела, за которые надо бить. Да только снова ничего у меня не вышло. Расстроила я тебя, Козуми, и мать расстрою. Мало она горя видела, так еще и я у нее дурная уродилась.

Он только вздохнул тяжело: и правда, как мать это перенесет?..

– Хочешь, я ей сам скажу?

Пета покачала головой.

– Не хватало тебе еще за мои дела расплачиваться. Мама на расправу скорая, может, хоть она мне волосы повырывает, нам обеим в утешение.

– Пета…

– Да, братец?

Козуми замялся. Он и вправду не спросил у сестры, кто отец ребенка, хотя по-хорошему с этого и стоило начинать. Редко юноша бывал в их родной деревне, мало знал членов племени, а тех, кого знал… Хорошие были люди, не хотелось ему о них дурное узнавать. Да куда деваться?

– И все же… с кем ты… Кто обещал на тебе жениться?

Она снова улыбнулась, на этот раз печально.

– Сказано было: дурочка твоя сестра. Второй женой вождя хотела стать.

Козуми не нашелся с ответом, так и смотрел на сестру, как у той солнечные блики в волосах плясали да блестели от слез глаза.

* * *

Не стала Чумэни таскать дочь за волосы, даже кричать не стала. Только головой покачала печально да из дому вышла, жестом сына остановив: не ходи, мол, за мной. Козуми так и остался стоять в дверях. Смотрел он матери в спину, пока лес ее целиком не поглотил, и удивлялся, какая она маленькая да тоненькая.

Пета легла на кровать, зарылась лицом в одеяло да так и уснула, не выплакавшись. Редко позволяла себе сестра обычные девичьи слабости, вот и в этот раз сдержалась.

Чумэни вернулась на закате. Козуми приготовил рыбу и уже начал было переживать за мать, как заприметил ее выходящей из лесу. Домой Чумэни возвращалась быстрым шагом и высоко держа голову.

Козуми посторонился, уступая ей место на бревне у костра.

– Сегодня лосось хорошо шел, мама.

– Добрый ты рыбак у меня, Козуми. А я поляну с клюквой приметила, завтра надо будет собрать. Пете теперь надо больше настоев пить на ягодах… Как она?

– Спит.

Козуми хотелось спросить у матери, что она теперь будет делать, но горло сдавило.

– Хорошо, что спит. Спать тоже надо.

– Ты очень злишься, мама?

Чумэни чуть помолчала, глядя в огонь.

– Злюсь, не злюсь – что толку? Я к отцу на могилу ходила. Помнишь, клен там лежит поваленный? Уж когда он упал, и не припомню. Деревце поверх него проросло, махонькое совсем, и не поймешь пока, что это. Я и раньше его замечала, да не думала над этим. Видно, отец нас о ребеночке предупредить хотел. Может, мальчика родит на него похожего?..

Козуми пожал плечами. Мальчик – это хорошо. Глядишь, еще удастся попутешествовать: вырастит себе преемника, научит его всему, а сам в дорогу. Хорошо мама придумала.

– А что она без мужа родит… – Чумэни поморщилась и села еще ровнее, будто к копью спиной прижалась. – Невелика беда. Спасибо братцу моему бедовому, в племени о нас и так дурная слава ходит. Хуже думать не станут – некуда хуже. Одеяла на мясо можно и у макка менять: и там, сынок, люди живут и зимою мерзнут. Да и, скажу тебе, случалось, что и в деревне незамужние девки рожали. И не только вождевы дочки, под сказку о погибшем муже из соседнего племени. – Мать коротко и зло ухмыльнулась. Козуми хотел было спросить, о ком она говорит, но не решился ее перебить. – Ничего, никто не умер. Лучше с ребенком и без мужа, чем одной всю жизнь. Может, и хорошо она сделала. Я в ее возрасте уже вас двоих нянчила, а Пета не молодеет.

– А что, если мне поговорить с вождем, мама?

– И что ты ему скажешь, Козуми? Что он с твоей сестрой дурно поступил? Можно подумать, Мэтво и сам этого не знает. Поганый он человек, я хоть в деревне давно уж не живу, а сразу это увидела. Все надеялась, Сикис однажды вождем станет, да рано ушел его дед, Каменный Кулак. Мальчику тогда лет четырнадцать было, какой из него вождь, вот и выбрали старейшины Мэтво; сами, поди, не по разу пожалели.

Для юноши было новостью, что мать надеялась увидеть новым вождем Сикиса, что она вообще интересовалась делами племени. Ему, выросшему вдали от родной деревни, ее жизнь представлялась чем-то бесконечно далеким… И теперь ему стало стыдно. Он и не думал никогда, что совсем другая юность была у его матери, что может тосковать она по людскому обществу. Козуми сгорбился и положил голову Чумэни на плечо.

Мать потрепала его по волосам.

– Ты этих дел не знаешь, но когда отец умер, Сикис нам очень помог. Ты был совсем мальчишка, куда тебе прокормить двух женщин. А он нам еду приносил – не за шерсть и ягоды, а так просто. Отец твой его из лука стрелять учил, вот он и запомнил добро.

– И все же, может быть, Мэтво одумается?

– И что? Второй женой Пету возьмет? Такого ты ей мужа желаешь?

Козуми понурился: права была мать, дурной выбор сделала сестра, как ни посмотри.

– Нет, сыночек, пусть все остается как есть. Сейчас главное, чтоб ребенок здоровым родился, а про вождя и думать забудь.

Козуми действительно и думать забыл про Мэтво. Наступила зима, задули с океана холодные ветра, скуднее стал улов, все чаще становились нужны дрова. Заболели собаки – мать ночей не спала, четверых из пяти выходила, а потом и сама слегла. Боялся Козуми за нее и за сестру тоже. Тяжело Пета носила дитя, тошнотой мучилась, рыбу есть не могла – пришлось ему в лес с луком и стрелами отправляться.

Наступила весна. Окрепла Чумэни, да и Пета стала чувствовать себя куда лучше, снова одеяла плести взялась, рубах наделала. Давно не ходили они в деревню – не до того было. Посмотрел Козуми на рукоделие сестры и решился. Сам отнесет, может, кореньев каких выменяет. Не удалось матери их на зиму заготовить, все с собаками возилась, а Пета эти лакомства очень любит.

Редко бывал Козуми в племени, людей чурался: все ему казалось, что в спину смотрят. Может, и правда смотрели – обернуться ему духу не хватало. Это Пета умела чужие враждебные взгляды легкой ухмылкой встречать, а он только хмурился да горбился. Но ничего, пусть смотрят, порадовать сестру важнее.

В деревне ему удивились, но встретили неожиданно приветливо. Какая-то старуха поинтересовалась у Козуми, как здоровье матери, пожаловалась, что у них собаки дохли. Смущаясь, он признался, что и их дом беда стороной не обошла, но ничего, справились. Пока они разговаривали, еще люди подошли, даже пара девиц, его ровесниц. Их изучающие взгляды Козуми совсем смутили.

Хорошо приняло племя работу Петы, высоко оценило. Кореньев и ягод удалось получить аж на четыре корзины. Оттаял он, даже улыбаться начал.

Рано обрадовался.

– А я все думаю, отчего так переполошилось мое племя? Уж не юный ли это Козуми?

Как не хотелось ему оборачиваться! Но пришлось: как не обернуться да не поклониться, когда к тебе сам вождь подошел?

Хорош собой был Мэтво, этого не отнять. Козуми и раньше Пету не осуждал, а теперь, присмотревшись к молодому вождю, и вовсе подумал, что пало сердце сестрицы в неравном бою.

Мэтво был высок и широкоплеч. Нарядная рубаха висела на нем обманчиво свободно, но при каждом движении натягивалась, обозначая под собой мускулистое тело. Густые черные волосы свободно опускались до середины спины, подчеркивая непривычно светлую для квилетов кожу. Глаза у него были желтоватые, как у хищной птицы, и смотрел он на Козуми, как ястреб на крапивника.

– Приветствую тебя, вождь. Вот, сестра одеял наплела, – неловко сказал юноша, самого себя за робость проклиная. Добавил зачем-то: – И рубах наткала.

Одеяла и рубахи были красиво разложены на столе возле дома собраний. Мэтво подошел поближе, разглядывая.

– Мастерица твоя сестра, хорошие вещи. Не обидело тебя мое племя?

«Ты еще будешь заботу изображать?!» – чуть не взревел Козуми, но, помня наказ матери держаться от него подальше, сдержался.

– Нет, вождь. За это я вам искренне благодарен.

– А отчего Пета сама не пришла?

Юноша почувствовал, как печет щеки, но глаз не опустил. Это Мэтво должен от него взгляд прятать.

– Не до того ей сейчас.

– Неужто Чериса заболела?

– Мою мать зовут Чумэни.

Вождь чуть заметно усмехнулся.

– Давно ее у нас не видать, вот я и запамятовал. Не сердись, мальчик.

– Мама здорова.

– Так отчего же не навещает нас твоя сестрица?

Козуми открыл было рот, уже не заботясь ни о каких материнских наказах, как вдруг одна из девушек быстрым шагом подошла к ним с вождем. До этого она завороженно изучала тонкую вышивку на одной из рубашек Петы.

– Какие легкие руки у твоей сестры, Козуми! Никто в деревне не делает ничего подобного… Скажи, а она согласится сшить для меня платье? Мы хорошо вам заплатим!

Козуми растерянно посмотрел на нее. Разговор с вождем вывел его из себя, и больше всего юноше хотелось одного – покинуть деревню как можно быстрее. Но заказ с хорошей оплатой им точно не помешает.

– Меня зовут Сайен, – продолжила девушка, – а моего отца – Маконс. Он старейшина в нашей деревне. Передай своей сестре, что я почту за честь выйти замуж в платье, сделанном ее руками.

Сайен смотрела на Козуми широко распахнутыми глазами цвета темной кедровой смолы, возле зрачков притаилась легкая рыжинка. Красивая девушка. Невысокая, по-женски округлая и вместе с тем плавная. Повезет кому-то. Отчего бы Пете не изготовить для нее платье?.. Да только если и браться за работу, то немедля, потом сестрице совсем тяжко будет.

Мэтво тоже посмотрел на Сайен, а потом перевел взгляд на Козуми и улыбнулся как ни в чем не бывало:

– Ну что, мальчик? Берешь заказ?

Козуми постарался не обращать на него внимания.

– Моя сестра будет рада сшить тебе платье, Сайен. Когда у тебя свадьба?

Та рассмеялась – как речной поток по камням зажурчал.

– Через две полные луны. – Девушка снова рассмеялась. – Подумать только, через две полные луны я стану второй женой вождя!

Козуми почувствовал себя камнем, о который разбивается морская волна. На мгновение он ощутил на себе всю тяжесть океана; схлынув, она унесла с собой остатки его самообладания.

– Нет, прекрасная Сайен, не будет моя сестра шить тебе платье на свадьбу с вождем… – Козуми развернулся к Мэтво всем корпусом. – …Потому что он клялся, что однажды она сошьет его себе! Ты и правда хочешь знать, отчего Пета не ходит в деревню, Мэтво?! Может, тебе самому к ней прийти? Или ты рождения ребенка дождаться хочешь?

Сайен вскрикнула, а люди вокруг зашептались. Только старуха, первой заговорившая с Козуми, смотрела на него без удивления.

Мэтво лишь поморщился от крика Козуми и сказал, не повышая голоса:

– Не знаю, что тебе наплела сестра, мальчик. Не сомневаюсь, что рассказы у нее были пестры, как узоры на этих рубахах… Да только незачем мне смотреть на ее ребенка, потому как я к нему не имею отношения.

– Откуда бы тебе такое знать, а, вождь? – Неожиданно для Козуми не выказавшая удивления старуха подала голос. На Мэтво она смотрела без страха и почтения, как на нашкодившего ребенка. – Помню я, как ты Пету до дома провожал. Все переживал, что ей корзины тяжело нести.

Мэтво и это не смутило. Он подошел к побледневшей Сайен, обнял ее за плечи и миролюбиво произнес:

– Ну провожал. Ее каждый второй воин в племени по разу да проводил, но злится Козуми отчего-то только на меня. Или об остальных тебе сестра не рассказывала?

Еще мгновение, и юноша бы бросился на Мэтво, как вдруг ему на плечо легла тяжелая ладонь.

– Ну-ка хватит. Если твоей сестре есть в чем обвинить вождя, пусть приходит и говорит перед всеми. Только драк нам не хватало.

Мэтво рассмеялся. Краем глаза Козуми заметил, что Сайен пытается сбросить его руки, но вождь только сжал ее сильнее.

– Драться с племянником Луты-убийцы? Дурного ты обо мне мнения, Маконс. Уверен, сестра просто обманула мальчишку, вот он и злится, не разобравшись. Не виноват я перед ней, Козуми, не больше, чем половина этой деревни.

Юноша беспомощно посмотрел на остановившего его старейшину. Маконс был еще не старик, но чувствовались в нем степенность и твердость хорошо пожившего человека. И этот человек смотрел на Козуми спокойно – без гнева или отвращения.

– Если выяснится, что Пета не лжет, значит, будешь драться, вождь. Хоть с племянником Луты-убийцы, хоть с ним самим, если он по такому случаю из могилы выберется. Иначе какой ты вождь, Мэтво? – Хотя Маконс говорил негромко, его слова отчетливо разносились в наступившей тишине. – Но на ритуальном поединке, а не среди рубах да корзин с брусникой. Иди домой, Козуми. Как родит Пета, пусть ребенка приносит. Глянут на него наши старухи, и если решат, что Мэтво его отец, получишь ты шанс отомстить. Если же нет… Не были вы изгнанниками никогда, по воле своей ушли, но если сестра твоя лжет – станете.

Козуми бессильно кивнул. Маконс повернулся к дочери:

– А ты отойди от него. Вот выясним, чей ребенок, тогда и о свадьбе поговорим. Я свою дочь за бесчестного человека не отдам, будь он хоть десять раз вождь.

Козуми проклинал себя за поход в деревню, а пуще того – за открытый рот. Что стоило ему промолчать? Что теперь скажет мать?.. А Пета? Помог сестре, называется…

– А корзины свои забери, – резким голосом произнес вождь. – Что твоя сестра за человек – еще вопрос, но мастерица она хорошая. На бруснику заработала.

Козуми повернулся к нему спиной и неловко принялся поднимать корзины. Старуха, посмевшая возразить вождю, подошла помочь ему и тихо произнесла юноше в самое ухо:

– Не слушай ты его. Врет. Хорошая девушка Пета, хоть и влюбилась в гадюку. Никому она здесь, кроме Мэтво, даже улыбки не подарила. Ступай домой, сынок, а слова его злые здесь оставь.

Ушел Козуми из деревни понурый и нагруженный корзинами. Как ни старался он последовать совету старухи, а слова вождя с ним остались, будто взвалил их кто ему на спину и согнул ее к земле.

Казалось, не разогнется она больше.

* * *

Молча слушала сына Чумэни, ни разу не перебила. А как закончил – бросилась на него горным львом, за волосы схватила, по плечам лупить начала.

– Что ты наделал?! Что натворил?!

Придерживая рукой живот, бросилась Пета на защиту брата и только тем его шкуру и спасла: побоялась мать ее задеть случайно.

– Пошел вон! И чтоб глаза мои тебя следующие пару дней не видели! Даже дыхания твоего слышать не хочу!

Выскочил Козуми из дому, бросился к реке, к месту, где каноэ оставил. Как не расшибся по дороге – загадка. Ничего он перед собой не видел: ни деревьев, лишайниками увитых, ни зарослей папоротника, ни сгущающихся в небе туч. Добежал, в каноэ забрался и свернулся на дне клубком.

Хорошее это было каноэ, последняя работа отца. Хотелось Козуми, как в детстве, уткнуться ему в колени и расплакаться. Никогда он к матери со своим горем не ходил, только к отцу. Не стыдил тот сына, не попрекал слезами, а всегда находил слова, чтобы утешить.

Ох, не зря мать на него набросилась: может статься, погубил Козуми свою семью. Нет, в том, что Пета говорит правду, он не сомневался, да только что там старухи и старейшины в ребенке углядят? И будут ли вообще смотреть? Может, сделают так, как Мэтво пожелает, и думать о них забудут. А заодно и от семейства Луты-убийцы избавятся.

– Козуми!

Он выпал из забытья, с удивлением осознав, что даже близко не представляет, сколько времени провел, лежа в каноэ.

– Пета?!

– Козуми, ты здесь?!

Он выскочил на берег и побежал на голос сестры. Пета медленно шла по тропинке, придерживаясь за спину.

– Ты зачем так далеко от дома ушла?

– Тебя искала.

Козуми помог сестре опуститься на ближайший пенек. Пета запыхалась, но расстроенной или рассерженной не выглядела. Он с удивлением обнаружил, что сестра искренне веселится.

– Давно я из дома не выбиралась, братец, а мне еще пару лун носить, зря я на месте сижу.

– Ничего не зря! Тебе беречь себя надо.

– Беречь… Можно подумать, большая мне цена. Смотри, что я натворила!

– Пета, я не успел перед тобой извиниться…

Она махнула рукой.

– За что? За то, что молчать не стал? Глупости это, Козуми. Я бы скорее обиделась, если бы ты за меня не заступился.

Юноша опустился на землю у ее ног.

– Что теперь будет?

– Вот об этом я и хотела поговорить. – Пета стала серьезной. – Пока ты сидел в своем любимом каноэ, к нам заглянул Сикис…

– Сикис?! Зачем?

– А вот никогда не догадаешься. Мэтво его отправил.

Неужели вождь одумался?..

– Не спеши радоваться, братец. Крепко он на нас обозлился. Лучше скажи мне, так ли хороша его невеста?

Юноша залился краской. Пета хихикнула.

– Можешь больше ничего не говорить. Видимо, и голова у нее сидит на плечах покрепче моей, потому как раньше времени она его к себе не подпустила, свадьбы ждала. А теперь под угрозой свадьба. А Мэтво… не знаешь ты, что он за человек, Козуми. Я это только потом поняла, но если он к женщине воспылает, спать не может, пока своего не добьется. Однако не только в этом дело: не радо племя его правлению, и старейшины не рады. Очень он рассчитывал на союз с отцом своей невесты, а тут ты.

Козуми вспомнил твердый взгляд Маконса, ощутил на плече тяжесть его руки и будто бы вновь услышал тихий, обстоятельный голос. Хорошо придумал Мэтво.

– А тут я… И что же вождь велел нам передать?

– Что изгоняет нас из племени. Если ребенок окажется его, назад примет. Если нет – совсем уйти попросит. А пока жить мы можем, где жили, вот только…

– Нет!

– Да, братец. Не ходить тебе больше по лесам с луком и не лакомиться мне олениной.

– Да я его!..

– Охолони, Козуми, и слушай дальше. Охотиться ты и впрямь больше не сможешь, а вот отобрать у тебя право рыбачить даже Мэтво не в силах.

Он задумался. Права была сестра, каждому в племени известно – река своей волей обладает, вода в ней не стоит, а всегда вперед бежит, как ее себе присвоить? Извилистая у них в лесах река, полноводная: один поток по землям квилетов бежит, другой – по территории макка. И ничего, живут племена, а если и враждуют, то не из-за реки же! Козуми еще отец объяснял: права могут быть только на земли, и не ловят рыбу в их части реки макка только потому, что земли им здесь не принадлежат.

– Права ты, сестрица, ну его. Я вам с матерью рыбы наловлю – до седин одной ею питаться будете, а если надо, тюленя поймаю.

– Не надо, – морщит нос Пета, – от него жир один. Хотя, конечно, рыбку в него макнуть… – Девушка мечтательно зажмурилась и неожиданно огрела брата по плечу. – Козуми! Я теперь только о тюленьем жире и думать буду!

– Понял, только за копьем домой сбегаю. Мама там сейчас?

– Конечно! Ждет сына-дурака. Ты же знаешь ее: она головой горячая, но долго злиться не умеет, а сейчас еще и переживает наверняка…

– Из-за меня?

– Из-за того что дочь ее, под брюхом ног не видящая, за братцем в лес сорвалась! Ну и из-за тебя немножко…

– Пета! Ты что, не предупредила маму?!

– Чтобы она меня к кровати привязала?

Юноша закатил глаза и рассмеялся. Сестра тоже хмыкнула, а потом притянула его к себе, уперлась подбородком в макушку и негромко сказала:

– Как же я ему поверила, Козуми? Вспоминаю и думаю – будто околдовали меня. Даже позови он меня сейчас замуж, не пошла бы, не хочу себе такого мужа, а ребенку – отца.

– А какого хочешь?

– Да никакого. Мама все мой живот щупает, надеется, будет мальчишка. А я девочку хочу, от вас одни печали.

* * *

Отведать тюленьего жира Пете не удалось: около океана Козуми ждали. Члены племени разговаривали с ним мягко и как будто бы даже сочувственно, но не настолько, чтобы нарушить свои обязательства перед вождем. Нет, на Великие Воды тот не претендовал, только на прибрежную линию.

Первым порывом юноши было запустить в кого-нибудь из них копьем, но это глупость, конечно. Кто такой Козуми, чтобы ради него нарываться на гнев вождя и ссоры со старейшинами?

Пета заверила его, что не расстроилась. Мать выругалась такими словами, каких Козуми и от отца не слышал.

– Значит, будет рыба, – подытожила сестра.

Рыба была недолго.

Не прошло и нескольких дней, как юноша стал замечать, что лосось поднимается по реке очень неохотно. Обычно солнце еще не доходило до середины неба, как сети наполнялись рыбой. Теперь он не проверял их до вечера и с каждым разом все сильнее ужасался скудости улова.

Матери с сестрой решил пока ничего не говорить.

Козуми никогда не забирал из сетей всю рыбу – троим людям столько просто не нужно. Даже готовясь к зиме, он опустошал сети только наполовину, этому его тоже научил отец. Лосось – добрая пища и требует к себе уважения.

Но вот настал день, когда в сети попались всего три рыбы. Козуми долго смотрел на них, а после взял одну и осторожно высвободил из сетей.

– Плыви и передай другим, что Козуми вам благодарен. Твои братья сегодня помогут накормить мою мать и сестру, которая ждет ребенка. Рыбки две, а человека, выходит, три.

Он улыбнулся лососю и аккуратно опустил его обратно в реку. Вместо того чтобы уплыть, рыба описала круг и замерла в воде боком к нему. Прозрачный глаз покосился на него сквозь толщу воды. Кажется, еще чуть-чуть, и заговорит.

Наконец лосось двинулся с места и стремительно затерялся на дне, взмахом плавников подняв с него тучи песка. Юноша пожал плечами – видимо, рыба до последнего не верила, что живой уйдет.

От ужина Козуми отказался, сославшись на то, что нажарил себе грибов. Сестра попеняла, что он не оставил парочку ей, мать посмотрела внимательно. Догадывалась Чумэни по лицу сына, что дело неладно, но при дочери заговаривать об этом не хотела.

Да и ему мысли матери были хорошо известны. Не дожидаясь, пока Пета уснет, он обмолвился, что выспался днем у реки и хочет прогуляться перед сном. Хорошая была ночь – лунная, ясная.

Мать только губы поджала. Козуми понимал, что бегать от нее глупо, но пересилить себя не мог. Они поговорят завтра, когда он придумает, что делать.

Днем прошел дождь, и освещенный лунным светом лес встретил его слабо мерцающими капельками на листьях деревьев и густым запахом влаги. Тускло светился мох на стволах елей, то и дело из высоких крон с шумом вспархивали птицы, поднимая в воздухе мелкую водяную пыль. Еще до его рождения по этой части леса прошел мощный ураган, много сосен тогда попадало. С годами сквозь них проросли новые деревья, пополам со временем размолов своих предшественников в труху. Корни, когда-то проросшие сквозь упавшие стволы, так и остались стоять над землей, во мраке ночи напоминая морских гадов с длинными щупальцами. В детстве Козуми боялся их до икоты, пока Пета не показала, как строить в них домики.

Вот и сейчас он медленно брел знакомой тропой и рассматривал места своих детских игр. На душе у него тоже была ночь, но не звездная и лунная, а заполненная тучами, громом и молниями.

Козуми сам не знал, куда идет, но ничуть не удивился, обнаружив себя возле реки.

Он не сомневался, что исчезновение рыбы – проделки вождя, однако все равно хотел убедиться в этом лично. Мэтво однажды уже обвинил его в том, что он не разобрался, и пусть это была ложь, разобраться следовало.

Давно закончились их войны с соседями, да только не выставил ли вождь дозор про его честь? А если и выставил, не будут же все мужчины племени денно и нощно обходить огромные территории квилетов? У Козуми не то что лука со стрелами – ножа с собой нет. Да и рыбу ловить ему никто не запрещал…

Он двинулся вниз по течению реки, всматриваясь в темную воду и сам не зная, что хочет в ней разглядеть. Не мог Мэтво запрудить воду – племя же первое бы и пострадало, старейшины бы не позволили. Да и вот она, та вода, знай себе тихонько напевает песню камней да глиняных берегов…

Козуми любил реку, сколько себя помнил. Океан пугал его своей мощью и величиной. А река… река тоже могла разъяриться и указать человеку его место, но обыкновенно оставалась спокойна и ко всему безразлична. А еще она напоминала Козуми дорогу, по которой ему так часто мечталось уйти…

– Стой.

Наконечник копья уперся в спину.

– Стою. – Сердце юноши на миг замерло, а потом снова забилось в прежнем темпе. Он поднял руки, показывая, что они пусты. – Охотиться я и не думал, а ходить по лесу мне пока никто не запрещал.

– Боюсь, и до этого может дойти.

Наконечник опустился. Козуми медленно обернулся и обнаружил напротив себя смутно знакомого молодого мужчину.

– Кто ты?

– Меня зовут Сикис.

Внук Каменного Кулака смотрел на Козуми открыто и дружелюбно. Копье он держал как старик – палку для ходьбы, заметно на него опираясь. Козуми подумалось, что вальяжность эта обманчива.

– Жаль, что мы знакомимся именно так, – продолжил Сикис, – зачем ты пришел?

Никогда Козуми врать не умел, а сейчас и смысла не видел.

– Вот уже который день сети, растянутые мной на реке, почти не приносят улова. Гадаю, что случилось.

Сикис тяжело вздохнул и отвел глаза.

– С этой загадкой я тебе помочь могу, но ответ тебе не понравится, Козуми.

– Мэтво?

– Вождь очень разгневался на вас с сестрой. Не могу знать, правдивы ли твои обвинения, но никто в племени не сомневается, что он Пету оговорил зазря. Что бы ты о нас ни думал, Козуми, зла вам никто не желает. Если бы я полагал, что действия Мэтво по отношению к вам справедливы, этого разговора бы не было.

Козуми впервые улыбнулся: внук Каменного Кулака нравился ему все больше.

– Я благодарен тебе за откровенность, Сикис.

Тот кивнул и после секундной борьбы с самим собой продолжил:

– Вождь приказал нам поставить сети на реке так, чтобы лосось не мог пройти дальше деревни. Он растянул их на кольях, вкопал колья в глиняное дно и обложил камнями. Сети стоят надежно, и как бы ни сочувствовали вам мои соплеменники, подрубить их никто не даст.

Козуми не нашелся с ответом.

– И он еще припоминал мне безумного Луту! Сикис, вы же понимаете, чем это грозит деревне? Что, если рыба вообще уйдет?

– Мэтво обещал снять сети сразу после рождения ребенка.

– Или после того, как моя ослабевшая сестра умрет родами?

Сикис тяжело вздохнул.

– Думаю, на это и весь расчет. Все племя это понимает.

– И ничего не делает? Ладно, мы для вас звери бешеные, но ведь это же ваш вождь! Что, если он так же распорядится жизнью кого-то из племени, твоей например?

Козуми посмотрел на Сикиса едва ли не с ужасом. Не укладывалось у него в голове, что можно потакать таким приказам – и вверять свою жизнь в руки такому человеку.

– Моей он уже вволю нараспоряжался, – Сикис невесело засмеялся. – Как ты думаешь, отчего именно меня направили к вам гонцом? Почему поставили нести дозор вдоль реки?

Юноша хотел было пожать плечами, а потом вспомнил недавний разговор с матерью, в котором впервые прозвучало имя Сикиса.

– Потому что многие хотят, чтобы следующим вождем стал ты?

– Вот видишь, Козуми, ты и в деревне-то толком не бываешь, а до тебя слухи дошли. Если старейшины решат снять с Мэтво обязанности вождя из-за того, что он с вами сделал, я окажусь его первый подельник.

– Так зачем же ты согласился?

Сикис покачал головой.

– Потому что пока еще он мой вождь, которому я клялся в верности, и слово свое я сдержу. Возвращайся домой, к сетям я тебя не подпущу.

На том и простились. Уже луна на убыль пошла, а Козуми домой идти и не думал. Не материнских вопросов он страшился, а в толк не мог взять, отчего Сикис, человек неглупый и незлой, слушается приказов Мэтво. Что это за долг такой, что убийству потакать позволяет? А старейшины? Получается, они только и ждут смерти Петы, чтобы избавиться от неугодного человека, которого сами же избрали?

Не мог юноша уложить этого в голове. Правду сказал Маконс – по своей воле его семья покинула племя, да только Козуми, выходит, уже родился изгнанником. Не понять ему этой жизни и не принять…

…и никуда от нее не деться.

* * *

Рассвет он встретил возле реки. Выхватил шерстяное одеяло, которое хранил от дождя под перевернутым каноэ, расстелил его на берегу на том месте, где когда-то ждала его Пета с печальной вестью, уселся поверх одеяла и на воду уставился. Где-то позади него вставало солнце. Лес приник к земле длинными тенями, а вода в реке притихла в ожидании нового дня.

Козуми и сам не понял, как задремал. Вырвал его из сна негромкий, но отчетливый всплеск.

Первым, что увидел юноша, был нарезающий круги по воде лосось. Сам не зная отчего, он сразу понял, что именно его отпустил вчера.

Здравствуй, несостоявшийся ужин.

Козуми подошел к воде и опустился перед рыбой на корточки.

– Ты, как и я, остался без племени, да? Тяжело сейчас твоим собратьям. Не с нами одними вождь дурно поступил. Вас больше, а толку? Оба-то мы в сетях.

Лосось снова замер к нему боком, косясь на него серебристым глазом.

– А знаешь, что было бы хорошо? Если бы вся эта рыба Мэтво поперек горла встала.

Стоило ему произнести эти слова, как лосось подплыл к Козуми и замер у самой кромки воды, теперь глядя на него в упор. Юноша протянул руку и осторожно вынул его из воды. Тот, вопреки обыкновению, не стал биться и хлестать хвостом, а только рот распахивал от удушья.

Козуми уставился в блеклые холодные рыбьи глаза, прямо в огромные черные зрачки. Окруженные прозрачной радужкой, они напоминали темные камешки на дне прозрачной горной реки.

Никто не учил юношу обращаться к духам – давно прошли времена, когда при каждом племени жил шаман. Мать его и вовсе в них не верила, в колдовство только, но и оно, по ее словам, добра людям не приносило. Козуми вырос человеком, твердо стоящим на земле, для которого магия и чудеса существовали лишь в отцовских сказках.

Никогда он не сможет себе объяснить того, что случилось в тот день у реки. Как, посмотрев в глаза позволившей себя поймать рыбе, он понял, что нужно делать? С чего решил, что это сработает?..

Да только опустил Козуми лосося обратно в реку и пошел к дому. Мать при виде него раскрыла рот, но так ничего и не сказала. Поцеловал ее Козуми в щеку, взял копье, нож да туесок из кедровой коры – в него нить с иглою кинул.

С тем и ушел, слова никому не сказав.

* * *

До этого момента ему и в голову не приходило нарушить приказ вождя, а сейчас Козуми про него и не вспомнил. Первым делом отправился он к океану, долго шел вдоль него по самой кромке леса, пока наконец не оказался в землях, племени не принадлежащих. Вышел на пляж, зарыл нож с туеском в песок возле приметного мшистого валуна, подошел к воде и, сжимая в руке копье, поплыл. Никогда прежде не делал Козуми ничего подобного, но отчего-то знал: все получится.

Не только людские законы нарушил Мэтво – против самой природы пошел, и она ему этого не простила.

Недолго барахтался в волнах Козуми – выплыла ему акула навстречу, даже скалиться не стала, сама под удар подставилась. Чуть не утонул он, пока к берегу ее волок.

Распотрошил он акулу прямо на прибрежном песке, вырезал печень и в туесок убрал. После осторожно взял тело на руки и бережно отнес к воде, зашел с ним по грудь да отдал волне. Не просто так умерла большая рыба, знает океан, что с ней делать.

Козуми очистил себя от крови и пустился по лесу в обратный путь. Доро́гой он набрал ящериц, лягушек и жаб – ловить их было без надобности, сами в руки прыгали. Последней нашел возле упавшей ели ядовитую змею. Без страха протянул ей руку, обвилась змея вокруг его предплечья, язык выпустила и зашипела тихонько. Неведом был язык животных Козуми, но подумалось ему, что змея шепчет: «Правильно делаешь».

На закате он вернулся к реке. Лосось продолжал плавать между камней и при виде Козуми снова подплыл к берегу. Тот осторожно вынул рыбу из воды, положил на берегу и, не давая себе времени на раздумья, принялся потрошить еще живою.

Срезал мясо с костей, вынул икру, печень, сердце и даже глаза. Все это он проделал с большой осторожностью, стараясь не наносить рыбе лишних повреждений.

Когда Козуми закончил, змея сама подставила голову под нож – один взмах, и соскользнуло обезглавленное тело с руки. Вырезал он у змеи все мясо и положил в разверзнутого лосося. Заместо рыбьей икры поместил икру, добытую из ящериц. Глаза поменял на жабьи, сердце – на взятую у акулы печень, а ту, что лососю принадлежала, подменил лягушачьей.

Долго работал Козуми и все ему казалось, что мертвый рыбий глаз опять на него косится, пристально за всем наблюдает.

Зашил Козуми рыбе брюхо и снова опустил ее в воду. Полежал лосось на дне, а потом раз – плавником дернул. Опустилось прозрачное рыбье веко, скользнуло по жабьему глазу да снова приподнялось. Задергалась рыба, песок вокруг себя взбивая, да поплыла к деревне, на Козуми даже не обернувшись.

А он остался стоять на берегу. Раздулся его лосось, раздобрел, была рыба как рыба, а стал гигант, которого издалека видать.

Как завидят такого рыбаки из деревни, непременно уловят, а потом вождю преподнесут по праву старшего. Будет у Мэтво роскошный ужин.

Жаль, одного он не узнает: что приложил к этому руку Козуми, племянник Луты-убийцы, брат несправедливо обиженной девушки.

Да оно и к лучшему. Довольно в племени об их семье дурной славы.

* * *

Козуми вернулся домой с рассветом. Мать еще спала, а Пета сидела на пороге, накинув одеяло на плечи, провожала ночь взглядом красных от усталости глаз.

– Напугал ты нас, братец.

– Нечего вам больше бояться.

Пета взглянула на него в непритворном ужасе:

– Что ты натворил, Козуми?!

– Ничего против воли духов. Или богов, сам не знаю. Не бойся, не ходил я в деревню.

Сестра поежилась, плотнее кутаясь в одеяло.

– Не врешь? Мама, когда ты за копье схватился, так растерялась, что и остановить тебя не посмела. А к ночи в деревню надумала идти, решила, что ты Мэтво пошел убивать и… – Голос ее оборвался, Пета быстро отвернулась, смахивая слезы.

Козуми устыдился. Присел рядом с сестрой, крепко обнял и сказал:

– Мне жаль, что я вас так напугал. Клянусь тебе, сестрица, и близко я к Мэтво не подходил и не подойду больше. Не понадобится.

И рассказал Козуме сестре о том, что сделал. Ни одной живой душе больше о том не поведал, даже матери, а Пете во всем признался.

Слушала его сестра, широко распахнув глаза да живот беспокойно поглаживая. Когда Козуми замолчал, Пета подбросила дров в костер и крепко задумалась.

– Вот, значит, как… Не знаю, братец, что напугало меня больше: что Мэтво решился нас извести или что ты у меня шаманом заделался.

– Не во мне дело, – убежденно произнес Козуми, – это все лосось, веришь ты или нет. Правду говорил отец: наше дело – дары у морей да рек забирать и в ответ им кланяться. Загордился Мэтво, хозяином себя возомнил, вот и получил по заслугам.

Пета глубоко вздохнула, помялась, что было ей несвойственно, и тихо спросила:

– А что будет дальше, ты знаешь?

– Конечно, – улыбнулся он, – я же великий шаман. Встанет эта рыба Мэтво поперек горла, как я и пожелал. Похоронят его со всеми почестями да выберут вождем Сикиса. А потом перед нами устыдятся, в деревню вернуться попросят. Давно пора, истосковалась мама по людям – как отца не стало, не мила ей сделалась наша уединенная жизнь. Да и ребенку твоему лучше в деревне расти. Не спорь, Пета, а на меня взгляни. Пусть он с рождения частью племени себя ощутит, не нужно ему быть чужим.

– А ты уйдешь, да?

Козуми долго смотрел сестре в глаза. Никогда раньше не говорили они о его мечте, юноша и вовсе полагал ее большим секретом, да только какие секреты от сестрицы?

– Уйду.

– Я буду очень скучать по тебе, Козуми.

– А я по тебе. И по матери, и по реке, и даже по отцовскому каноэ…

– Но ты должен идти.

– Верно.

Когда Чумэни вышла на порог, она так и застала их сидящими у погасшего костра. Крепко обнявшись, тихо плакали брат с сестрой. Не выдержала Чумэни и сама пустилась в слезы, хоть и не знала пока, что оплакивает.

* * *

А дальше было так, как сказал Козуми.

Не смогли рыбаки упустить такой добрый улов. Долго не давался им лосось, прежде чем увязнуть в сетях. Положили его к ногам Мэтво с большими почестями: по руке лук, по бойцу копье, по вождю обед. Никто в племени не решился бы вперед него прикоснуться к такой рыбе.

Вождь объявил потлач.

Высок был костер, шумен смех, ломился стол от яств. Когда поставили перед Мэтво блюдо с запеченной рыбой, он держал речь. Говорил, что духи на его стороне, не допустят они наговоров: его, вождя, волею реку едва вспять не обратили, а она ему в ответ оказала почести великие.

Отрезал Мэтво кусок собственным ножом, который ему от предыдущего вождя перешел, расхвалил рыбу да так в одиночку ее и съел. Будто племя не знало, как велики его аппетиты.

Всю ночь промучился, а к утру помер.

Не успели его схоронить, как Сикис велел снять сети с реки. Никто не посмел его ослушаться, хотя о выборе нового вождя старейшины еще даже не заговаривали.

На следующее утро Сикис в сопровождении Маконса и еще нескольких воинов пришел к дому Чумэни. Принесли они угощения, долго говорили, просили прощения за нанесенную обиду.

Звали обратно в деревню.

Простившись с гостями, Козуми с матерью и сестрой уселись за стол. Последний раз обедал юноша под крышей дома, в котором вырос. Пета была тиха и молчалива, Чумэни, наоборот, говорила больше обыкновенного. Начала было просить сына дождаться рождения ребенка, но Пета властным движением ее остановила.

– Козуми достаточно ждал. Не ты ли, мама, говорила, что у каждого своя дорога? Его путь ведет вдаль от этих мест. Слишком долго мы были брату обузой.

Козуми хотел было возразить, но Пета и его оборвала:

– Знаю я, братец, что ты нас любишь, и обидеть тебя не хотела, но сказала как есть: давно бы пустился ты в странствия, если бы не мы. Хватит об этом, мама.

Чумэни ее послушала. Когда на рассвете следующего дня Козуми помог им собраться и донести тюки до границ деревни, дело с его уходом уже считали решенным. Не стала мать мучить сына слезами и упреками, только нож протянула отцовский, с которым до той поры сама ходила:

– Береги его, сын. Вспоминай отца, меня вспоминай, сестру. Когда-то и моя мать проводила сыновей, да так больше их и не видела. Может, и мне случится повторить ее судьбу. Если так – ты себя не мучай. Я тебя отпускаю, Козуми.

Пета крепко обняла брата и улыбнулась:

– И я тебя отпускаю, – она наклонилась к нему и, чтобы мать не услышала, прошептала: – Шли мне весточку с птицами, великий шаман Козуми.

– С птицами я не умею, только с лососем, – в тон ей чуть слышно ответил он.

Брат с сестрой еще долго стояли, обнявшись и смеясь.

Уходил Козуми, не оборачиваясь: чего сердце рвать и им, и себе. В деревню не заглянул даже – на что она ему?

На прощание пошел к реке. Последний раз огладил рукой деревянное брюхо отцовского каноэ, взглянул на пологие берега, прислушался к журчанию воды да так вверх по течению и пошел.

Река провожала Козуми до самых гор. Прощально качались на ветру высокие травы, печально смотрели ему вслед пугливые рачки из-под камней, да выныривал иногда из воды, блестя на солнце серебристой чешуей, лосось.