Молод Лута, кровь в нем кипит так, что тень на глаза бросает. Карие они у него в отца, а по самому краю зрачка красные искры. В детстве его дразнили Хладным – вот уж чего не бывало.

Кожа у Луты горячая, как камень в костре, для жарко́го согретый. Да и сам он как камень – жесткий, ребристый, не глядя схватишь – порежешься. Таким и горло перерезать можно, если уметь правильно ударить.

Лута умеет. Он хороший воин, для которого не случилось войны. Нет в нем терпения ходить по звериному следу да рыбацкие сети плести. Не лежит у него душа и к дереву. С самого детства в его голове живут истории о сражениях и убитых врагах. Больше всего жалеет Лута, что явился на свет в мирные времена. Не сражаться ему с чужими захватчиками, не обращаться в волка, чтобы сокрушать Хладных. Времена великих героев давно прошли, настали времена рыболовов да собирателей. Опоздал Лута родиться, а потому ни отца, ни мать не любит. Про братьев и говорить нечего.

Все ему враги, каждый – соперник, одна беда – бой никто принимать не хочет.

Сторонятся люди Луту. Слова доброго никто от него не слышал, как скажет чего – лучше б пощечину дал. Посмотрит – кровь в жилах стынет. Звериный взгляд у Луты, отец говорит – память о предках, что в волков превращались. Люди за спиной шепчутся, что он сам – волк, в человека превращенный.

Льстит ему этот злой шепоток.

Дни и ночи Лута проводит в лесу. Дичь приносит, но изредка, сам с другими не ест. Вождь на него давно рукой махнул: хорошо хоть на людей не бросается. Изгонять из племени Луту не за что, но был бы у вождя повод… Беспокоит его красноглазый юноша, только и жди от него беды. Соплеменники негласно вождя поддерживают и против отлучек Луты не восстают. Хорошо им без него, а ему без них.

Лишь один человек не будит в Луте гнева – Донома, подружка сестры его младшей. При виде нее кровь у него тоже кипит, но иначе.

Иногда он подмечает, что и она на него смотрит. Собой юноша хорош, ему и это известно. Потрудились бы другие его рассмотреть, тоже заметили бы, но ему, как медведю, дорогу заступать боятся и лишних взглядов вслед не кидают.

Нравится Луте быть медведем и самому себе хозяином. Даже вождь ему не указ.

Может, и стоило бы поговорить им с Дономой, да он медлит. Нет в его планах женитьбы и собственного дома. Детей он не любит, говорить с ними не умеет. С какой-нибудь другой девушкой Лута бы быстро сговорился, но Донома иначе скроена. Ей нужно, чтоб как у всех, со свадьбой. Она, в отличие от него, людской молвы боится.

Вот и любуется ею юноша издалека. То к сестре его Донома зайдет, то на речку искупаться сходит. О последнем Луту мысли чаще всего посещают, но подобного вождь точно не потерпит, хотя и девку возьмет, и повод подраться будет. Жаль, однако покидать племя в его планы пока не входит – надеется он на скорую войну. Говорят, люди макка все чаще нарушают границы. Вдруг Луте повезет?

Нет, о Дономе ему лучше не думать.

Куда интереснее Винона.

* * *

Винона слывет красавицей, и даже Лута с этим не спорит. Хороша. Волосы черны, глаза, как у хищной птицы, ясные, ноги длинные и ровные – видно, хорошая бегунья.

Да только нет юноше никакого дела до ее красоты, его другое интересует.

Винону прогнали из родной деревни, едва она вошла в цвет. Сама говорила, что из зависти, а люди шептались – сделала что-то. Что именно – не знал никто. Говорят, Винона ведьма, и ей нравятся эти слухи.

Если так разобраться, похожи они с Лутой, и наблюдать за ней ему оказалось очень интересно.

Винона живет в доме на отшибе, в лесу. В деревне у нее дядя, но отношения у них не ладятся. Вражды нет, забегает она нередко – детей понянчить, с женой его словом перекинуться, однако дядю не любит, а он ее и подавно.

Хоть ее и зовут ведьмой, но по-настоящему в это никто не верит. Не болеют в племени дети, не дохнут собаки, улов добрый, и хищные звери к жилью не подходят. Не делает зла никому Винона – как все плетет корзины, собирает ягоды, травки настаивает, что от детских колик да простуд помогают.

В отличие от Луты, ее в племени терпят охотно.

Именно это позволяет ему предположить, что она настоящая ведьма. Зачем ей истреблять племя, если можно жить за его счет? Юноша редко бывает в деревне, но все подмечает. Не заживаются у них старики. Как перестанут в каноэ ходить да корзины плести, засыпают и не просыпаются. Троих за один год не стало. Все вокруг только плечами пожимают, а Лута взял на себя труд подумать. В соседних деревнях стариков хоть отбавляй – лежат себе весь день на солнышке да байки малышне травят, и только у них старость будто под запретом.

Сначала он думал, травит их Винона, а после понял – даже близко не подходит. Умная, не хочет, чтобы ее рядом с кем заприметили.

Лута впервые чувствует охотничий азарт. Выследить оленя каждый дурак может, а вот ведьму…

Винона молода и неосторожна. Непуганая она птаха. Чуть к горам отойдет, и давай корни деревьев рыть. Лута смотрит на нее из кустов, как сказки научили, искоса – прямой взгляд ведьма сразу почует.

Увидит Винона на тропе цепочку волчьих следов, и давай по ним прыгать, как по кочкам. Рыбу ловит, черепки собирает. А к мясу, когда приходит в деревню, не притрагивается.

Одного Лута понять не может – кто ее этому научил. Или сама нутром чует?

Об этом он ее первым делом и спрашивает.

* * *

– Меньше слушай бабкины сказки, Хладный.

– Был бы я Хладный, быть тебе мертвой. Ведьма ты, Винона, от других отпирайся, а со мной не спорь.

– Я ведьма, а ты дурак.

Лута улыбается. Винона этого знать не может, но улыбается он очень редко, людям так вообще никогда.

– Может, я и дурак, да только знаю, что у тебя в кувшине под кроватью рыбьи черепа сложены. Корни сплетенные ты под мох у сгоревшей ольхи прячешь. И дня не прошло, как ты с дядькиным сыном сидела – прядь у него срезала и в огне сожгла.

Винона смотрит на Луту колючим взглядом, верхняя губа у нее приподнимается, обнажая белые ровные зубы, – настоящая пума.

Юноша продолжает:

– Вот помрет ребенок, я вождю все скажу. Черепки свои можешь не перепрятывать, время не тратить, все равно найду.

– Помрет? И правда дурак. Заговор это простенький, чтоб волосы хорошо росли.

Лута понимает, что она не врет, но сдаваться не собирается.

– Ты и черепки объяснить сумеешь? И человечков из корней?

– Отчего нет? Язык у меня хорошо подвешен. – Винона смотрит на него с вызовом, он взгляд не отводит. Девушка опускает плечи. – Да только Окэнзи моих объяснений слушать не станет. Ему бы и пряди с головы было достаточно. Чего ты хочешь, Лута?

Чего Лута хочет?

Войны с племенем макка. Горячки боя и крови. А еще победы. Он хочет быть героем, вслед которому смотрят с трепетом и страхом.

– Я хочу не знать поражений.

Винона смотрит на него удивленно.

– Тут я тебе не помощница, хоть нож мне к горлу приставь.

Лута и сам понимает, что просит невыполнимого, но слово «нож» разносится в его голове горным эхом.

– Твое горло мне без надобности, а вот от ведьминого ножа я бы не отказался. Сделай мне такой нож, Винона, чтобы сам в руку прыгал и врагам в требуху вонзался. Это ты сможешь?

– Придется твоей руке потрудиться, выхватывая его из-за пояса, Лута, но нож у тебя будет. А ты поклянешься, что ни слова обо мне не скажешь ни вождю, ни единой живой душе.

– Клянусь.

– Приходи ко мне, когда луны не станет. А после забудь сюда дорогу, понял?

– Не такой уж я и дурак.

* * *

После разговора с Виноной Лута теряет сон и покой. Бродит по лесу, словно помешанный. Без конца метает ножи в деревья, скребет мох ногтями. Бормочет что-то себе под нос. В деревне почти не появляется.

Люди и раньше его сторонились, а теперь даже звери от него бегут. Выходил к Луте волк, когда-то бывший вожаком стаи. Теперь-то он одиночка. С проседью на загривке и мутными глазами. Слепой он, сколько юноша его помнил, а ведь когда-то силы в нем было столько, что зрячие ослушаться не смели. Ничего, за Лутой тоже пойдут, если у самих глаза на месте.

Старый волк смотрит на него сквозь белые бельма и, кажется, видит его душу. Поднимает брыли, показывает затупившиеся клыки: не понравилась волку его душа, будь за ним еще стая – не принял бы он Луту.

Да тот бы и сам не пошел. Достаточно с него чужих стай, он свою соберет.

– Мы с тобой еще встретимся, псина.

Волк тихонько рычит, а юноша смеется.

– В ночь, когда луны не будет на небе и братцы твои трусливо попрячутся в кустах, мы встретимся. Я подарю твою голову вождю.

Вожак исчезает в кустах, и Лута остается один. Стоит, сжимая руки в кулаки и не чувствуя, как по пальцам стекает кровь.

* * *

В полной темноте дом Виноны похож на огромный поросший мхом валун. Лута не различает острых углов, только темное расплывчатое пятно. Кажется, что ведьма живет в камне.

– Пришел?

– Как видишь.

– Хорошо подумал?

– Не о чем тут думать. Отдавай мне нож, или идем к вождю.

– Помни, что сам себе судьбу выбрал.

Винона отдает ему сверток из лоскутов старой рубахи, от которой едва уловимо пахнет кедром. Она держит его бережно, словно ребенка, а Лута хватает на себя не глядя и принимается разворачивать.

Ведьма останавливает его руки. Пальцы у нее до того ледяные, что по спине юноши ползут мурашки.

– Не здесь. Незачем мне тебя обманывать, Лута. Знай, что нож этот сделан из кости, с могилы взятой. Кто в ней лежит, мне неведомо, знаю только, что в землю того человека зарыли вдали от кладбища, как собаку зарыли. Может, за дело, а может, и нет, мне это безразлично, а тебе в последний раз предлагаю – подумай.

– Я за свою жизнь надумал больше, чем иные за две сподобились бы. Благодарю тебя, Винона, хоть и не нужна тебе моя благодарность. Зла от меня не жди – свою часть уговора ты выполнила. Обо мне в племени могут говорить что угодно, но нарушенным словом меня некому попрекнуть. Живи и ничего не бойся.

– И на том спасибо. А дорогу ко мне забудь.

* * *

Лута рассматривает нож возле реки. Лес не решается подступиться к ее берегам, и света звезд оказывается достаточно, чтобы восхититься его красотой.

Сам по себе он мало отличается от обычных ножей: лезвие длиной в два пальца, широкая ручка. Но Лута знает, что прекрасней ножа не сыскать во всем мире. В ночи он белый, а при свете дня станет почти прозрачным.

Лута прослеживает пальцами тщательно затертые трещины. Жаль, не спросил, откуда взята эта кость. Чем она раньше была – ногой, что твердо стояла на земле? Разящей врага рукой? Прикрывающим сердце ребром?

Он думает о том, что могила наверняка принадлежала великому воину или разбойнику. Защитнику племени или убийце в ночи. Лута не делает между ними разницы, главное, он чувствует сердцем – обладатель кости проливал кровь.

И все же, на что способен этот нож? В чем его колдовская сила?

За спиной раздается шорох: кто-то пробирается к нему кустами. И Лута точно знает кто.

– Помнишь, что я тебе обещал? – спрашивает он, не оборачиваясь. – Помнишь, иначе бы не пришел.

Старый вожак медленно выходит из кустов. Лута встает, и они смотрят друг другу в глаза: белое молоко и бурая кровь.

Впервые с момента, как нож оказался у него в руках, Лута крепко сжимает его рукоять…

…и приходит в себя над умирающим волком. Старый вожак бьется в конвульсиях у его ног, вспоротый от грудины до паха, как рыба перед готовкой жаркого. Лута тяжело дышит и присаживается на корточки, хватает волка за морду, всматривается в слепые глаза. Тяжело дышит зверь, скулит. Кровь заливает Луте ступни, но это ему только в радость.

– А что я тебе говорил про голову? – спрашивает он и принимается за работу над еще живым волком.

Как и обещал, Лута преподносит голову вождю. Печально глядит на нее Окэнзи, а после с почтением закрывает волку слепые глаза.

– Зачем ты это сделал, мальчик?

Кровь ударяет в голову, а рука сама тянется к ножу, но Лута сдерживается. Он и сам не знает, что задело его больше – снисходительное обращение или искреннее недоумение в голосе вождя.

– Этот зверь стал часто выходить к нашей деревне. Перестал бояться людей.

– И ты решил напомнить ему, что их стоит бояться, Лута?

– Но ведь он мог…

– Или не мог, этого мы уже не узнаем. Мне же известно только, что собак он не драл и на людей не бросался. Хороший это был волк, Лута, долго он луну радовал песней. Пока ты ее зазря не оборвал. Ступай.

– Но Окэнзи…

– Чего ты хочешь? Благодарности? Почестей? За то, что старого зверя убил? Этого от меня не дождешься. Наказывать тебя я не буду, человеческих законов ты не нарушил. – Вождь поворачивается к нему спиной и чуть слышно добавляет: – Да и я тебя судить не вправе.

– Что мне делать с головой?

– Похорони ее, так будет правильно. А впрочем, делай что хочешь, только здесь ее не оставляй.

Лута запоздало вспоминает, что у дочери вождя был ручной волк. Шептались об этом в деревне, да ему дела не было. Не слушал, дурак, а послушал бы – поступил бы умнее. Ручной пумы у Макои не было точно, и ей бы вождь куда больше обрадовался.

Чувствуя на себе неприязненные взгляды, Лута покидает деревню. Голову он бросает в реку – вода сама решит, что с ней делать. Идет по лесу и сам себя ругает: обрадовался костяному ножу, как ребенок деревянному. Чужую голову с плеч снял, а своей не подумал.

Больше он такой ошибки не сделает. Идет, а сам гадает: как же волка убил? Помнят пальцы теплую костяную рукоять, а ноги – теплую кровь, мгновение назад согревавшую чужое сердце. А между ними – провал, ночь безлунная.

* * *

Неспокойно у него на сердце, ужалена гордость Луты. Идет он по лесу, ветки ногами пинает, в птиц кидает камнями, не знает, куда силу свою приложить. И тут слышит пение.

Донома. Идет знакомой тропой, подружек в деревне оставив. На реку идет, больше некуда.

Луту охватывает дурное веселье. Давно она ему глянулась, но страшно было Окэнзи прогневать. Каменный Кулак, как же. Не выдержал взгляда дважды слепого волка, какой из него вождь?

Торопиться Луте некогда. Плотный ковер из травы и мха поглощает звук его шагов. Когда он выходит на берег реки, Донома уже раздета и медленно входит в воду. Холодна оказалась та для ее нежной кожи – напряглось гладкое тело, реке противится.

– Донома.

Девушка вскрикивает и поднимает на него голову. Судорожно пытается прикрыть тело распущенными волосами.

– Лута! Уходи немедленно! Так нельзя!

Он медленно спускается к ней по подмытому берегу. Летят из-под ног мелкие камни и с плеском падают в воду.

– Отчего же нельзя, красавица? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Не знаю, зачем ходишь на реку всегда без подружек?

Лута говорит – и сам себе не верит. Знать не знала Донома, что он ходит сюда на нее смотреть, но это уже неважно. Проще притвориться, что знала – выходит, была не против.

– Уходи. – Девушка пятится назад, на глубину. – Лута, я закричу.

– Не стоит.

Он почти достигает воды, когда Донома не выдерживает. Прекрасное лицо искажает уже неприкрытый ужас, она широко распахивает рот…

Он просто ее напугает. Покажет нож, чтобы она не кричала, а после будет держать у горла, чтобы не слишком брыкалась.

Лута сжимает рукой костяную рукоятку…

* * *

…Штаны и подол рубахи у него вымокли, бурые стали. От воды или от крови?

Нет, от воды. Кровь унесла река. Вымыла Доному, всю грязь выполоскала. Бледна теперь красавица, как луна в небе, и так же неподвижна.

Лута вновь приходит в себя над телом. Он не помнит, что делал, и не знает, сколько времени прошло.

Горло Дономы – распустившийся от уха до уха цветок.

Он хватает ее тело за руку, боясь, что его унесет течение. Лута еще не до конца пришел в себя, но уже знает, что будет делать. Послужит ему Донома – не так, как хотелось бы, но это дело прошлое. Есть для нее применение получше.

* * *

Когда он бегом возвращается в деревню вождя, Окэнзи встречает его удивленным взглядом. Лута выглядит напуганным, старается, чтоб голос слегка прерывался. Сообщает, что видел на их земле человека из племени макка.

Про Доному не говорит ни слова: пусть думают, что не видел он ее и не знает, что она пропала. Да и считают ли ее пропавшей? Солнце еще не зашло, мало ли куда делась девка?

Не пришло пока ее время.

Вождь слушает его внимательно, а вот верит ли, непонятно. Как же дурно вышло с этой волчьей головой!

Благодарит его Окэнзи по всем правилам, обещает обеспокоенному племени созвать старейшин, а Луту отправляет в его деревню.

Ослушаться тот не смеет. Больше всего на свете юноше хочется узнать, о чем они договорятся, но больше он не позволит своей горячности все испортить.

В своей деревне Лута тоже рассказывает о макка, передает разговор с вождем. Родители Дономы вспоминают, что дочь их на реку ушла и давно ей пора вернуться. Одного человека отправляют к вождю, а другие собираются на поиски.

Началось! Лута долго думал, где мог бы видеть макка. Нельзя было сказать, что у воды – слишком это подозрительно, но и на мысли о реке соплеменников навести хотелось. Тогда он упомянул поляну, на которую женщины ходят за клюквой. От границы племен до нее не так далеко, река тоже близко. Хорошее место.

Умный Лута.

Он сам вызывается искать Доному в числе других мужчин племени и выбирает тех, кто идет в противоположном от реки направлении. Пусть ее кто другой найдет.

Желание Луты сбывается – Доному находит ее же отец.

И вот уже Винонин дядя отправляется к вождю рассказать тому страшную весть: нашли девушку. Надругался над ней злодей, а после убил. Страшное преступление, отмщения требует.

Лута слушает ропот соплеменников, а сам молчит. Довольно того, что он принес вождю весть о макка, незачем больше попадаться на глаза Окэнзи. Свою славу он добудет в бою, скорее бы только тому начаться!

Одно не дает юноше покоя – внимательный взгляд Виноны.

Умная ведьма. В очередной раз заприметив ее в толпе, Лута перехватывает взгляд девушки и кончиком пальца касается рукояти ножа.

«Ты знаешь, как он действует. Ты же мне его и дала».

Винона действительно очень умна – Лута узнает, что ночевать она осталась у дяди. Сказала, что боится одна в лесу, и никто в ее словах не усомнился, только старейшины посетовали, что сами о ней не подумали.

Луте смешно. В отличие от них, Винона единственная знает, что в лесу ей бояться нечего. Хотя как посмотреть… Дом ее стоит на отшибе, кто услышит, кто поможет? Нет, умна ведьма, очень умна.

Только думает о себе много. Кровь проливает он, а брызги летят на нее. Не хватит Виноне смелости рассказать о ведьмином ноже. За убийство соплеменника наказание одно – казнь. Вздумай она Луту в могилу отправить, самой придется у него под боком устраиваться. Вместе их закопают, и ведьме сильно повезет, если ее засыплют землей уже мертвую.

* * *

К огромному разочарованию Луты Окэнзи направляет на границу с макка не боевой отряд, а парочку старейшин: не хочется ему войны с соседями.

Лута весь день сверкает глазами, краснота на которых медленно расползается по радужке, как лишайник по стволу.

Их вождь трус. Вместо того чтобы бросить вызов обидчикам своего народа, он всю ночь провел с родителями Дономы, помогая ее отцу провести обряд.

Старейшин по возвращении встречает встревоженный ропот. Серая от горя мать Дономы бросается к ним первой, даже не обернувшись на вождя. Окэнзи и не думает ее осадить. Мигизи, первейший охотник племени, которому доверили честь вести переговоры, качает головой.

– Котори, их вождь, мне на крови поклялся, что ничего о смерти твоей дочери не знает, а если узнает, сам виновнику глотку перережет. Не посылал он людей в наши земли. Сам признался, что были их охотники у наших границ, но дальше ходить не стали. Сказал, что если чужак – изловят и нам приведут.

Мать Дономы заливается слезами и умоляюще протягивает руки к Окэнзи. Вождь качает головой.

– Не всегда мы с Котори друг другом довольны, однако человек он своему слову верный. Страшное это преступление, да умысел его понятен. Даю вам клятву, что виновный понесет наказание. Но даже если он из макка, проливать кровь, свою и чужую, ради одного безумца я не позволю. А сейчас нам нужно проводить Доному.

Лута смотрит в землю, прячет глаза, залитые бешенством. Не ожидал он, что Каменный Кулак побоится макка, крови проливать не захочет.

Крови…

Перед закрытыми глазами Луты проносится воспоминание о лежащем у его ног волке. О красном блеске на зеленой траве.

Он вспоминает прозрачные воды реки, на миг ставшие алыми. Река крови – вот какими водами хочет омываться Лута. Одно это ему нужно, и ничего больше.

Правы люди: почести, слава, уважение – это все дым от костра. Вроде и есть он, и запах удушливый, и тяжелая серая завеса перед глазами, да только развеять его может даже легкое дуновение ветра.

Дураком был Лута, если о таком мечтал.

То ли дело кровь. Пусть она в землю уходит, но место, где ее пролили, еще надолго остается клейменым.

Дважды кровь пролилась у реки – прольется и в третий раз.

* * *

Котори. Лута повторяет это имя про себя как заведенный. Вот как зовут вождя их врагов. Еще один старый вожак, голову которого он однажды снимет с плеч.

Если квилеты не нападут первыми, придется им защищаться от макка.

Кровь за кровь.

Знают люди племени макка, что Донома убита, знают, что сами на подозрении. Вот убьют одного из них – что решат?

Что мстить им пришли.

Лута жалеет, что нельзя прийти к реке и посидеть у воды, ловя блики солнца на острие прекрасного костяного ножа. Ему нравится играть им на солнце. Представлять, как Лута вспарывает прикрытое дымкой рыжее брюхо и подставляет лицо брызжущему свету. Хотелось бы ему убить солнце.

Но к реке нельзя, не должны его там видеть. Окэнзи трус, да умен. Можно не уважать человека, однако нельзя не брать в расчет его достоинства. Лута уже совершил ошибку.

Что ты наделал, слепой волк, старый вожак? Зачем вышел на одну с Лутой тропу? Почему не пустил вперед пуму или лося?

Луте надо подумать. Он быстро понимает, что убить одного человека недостаточно – сразу поймут, за что месть, да тут же спишут на очередного безумца.

Один убил, другой убил… и будут Котори с Окэнзи зазря гонять друг к другу старейшин. Это все оттого, что они старики. Старые слепые волки.

Лута заслуживает другого противника – молодого да сильного, себе под стать, только где взять такого?

Нет, макка должны решить, что месть – дело рук Окэнзи.

А значит, надо убить двоих, а то и троих. Девушек? Чтобы решили, будто квилеты втридорога купили жизнь Дономы? Или мужчин? Чтобы не сомневались, за что платят?

Девушек убить будет проще, и это Луту останавливает. Не заслужил он слабого противника, а ведьмин нож – легкой добычи.

* * *

Лута бродит вдоль границы племен, опасаясь попасться на глаза своим же. Вся деревня оплакивает Доному, не до того им сейчас, но все равно боязно.

А что макка? Если Котори и впрямь держит слово, они должны прочесывать лес, охотиться на чужака.

Лута улыбается. Чужак поймает их первым.

Едва заслышав голоса, он сжимает в руке нож, уже уверенный – тот все сделает сам.

И не ошибается.

Противников у него было не двое и не трое, а четверо. Лута смотрит на изувеченные тела: израненные руки, вспоротые животы. У одного отрезана голова. Он находит ее в паре шагов от себя и пристально смотрит в лицо. Совсем мальчишка, и хорошо – за него точно найдется кому отомстить.

Лута бережно пристраивает костяной нож на пояс. Пора уходить. Одна беда – рубашку уже не отмыть, сжечь ее придется.

Хорошая у Луты рубашка, жаль потраченного труда. Мастерила ее мать вечерами, глаза подслеповатые напрягала. Славно он обагрил ткань кровью, аж рука тяжестью налилась. Добрую они с матерью проделали работу, как ее в костер?

Но придется. Иначе ничего у Луты опять не выйдет.

* * *

Не ошибся он насчет Котори: не стал вождь макка попусту гонять старейшин. Прислал юношу со сломанной стрелой.

Брата того мальчишки.

Долго смотрит Окэнзи на стрелу, под ноги ему брошенную. Человека чужого племени и не слушает будто. Наконец говорит:

– Не посылал я людей в ваши земли, без спросу моего они туда пришли. А значит, все равно в случившемся есть моя вина: хорошего вождя племя слушает. Жаль мне твоего брата, всех воинов ваших жаль. И станет еще жальче, когда мы из кровной мести друг другу глотки резать начнем. Я вождь, и я виноват. Веди меня к Котори, а людей моих не трогайте.

– Предвидел наш вождь такой ответ и велел передать: твои люди ответят за то, что сделали, сам ты ему не нужен. Не хочешь допустить кровопролития – выдай виновников, мы сами решим их судьбу. Времени подумать тебе – до восхода.

Лута ликует. Рад бы Окэнзи казнить виновных – своими ли руками, вождя ли Котори, Каменному Кулаку дела нет, – да только откуда взять их?

Вот и вождь его крепко задумался. Велел созвать старейшин, привести людей из соседних деревень. Разрешил оставить только старух с кормящими матерями да детей, в пору юношества не вошедших.

Собрал Окэнзи свое племя перед костром. Смотрят на него люди, дышать боятся.

Наконец вождь нарушает молчание:

– Услышьте меня все. Я обращаюсь к каждому, кто считает себя принадлежащим к народу квилетов. Забудьте ссоры и простите недругов, потому что грозит нам гибель от общего врага. Развяжет Котори войну, бессмысленную и кровавую. Я знаю, вы славные воины, а потому унесете с собой много врагов. Но и люди племени макка умеют стрелять из луков и метать копья. Не будет у нас мирной подготовки к зиме, только горе, слезы и могилы. Я верю, что смерть Дономы должна быть отомщена, и допускаю, что человек, пришедший на землю макка, тоже в это верил, вот и решил по-своему. И это вселяет в меня надежду – значит, он хотел блага для племени.

Окэнзи морщится чуть заметно. Не поймешь, то ли и впрямь исказила его лицо усмешка, то ли огонь тень косую отбросил.

– А потому я прошу его сознаться. Или сознаться их, хотя и слабо верю, что преступников было несколько. Да, ты преступник, – Окэнзи переводит взгляд куда-то поверх толпы. Сердце вырывается у Луты из груди: вождь ведь говорит с ним, пусть и сам того не зная. – Ты преступил через мой запрет, через мир между нашими племенами. Но если ты сделал это из благих побуждений – любви к девушке или задетой чести… я тебя пощажу…

По толпе прокатывается вздох потрясения.

– …и убью сам. Котори будет зол, но меня поймет.

С каждым словом вождя Луте становится все смешнее. Старый дурак готов унижаться, готов на брюхе ползать перед собственным племенем и перед макка, готов на все, лишь бы не допустить кровопролития.

Того и гляди сам себя оговорит.

Когда сдерживать смех становится невыносимо, Лута выпускает его на волю. Люди отшатываются от него, начинают шептаться. Все племя смотрит на него, когда он произносит:

– Ну хорошо, Каменный Кулак. Умаслил ты меня, посмешил. Я их убил. Ну же, даруй мне свою пощаду!

Лута не может перестать думать о мертвой голове юнца. Она стоит у него перед глазами: капает кровь из переломленного носа, болтается на губе выбитый зуб. С мальчишкиного лица Луте в душу смотрят затянутые бельмами волчьи глаза.

Если он готов вспороть брюхо солнцу, какая разница, кого убивать – своих или чужих? Да и не были они для Луты никогда своими.

Да, он зверь, он волк, но стая ему не нужна. Ему бы только сидеть у реки и ловить блики костяным ножом – багряные блики от кровавой воды.

Окэнзи смотрит на него долгим взглядом, в котором нет удивления – только горечь.

– Девушку ты убил?

Скрывать это больше нет смысла.

– Я. Иди сюда, вождь, даруй мне то, что назвал прощением. Ты обещал.

– Ты хочешь смерти, Лута?

– Больше всего на свете. Я хочу много смерти, Каменный Кулак Окэнзи. Вот она у меня где!

Рука его скользит на пояс, готовая выхватить нож. Четыре человека или четыре десятка человек – какая разница? Хоть сотня, хоть…

Пальцы сжимают пустоту. Нет на поясе костяного ведьминого ножа.

Зато сама ведьма стоит у него за плечом.

Винона удерживает костяную рукоятку обеими руками, на Луту не смотрит, только на своего вождя.

– Виновата я перед твоим племенем, Окэнзи. Но прощение я сама себе дарую.

И вонзает нож в свою грудь.

Взревев, как зверь, Лута вырывает нож из ее тела, сжимает в руках. Он жаждет заснуть и проснуться в окружении трупов, с головы до ног покрытый кровью, вдохнуть пропитавшийся ею воздух, изваляться, подобно собаке, во влажной еще земле…

Нож рассыпается у него в руках. На губах мертвой Виноны застыла усмешка.

Лута бешено оглядывается по сторонам, ожидая, что люди набросятся на него скопом. Никто не двигается, все молчат.

Окэнзи греет руки у костра. Как будто нет у него за спиной потрясенных людей, мертвой ведьмы и Луты-убийцы.

– Вот ты и решил все сам, Лута. Обещал я Котори убийцу его людей, а родителям Дономы – убийцу их дочери. Не порвать тебя надвое, а перед племенем мой долг куда превыше, чем перед соседями.

– И что теперь? – Лута продолжает скалиться. Другой бы бросился бежать, но это дело зряшное, гордость у него еще осталась. Гордость и безумие, а больше ничего. Ни рубашки, ни костяного ножа.

Наконец соплеменники приходят в себя от потрясения. Его обступают, что-то кричит мать; отец, наоборот, отвернулся – не желает себе такого сына. Не беда, Лута себе тоже такого отца не желал.

Его хватают за руки, выворачивают их за спину, давят на плечи, вынуждая умереть на коленях. Окэнзи поворачивается спиной к костру и медленно идет к Луте, доставая свой нож.

Лута смотрит на темную фигуру вождя. На фоне пламени Окэнзи выглядит собственной тенью, залитой до краев ночной чернотой. Его лицо проступает из тьмы, лишь когда он подходит к юноше вплотную.

Вождь последний раз смотрит на него слепыми бельмами волчьих глаз, ищет в нем душу.

Напрасно – давно она рассыпалась в прах, как ведьмин костяной нож.

Окэнзи это тоже понимает. И перерезает горло Луты одним движением, позволяя ему напоследок насладиться любимым зрелищем – бурной рекой крови, бегущей по влажной земле.