Долго длится зима, уходить не хочет. Пахнет кедром от деревянных стен длинных зимних домов, дымятся костры.

На длинных ящиках вдоль стен сидят женщины племени, языками чешут и корзины плетут. Тяжелы те ящики: как уходила осень, так вносили их в дома мужчины по трое, подняв на плечи. Внутри рыба да мясо, помнящие тепло летнего костра, кропотливо собранные ягоды, загодя выкопанные корнеплоды.

Вполовину опустели запасы, а зима уходить не хочет.

Мужчины собрались у костра. Смеются, говорят о чем-то своем, плетут рыболовные снасти, а старики развлекают малышей резьбой по дереву.

Много в племени нынче детей – вот что значит мирные времена.

День хороший, светлый. Давно уж отвыкли от солнца, а тут вдруг раз – и вылезло на небосвод, на людей поглядеть. Соскучилось, видимо. Ветра притихли от удивления, а с ними и океан.

Долго он бесновался, волны вздымал, бросался на берег стволами далеко упавших деревьев. Говорят, на днях кит приходил, давно их не видели. Детишки тогда все как один на берег кинулись, руками ему махали – привечали, приплывай, мол, еще. Весь день потом по пляжу бродили, гоняли тюленей, собирали раковины и остроугольные камешки.

А теперь вот хороший день, радостный: Аскука чествовать будут, старшего сына вождя Гудэхи. Прощается он с порой детства, вступает в новую жизнь, полноправным преемником отца становится.

Ночь прошла за ритуалами. Плакала мать его, Моема. Сына гладила по волосам, любовалась на него, каждую черту запоминала. Провожала в дорогу мальчика, чтобы встретить мужчину.

Теперь со слезами покончено, будет потлач – праздник, пиршество. Накроет вождь столы, будет племени угождать, станут танцевать у костра его дочери, лица деревянными масками закрывая.

Поставили уж длинные столы, скамьи подле них затянули шерстяными одеялами. Бегают женщины с кувшинами и груженными рыбой тарелками.

Полома, главная мастерица по части угощений, готовит рагу: крошит мясо и корнеплоды в кедровый короб, заливает водой. Греются камни в костре – Полома подцепляет их деревянной лопаткой и кидает в рагу. Закипает вода, и плывет по дому густой запах, которого одного достаточно, чтобы насытиться.

То и дело вбегают в дом дети, норовят стянуть горстку ягод, а то и кусочек вываренного в их соку камаса. Шлепает их Полома по рукам не больно и не обидно. Шлепает, и сама смеется.

Старая Аяш, улучив момент, прячет в ладони несколько кубиков камаса, выходит из дома и раздает малышам. Дети целуют ее в щеки и пытаются обхватить за талию. Аяш смеется – талия у нее что ствол старого кедра на утесе, куда там их маленьким ручкам.

Наконец садятся за стол. Гудэхи держит речь. Напоминает, что рано прощаться с зимой, но с затаенной радостью подмечает: все в племени ее пережили. Желает сыну стать добрым охотником и мужественным воином, которому никогда не придется ни с кем воевать.

Аскука слушает отца с серьезным лицом, а самому хочется смеяться. Прошла ночь ритуалов, стал он совсем взрослый, а ничего-то в нем не переменилось. Страшно Аскуке немного, но пока больше весело. Хочется ему праздника, кушаний и танцев, а думать о будущем не хочется.

Моема с нежностью смотрит на сына. Хорошо известны ей его мысли, и радуется мать, что ребенок ее с детством не до конца простился. Не выпало на его долю пока потерь и горестей – так успеется, боги ими никого не обижают.

Дочери вождя выходят к костру, оправляя нарядные платья из кедровой коры. Лица их закрыты деревянными масками лисиц да птиц, живущих только в воображении. Принимаются они танцевать, стараясь на брата лишний раз не глядеть. Торжественная у них роль, а самим смешно. Пляшут вместе с ними языки пламени, чернее ночи на фоне него распущенные волосы девушек. Гости поют им песню.

Наконец вождь дает добро – можно начинать пир.

Быстро набив животы, дети крутятся за спинами взрослых, слушают разговоры, малыши просят байку про Ворона.

Старый Кваху их поддразнивает, громко отказывается, просит оставить его, немощного, в покое, а потом сдается.

– Было это в те времена, когда Куати еще не пришел в наши земли, а животные были подобны людям. Раз отправился Ворон по лесам бродить да встретил сестру свою Ворону. Наловила она рыбы, побросала в короб за спиной и домой торопилась. Стал ее Ворон просить поделиться с ним угощением, но Ворона его повадки хорошо знала: одной рыбкой от него не откупиться, все съест подчистую. Отказала она ему, а Ворон ей и говорит: «У тебя короб расстегнут, дай застегну».

Дети смеются над глупой Вороной.

– Вытащил Ворон у сестры из короба всю рыбу, а чтоб не заметила, камней речных в него набросал. Идет та домой, короб ей спину ломит, а она радуется – какой богатый улов дочерям несет! Насилу до дома добралась. Ставит короб перед своими дочерями, говорит: «Смотрите, как мать вас любит!» Распахнули те короб, запах реки учуяв, а внутри ил да камни. «Такой любовью сыт не будешь, мама!»

Малыши снова принимаются хохотать.

– Поняла Ворона, что обманул ее брат, говорит дочерям: «Ступайте к дяде да просите у него свою долю!» Ворон как раз жаркое затеял. Пришли к нему племянницы и давай рыбу требовать. Он им и говорит: «Угощу, не обижу, да не готово еще жаркое! Возвращайтесь, как солнце сядет, – пировать будем!» В мать пошли дочки, поверили Ворону. Выпроводил он их из дому да на еду накинулся. Ел, ел и сам уже был не рад, да делиться не хотелось. Возвращаются девушки, видят: сидит их дядюшка на скамье, еле дышит. «Где наше жаркое, дядюшка?» – «Выпарилось ваше жаркое!» – ответил им Ворон.

Дети хлопают в ладоши и требуют еще сказку. Как им отказать?

– В другой раз пришел Ворон в гости к Тюленю: старинные они были приятели. Гостя угощением надо привечать – ох и любит Ворон ходить по гостям! Принялся Тюлень готовить ему обед. Огонь развел, рыбу на стол поставил да жену свою позвал. Пришла та, подала ему нож. «Становись спиной, жена!» – сказал Тюлень да сделал ей на спине надрез. Сцедил в кувшин жиру, на огне подогрел да перед Вороном поставил. Любите макать рыбу в тюлений жир?

Дети согласно закивали: вкусно, пару кусочков съел – и уже сыт.

– Вот и Ворон любил. Первое дело для него – вкусно поесть, второе – за кем-нибудь повторить. Поблагодарил он Тюленя за угощение да на следующий день к себе обедать позвал. Пришли Тюлень с женой, выставил Ворон на стол рыбу и говорит своей жене: «Становись ко мне спиной!» Послушалась она мужа. Полоснул ее Ворон по спине – и как хлынет кровь! Весь пол в доме залила, то-то Тюлень с женой хохотали.

Один из малышей хитро спрашивает:

– А Ворон только за Тюленем любил повторять? А за Медведем?

Кваху кивает и гладит его по голове. Волосы у мальчишки мягкие, точно шерсть у щенка на брюшке. Старик вспоминает, как совсем недавно гладил по голове Аскуку, и его волосенки тоже были мягкие да пуховые, а сейчас вот празднуют, что он мужчиной стал. Грустно становится Кваху, замолкает он, но сам себя одергивает: чего детей печалить?

– И за Медведем. Пришел Ворон к другому своему приятелю, Медведю, стал ждать угощений. Тот поставил на стол сушеную рыбу, а сам развел костер, пару палок возле него воткнул, а третью поверх них положил. Сел Медведь у костра, закинул ноги на палку, а под них чашу подставил. Разогрел огонь его ноги, потек с них жир. Медведь знай себе улыбается, с Вороном болтает. Набрал жиру полную чашу и на стол поставил – рыбу в него макать.

Запомнил Ворон его способ жиру добыть, позвал на другой день к себе Медведя. Костер подготовил, палки заранее отыскал, чашу у жены выпросил побольше. Уселся, ноги над костром закинул, велел жене сказать, когда наполнится чаша. Медведь встал в сторону, смехом давится, кулак кусает. «Ну что, жена? – спрашивает Ворон. – Полна чаша?» – «Ни капельки пока не пролилось!» Подождали. «Сейчас-то, верно, через край хлещет?» – «Пусто!» Решил Ворон еще подождать. Чувствует, ноги ему печет, но терпит. Когда стало совсем невмоготу, воскликнул: «А сейчас как, жена?» – «Сейчас? Ноги у тебя почернели да от огня скривились, дурак ты старый!» – с хохотом ответил Медведь. Вскочил Ворон, глядит – и правда! Совсем обуглились ноги, загнулись в сторону, как опаленные травинки. С тех пор Ворон давно птица, а ноги у него все черные да кривые. А сейчас ступайте!

Дети благодарят Кваху и бегут дальше играть. Потлач для них – повод вкусно поесть да сказки лишний раз послушать. Кваху думает, что не чувствуют дети праздничного духа, потому как сами они – нескончаемый праздник.

По соседству молодые мужчины спорят о том, как лучше выбирать дерево для каноэ. Горячатся, голоса повышают, а потом решают спросить у Канги, главного мастера в этом деле.

Тот подпирает подбородок скрещенными пальцами. Мощные у него руки, да все сломаны не по разу, на каждом пальце будто по узелку завязали. Он слушает спорщиков внимательно, не перебивая, наконец говорит:

– Пустое это все. К югу ли, к северу ли мох на стволе растет, есть ли рядом багульник или медуница – все это приметы для тех, кто по лесу с открытыми глазами ходит, а все одно ничего не видит. Дерево, оно само подскажет, можно ему переродиться в каноэ или нельзя. Бывает, смотришь на ствол и уже результат работы своей видишь, а хочешь коснуться его рукой – и чувствуешь, будто отталкивает он ее. Не хочет дерево становиться каноэ, так и принуждать его не надо. А бывает, идешь по самому побережью, вроде случайно к дереву подошел, коры его коснулся – и себе не поверил! Течет она под пальцами, как вода, и пахнет рекой, а не океаном, хотя где ближайшая река-то? Значит, само позвало, просит топора, доброе будет каноэ.

– Канги, а правда, что к срубленному дереву целый день подходить нельзя?

– Правда. Силы в деревьях побольше, чем в нас будет. Не забрать ее никаким топором, лишь дать в землю уйти. Только мало будет одного дня доброму дереву, лучше два, а то и три подождать.

– А длину как измерить? – робко спрашивает подошедший на раскатистый голос Канги младший сын вождя.

– Это просто. Встань прямо, руки в стороны раскинь – будет то, что мастера зовут «отрез». Хорошее речное каноэ аккурат длиной в три таких отреза. После того как длину отмеришь, дерево надвое расколи. Начинай всегда с сердцевины. Пока ее не вырежешь, кверху дном не переворачивай. Но этому всему научиться просто: раз не выйдет, два не выйдет, а потом рука чувствовать начнет. Самое сложное – огнем его закалить…

Канги замолкает, и возле него повисает тишина. Затаили мужчины дыхание: вот оно, мастерство. Подумав, тот говорит:

– Я свое первое каноэ хорошо помню. Доброе оно было. Дерево само меня к себе позвало, я б его на той поляне и не приметил. Помню, как бережно рубил дрова для костра, лучшие отбирал. Как раскладывал костер в точности как учитель объяснял. И как ставил над ним каноэ, тоже помню. Летний был вечер, теплый и безветренный, и ночь за ним пришла ясная и тихая. Ровно горел огонь, спокойное было пламя, не добела раскаленное, а мягкого красного цвета. Долго я им любовался, а потом спать пошел, уверенный, что огонь и без меня управится.

Канги снова замолчал ненадолго.

– Управился. Остались от моего каноэ одни головешки. Плакал я над ним, как над ребенком, и до сих пор вспоминаю. Знаю – закали я его правильно, не брось один на один с пламенем, и стало бы оно лучшим из того, что я делал. Лень меня погубила. До сих пор перед тем кедром стыдно.

Мужчины смущенно переглядываются. Над Канги смеяться и помыслить никто не может, но представить его плачущим над каноэ соплеменники не в силах. Да и что над ним плакать? Времени потраченного жалко, это да, но руки на месте, топор на поясе, а деревьев в лесу…

И только младший сын вождя смотрит на Канги печальными глазами. Кажется ему, что видит он старого мастера молодым, на коленях у груды золы стоящим и горько плачущим над лучшей своей работой, которую мир так и не увидел.

Канги чувствует на себе его взгляд. Он давно не берет учеников, но если попросится к нему младший сын вождя – не откажет. Отцу бы его легко отказал, вздумай тот за сына просить, не побоялся бы, а мальчишке придется давать согласие.

В самом конце длинного стола девушки сбились в кучку над тарелкой ягод. Клюют, как птички, озираются на матерей и шепотом рассказывают друг другу историю о влюбившейся в мертвеца Хонови. Хихикают, краснеют, толкаются локтями. Матери все видят, но молчат, любуются своими пташками, вспоминают, как сами когда-то, сбившись в уголок на празднике, представляли себя героинями сказок – то Лукавой Сиху, то Прекрасной Иоки…

И только старая Аяш незаметно выскальзывает из-за стола, опять унося камас в горсти. Не было еще в племени человека, который не удивлялся бы плавности старухи. С виду она большая и неповоротливая, а двигается легко, точно рыбка в воде.

Давно смолкли голоса за спиной Аяш, идет старуха лесной тропой, хорошо каждому в племени известной. Да только никому, кроме нее, не придет в голову в такой день ею ходить. Потлач принадлежит живым.

Аяш идет навестить мертвых.

Не прошло и года, как не стало Макои, старой ее подруги. Тяжелую жизнь она прожила и старость встретила в одиночестве. Рано ушел Мизу – вдвоем они по нему плакали. Аяш любила его по молодости так, что дышать при нем не могла, но не случилось. Винить Макои ей и в голову не приходило, лишь одного было жаль – не лежало у той к мужу сердце. Был он ей добрым другом, а кто у Макои жил в мыслях, Аяш и не ведала. Может, первый муж, рано ушедший, кто знает? А вот дочь их с Мизу, Олате, Макои больше других детей любила. Как хоронили ее, в могилу хотела броситься, а потом ничего… Внук у нее остался, зять, да только и они сгинули, но эта история точно не для дня, в который вождь объявил потлач.

Аяш раскладывает подношения к могилам друзей. Делится с ними праздником, ясным солнечным днем, застольным смехом, шутками, танцами.

Сама к ним пока не просится – успеется. Устала она от долгой зимы, а от жизни уставать так и не научилась. Хочется старухе дождаться лета, и едва теплое солнце, касаясь ее морщинистого лица, обещает: лето будет.