Мать маленькой Аяш говорит, что в племени ее любят. Аяш круглая, как полная луна, глаза у нее зеленей, чем мох на деревьях, и смеется она хорошо. «От твоего смеха на сердце светло», – часто повторяет мать.

Отца девочка не помнит. Знает, что звали его Пэйто, что был он мастер вырезать из дерева безделицы, и пел, говорят, хорошо. У нее самой голос тоже дивный, взрослый совсем, низкий и тягучий, как смола.

Аяш иногда сама себе напоминает попавшего в смолу неповоротливого жучка. Медленно переминается жучок на склеенных лапках, да только хуже увязает. Вот и она будто где-то увязшая. Зовет ее мать, а она и не слышит. Все думает что-то свое, а спроси, о чем, – плечами пожимает: как тут объяснишь?

Аяш смотрит, как кружат в небе птицы, и вспоминает мать, что размешивает густое рагу большой деревянной ложкой. Трудно идет ложка, все кругами, а черенок тянет к центру. Готовить девочка еще только учится, но уже хорошо усвоила: мешать не будешь – внизу пригорит, сверху сырым останется. Не выйдет из лени доброго рагу. И сразу ей становится понятно: птицы размешивают небо, чтобы закат красивый вышел. Она тайком уносит из дома рыбу и оставляет ее на камнях – в благодарность.

Аяш смотрит, как накатывают друг на друга волны, а видит мальчишек, сцепившихся на песке. Дерутся – и самим весело, тумаки друг другу отвешивают, а синяков потом не отыщешь. Устанут, разлягутся на песке, будут молча в небо смотреть, а кто ударил первым, и не вспомнят даже.

– О чем ты думаешь, Аяш? – Голос старого Мэхпи скрипуч и ласков. От него девочка зла никогда не видела. Добрый он и такой же, как она сама, рассеянный.

– У старого кедра на утесе кора отошла – это он цветам понравиться хочет. Они прямо на камнях выросли, дедушка Мэхпи.

– Цветам? Расскажи мне о них.

– Они махонькие совсем, дедушка. Мерзнут от ветра, сжались в болотную кочку. Ножки тонкие, а на головке четыре лепестка. И цвет нежный, как у неба на рассвете.

Старый Мэхпи улыбается, подпирает рукой морщинистую щеку.

– Проломник это. К зиме завянет и сгинет да больше на том месте расти не станет. А без коры кедру ох как нелегко придется. Дурак он старый, Аяш.

Девочка сводит бровки, и между ними намечается морщинка.

– А вдруг кедр знает, что ему не пережить зиму, вот и радуется напоследок.

Хохочет старик Мэхпи, бьет себя по колену.

– Такая кроха, а про людей уже все поняла. Беги, Аяш, мать тебя заждалась.

Та кивает и медленно идет в деревню, забавно перекатываясь с ноги на ногу.

* * *

Старый Мэхпи смотрит ей вслед и думает, что хорошая из нее выйдет женщина: некрасивая, но большая и добрая. Таких детки любят и мужья ценят… когда юношеский пыл остывает. Непросто будет Аяш в этой жизни, немало слез она по молодости выплачет, зато в зрелую пору мудрой войдет и старость встретит тихую и светлую.

Грустно старику думать о девочке, вот он ее и привечает.

* * *

И все же ошибается мать: не все в племени любят Аяш. Взрослые вот улыбаются, за щечки потрепать норовят, угостить лишний раз, а сверстники над ней смеются – нехорошо, зло и почти всегда с предвкушением.

Если играть зовут – жди беды. Убедят спрятаться, а сами искать не будут. Если догонялки – назовут водящей, глаза завяжут, к оврагу подведут и долго будут потешаться, как неповоротливая Аяш карабкается наверх по скользким склонам.

Не любит ее Винона, а почему – девочка и сама не знает. А если Виноне что не по нраву, другие ей перечить не станут. Аяш даже разозлиться на них не может толком, потому что тоже чувствует за обидчицей силу. Винона ведь что тот проломник: на камнях растет и кедры с ума сводит. Ее только Кваху не слушает, но и тот спорить не решается. Никогда он Аяш не обижал, однако и не заступился ни разу.

Другое дело Мизу.

* * *

Аяш знает, что они с Мизу похожи, что и ему открыт секрет приготовления небесного рагу, и что дай ему волю, он бы бросился в море и обратился в волну, чтобы бесконечно брататься с океаном в прибрежном песке. Аяш подмечает его отстраненный взгляд и тихую улыбку, обращенную к лесу. Мизу смотрит прямо на лесного оленьего духа, сквозь рога которого просвечивают увитые мхом стволы. Аяш давно его заприметила: видно, убил кто-то втихую, мясо снял, а рога хоронить не стал.

Хорошо бы их найти. Она говорит это вслух и выжидающе смотрит на Мизу.

Мальчик молчит задумчиво, а потом качает головой:

– Нехорошо.

– Отчего же?

– Приходить перестанет.

Аяш понимающе кивает. Она привыкла считать лесного духа своим другом – видно, не ей одной в племени одиноко.

И все же, раз олень – их друг, нужно ему помочь. Она и Мизу так говорит, но тот лишь отмахивается:

– Где теперь их искать?

Аяш не знает, а потому молчит. Поутру их отправили собирать сучья для костра на поляне недалеко от деревни, и ее корзина уже полна, но уходить не хочется. С Мизу хорошо, даже когда тихо. Щелчками откликаются его пальцам сухие тонкие ветви, невдалеке журчит река да изредка кричит не знакомая Аяш птица.

Хорошо. Было.

– Вы здесь заночевать решили? – Лайз выходит на поляну вразвалочку, нарочито громко топая.

Наверняка сначала в кустах прятался, думал послушать, о чем они с Мизу говорить станут. Аяш радуется, что они вовремя замолчали. Или…

Навряд ли. Даже если и слышал что Лайз, где ему сообразить про оленя. Таким, как он, духи леса не показываются. Правильные духи так точно, а с неправильными Аяш дружить не станет.

Следом из кустов показываются Кэса и Лилуай. Аяш ожидает, что за ними выйдет Винона, и очень удивляется, когда этого не происходит. Странное дело, дурное. Нечего делать в лесу этим двум без своей подружки. А про Лайза и говорить нечего: он от деревни и десяти шагов не сделает, если пользы себе не увидит или если ему Винона в нее пальцем не ткнет.

Аяш вдруг представляет себе пальцы Виноны. Красивые у нее руки, тонкие. Вся она легкая, певучая, словно волна речная. Про такую только легенды слагать, не зря Лайз ее слушает.

У самой Аяш руки маленькие, пухлые, а пальчики короткие и с некрасиво выпирающими ногтями, будто на каждый палец по камешку уложили. Она так засматривается на свои ладошки, что Лилуай приходится дважды ее окрикнуть.

– Чего молчишь, словно уши водой залило?

– Я сучья собирать закончила, – рассеянно говорит Аяш, ругая себя, что невпопад.

– Молодец какая! Беги скорей к вождю, он тебя за этот подвиг преемницей назначит, – это уже Кэса.

Аяш молча подбирает с земли корзину и порывается было вернуться в деревню, но Лайз заступает ей дорогу.

– Постой, Аяш. – Она послушно замирает, пораженная мирным звучанием голоса своего извечного обидчика. – Мы с девочками как раз вас искали. Оставь ты эту корзину, ее Кваху заберет.

– Кваху? – переспрашивает Мизу. – А сам он где?

– Его отец рыбу носить приставил, как закончит, так сразу ваши сучья и заберет.

– А мы что делать будем?

– Даскию искать пойдем! – отвечает Лайз, и глаза его сияют.

Мизу и Аяш переглядываются, уверенные, что над ними шутят.

– Ты еще скажи Хладных, – наконец фыркает Мизу.

Лайз скалится, как волчонок, и открывает рот, явно собираясь сказать какую-нибудь гадость, но его перебивает Лилуай:

– Не с того ты, братец, начал! Вы ведь слышали, что в соседней деревне дети пропали?

Аяш кивает. Мизу смотрит на нее недоверчиво.

– Правда, что ли?

– Скажи ему, Аяш! – Лилуай едва ли не впервые в жизни смотрит на нее без злости, а будто даже с надеждой.

– Я от мамы слышала, она с женой вождя говорила… – сбивчиво начинает Аяш, но после берет себя в руки. – Мама думала, я сплю. Два мальчика, кажется. Они в лес ушли за брусникой, и теперь их найти не могут.

Лилуай важно кивает.

– Вот видишь, Мизу?

– Ничего я не вижу. При чем тут Даския, а мы тем более?

– Как это при чем! Кто еще детей красть станет? – возмущается Кэса.

– Голодные волки. Пума. Чужое племя. – Мизу даже пальцы на руке загибает демонстративно. Не водилось раньше за ним таких привычек, и Аяш с удивлением понимает, что Мизу злится. – Может, они в болоте оказались или со скалы упали.

Лайз опять открывает рот, но заговорить не решается. Он все еще стоит у Аяш на пути, и она чувствует на лице его дыхание. Мама говорит, что Лайз красивый мальчик и станет красивым мужчиной. Аяш в ее словах ох как сомневается: изо рта у него пахнет выброшенными на берег водорослями. Гнилой он внутри, как пень трухлявый, и ничего хорошего из того пня не вырастет.

Лилуай дает Мизу закончить и снова заговаривает:

– Ты прав, Мизу, наш отец то же самое сказал. Но это он историю Гекека слушать не захотел.

– Умный он у вас потому что. Гекек такого расскажет – я и сам его слушать не хочу, а он мне, между прочим, брат.

– Не считается. Я Лайза тоже слушать не хочу именно потому, что он мой брат.

Аяш крепко сомневается в том, что эта причина – единственная, однако рта открыть не смеет. Гекек много врет, но красиво, с выдумкой. Аяш вот любит его послушать, она вообще сказки любит. У Гекека, в отличие от матери, они хотя бы не повторяются. А вот Лайз красиво врать не умеет: видно, что старается, а выходит дурь дурью.

– Ну и что же вам рассказал Гекек? – печально спрашивает Мизу. Корзину он давно отставил в сторону, задел его чем-то этот разговор, но чем – понять невозможно.

– Правду про свою первую охоту.

Мизу стонет и прикрывает лицо рукой, Аяш смеется. Гекек получил право на собственный лук в прошлую луну и, как положено, отправился на ночь в лес. Вернулся с пустыми руками. В племени никто не удивился: не к каждому по первости зверь выйдет, нечего здесь стыдиться.

Гекек решил иначе. И с тех пор племя слушало про то, как он шел по следам то медведя, то пумы, а после отбивался от целой стаи волков. Если бы не они, уверял Гекек, укрываться бы вождю по ночам новой шкурой. Аяш поначалу слушала его истории с интересом. Не верила, конечно, но говорил он хорошо. Девочке казалось, будто это она шла сквозь ночь по самому сердцу леса, вздрагивала от капель воды, падающих с мокрых листьев, приглядывалась к звериному следу на стволе поваленного дерева… Вместе с Гекеком она взбиралась на старую ольху и в свете полной луны наблюдала, как блестят шерстинки на волчьих спинах, видела горящие глаза и слышала, как цепляются когти за ствол, срывая с него лишайник вперемежку с корой…

– Лилуай, у Гекека правда – что солнце: каждый день перерождается. То медведь, то пума, то лось…

Про лося Аяш еще не слышала, а жаль!

– Твой брат вернулся без стрелы, – напоминает Кэса.

– Потому что со злости выпустил ее в дерево. Ну или в волка, одного-единственного. Старого и, я уверен, случайно пробегавшего мимо.

– То есть в волка ты поверить готов?

– Пожалуй. Пумы на лосей у него меняются, а вот про волков братец каждый раз вспоминает. А мог бы поинтересней переврать: шел, мол, за лосем, а тут пума. От стрелы она хвостом отмахнулась, а я ее голыми руками…

– Тогда бы ему пришлось вождю объяснять, куда шкуру дел, – возражает ему развеселившаяся Аяш, забыв о том, что на поляне они не одни.

– В драке на мелкие клочки изорвал. – Мизу непритворно задумывается. – История как раз по Гекеку, а он все волки, волки… Может, и были волки. И ольха была, которая через раз кедр. Брат у меня, конечно, дурак, но не слабак и не трус, вполне мог залезть и переждать.

– А если трус, то чего на дерево лез? – вмешивается Лайз, которому таланты Гекека покоя не дают. Не охотничьи, разумеется: тут Лайз брата Мизу и без права на собственный лук оставил бы, а вот умения складно травить байки он простить сопернику не может, это Аяш хорошо понимает.

– Потому что волков стаями воевать только у костра в окружении девок хорошо. – Мизу пожимает плечами. – Я бы и сам при виде них на кедр птицей вспорхнул. Да и ты тоже, если головой хоть иногда думаешь.

– Не было там никаких волков! – Топает ногой Лилуай. – Гекек сказал, что пустил стрелу между деревьями, когда увидел там движение. Он издалека слышал, как мчится что-то в его сторону: топот, треск… Он страшно испугался! Гекек клянется, что и правда решил, будто это пума. Убить ее он и не думал, только отпугнуть – и пустил стрелу. А попал в человека!

Аяш становится совсем не весело. В ночь первой охоты вождь накрепко запрещает другим членам племени ходить в лес, но всякое случается. У них в деревне никто не пропал, но она своими ушами слышала про детишек…

Мизу смотрит на Лилуай не отрываясь, а затем наклоняется над корзиной, вешает ее на руку и идет к Лайзу. По пути хватает Аяш за плечо так крепко, что ей делается больно.

– Не знаю, зачем ты это придумала, Лилуай, но нам с Аяш здесь делать нечего. Лайз, дай пройти.

– Да послушай, Мизу! – Лилуай бросается за ним следом. – Ты брата лучше всех нас знаешь. Будь это кто-то из племени, разве бросил бы он человека? Вины за ним быть не могло: об охоте все знали, вождь строго-настрого деревню покидать запретил…

Аяш кивает согласно, а сама думает: если дети из соседней деревни еще днем потерялись, откуда им о запрете знать? Может, они человека услышали, бросились к нему и… Дальше даже думать страшно. Мизу руку так и не убрал, плечо болит все сильнее, а Аяш даже пискнуть не смеет. Знает, ему самому сейчас больнее.

– Вот именно, – отвечает Мизу, не оборачиваясь к Лилуай. – Я своего брата знаю. Врун он страшный, но нет в его сказках злобы. А ты сейчас ужасные вещи говоришь, Лилуай.

– Мизу, ты меня дослушай! Не бросил бы твой брат соплеменника!

– Он бы и человека из макка не бросил! – все же срывается тот. Лайз его не пускает, но Мизу продолжает, стоя к Лилуай спиной. Аяш думает: это чтобы ее не ударить.

– Именно! Но в кустах никого не было! А потом Гекек понял, что это вообще не человек!

Мизу все же оборачивается, но Аяш с облегчением понимает, что лицо его спокойно.

– Ты уж определись, Лилуай, человека мой брат убил или нет.

– Не убил, а ранил. Пойми, Мизу, он думал, что это человек, а оказалось, что нет.

– И кто же это был?

Глаза у Лилуай сверкают.

– Даския!

* * *

Мизу наконец отпускает плечо Аяш. Она чуть оттягивает рукав на плече – пальцы пропечатались на коже, словно в черную краску их макнули.

– Даския, – говорит Мизу нараспев. – Значит, мой брат встретил в лесу старуху с двух мужчин ростом, которая варит из детей рагу, и принял ее за пуму?

– И ранил!

– И ранил, – повторяет Мизу. – А потом убил. И съел. Рагу он готовить не умеет, поэтому съел сырой. Лилуай, ты зачем это затеяла?

– Правда, Лилуай? – Кэса подходит к подруге и кладет подбородок ей на плечо, смотрит на Аяш и Мизу брезгливо. – Зачем ты на них время тратишь? Мизу не дурак, но и он понимать ничего не желает. Про вторую и говорить нечего.

Аяш возмущенно вскидывается.

– Все я понимаю! Гекек встретил кого-то в лесу, испугался и выстрелил. – Дальше ей приходится фантазировать, но общение с Гекеком даром для нее не проходит. – В кустах никого не было, но стрелу он не нашел, зато увидел кровь. А как Гекек понял, что это была Даския?

– Да, – соглашается Мизу, даже не взглянув на Кэсу. Он говорит только с Лилуай. – Он ее все же видел?

– Нет. – Лилуай чуть заметно морщится. – Аяш права, он об удачном выстреле только по крови и догадался. А еще видел следы.

– Какие следы? – завороженно спрашивает Аяш.

– Человеческие, но до того огромные, что никто из племени их оставить не мог.

– И где теперь эти следы? – Мизу остывает окончательно. – Дай угадаю: в то утро дождь шел, вот он и смыл. Вместе с кровью.

– Ты мне не веришь. – Лилуай внимательно смотрит ему в глаза. Дергает плечом, стряхивая Кэсу, как муху. Та чуть заметно морщится. – И брату своему тоже.

– Все так. Гекек мой брат, а про Даскию он решил рассказать тебе.

– Ты бы ему не поверил. Хоть сейчас не спорь, Мизу, не поверил бы.

Аяш ощущает, что тот колеблется. Права Лилуай, чтоб у нее язык отсох.

– Не поверил бы. – Наконец кивает Мизу. – А в тебе он, выходит, не сомневался?

– Не во мне. В Виноне.

Мизу замолкает надолго.

Знает Аяш, отчего он молчит. Винона – насмешница, речная волна, девочка-проломник. Аяш родилась, когда Винона говорить начинала. Казалось бы, какая между ними разница, а вот нет. Аяш круглая, что камешек, с какого бока ни взгляни, а Винона теперь кругла по-женски. Кровь к ней уже приходила. Иначе на Винону стали смотреть, и Гекек в числе первых.

Аяш сразу это заметила. Перед девками постарше он как кит, знай себе хвостом воду бьет, а с ней слова сказать не смеет.

– Поэтому Винона с вами не пошла? – Голос Мизу Аяш не нравится. Бесцветный он, как океан после затяжного ливня.

– Да. Ее бы ты вообще слушать не стал.

Аяш смотрит на Мизу удивленно: не было у него с Виноной раньше ссор. Вот бы узнать, что случилось…

– Лилуай, но ведь Даския – это сказки для малышей вроде Макои. В нее наверняка и Аяш уже не верит.

Девочка чувствует на себе их взгляды, и на щеках у нее выступают красные пятна.

– Но ведь дети из соседней деревни пропали… Жена вождя маме говорила – их всем племенем искали, до гор дошли – ни следа.

Мизу тяжело вздыхает, а Лилуай улыбается ей, да так, что у той душу переворачивает. Никогда Лилуай ей так не улыбалась: зубы скалила, ухмылкой щеку влево тянула, а по-доброму – ни разу.

– Вот! Слышишь, Аяш дело говорит.

– Впервые на нашей памяти. – Кэса складывает руки на груди. – Но важно не это. Винона Гекеку верит.

Вот так. Если Винона верит – значит, правда. А во что верит Аяш, неважно. Тут бы обидеться, но девочка Кэсе даже благодарна – переменившаяся Лилуай ее пугает – поди пойми, чего ждать, а с Кэсой все просто и ясно.

– А от нас ты чего хочешь? Чтоб мы ее искали? Зачем? Детей найти? Да нет их давно.

– Если мы узнаем, где ее логово, то больше дети пропадать не будут. – Глаза Лилуай снова загораются. – Мы расскажем вождю, где она прячется, и он ее убьет!

Аяш смотрит на нее и ощущает холодок по спине. Вроде дело та говорит, но это девочке и не нравится. Лилуай, которую она знает, думает только о себе да изредка о брате. Потому они с Виноной и первые подруги, что из одной глины леплены. Не заботят их чужие дети, Аяш это точно знает.

– Глупость вы затеяли, Лилуай. Не верю я ни в какую Даскию, а если бы и верил… Как мы ее найдем?

– Гекек сказал, что следы к скалам привели. Тропы между ними две, пойдем в разные стороны, и к вечеру будет в племени праздник.

– По случаю наших похорон? – Мизу, похоже, весело.

– По случаю избавления от детоубийцы. Тебе хорошо смеяться, не в твоей деревне горе, не у тебя под окнами мать ночами плачет. А это ведь брат Винониного отца сыновей потерял!

Аяш ахает, а Мизу опускает глаза.

– Я этого не знал.

– А если б знал? Значит, Виноне, с которой ты рос, горевать нельзя, а другим можно?

И снова обдает Аяш холодом, будто спину ледяной водой окатили. Она чувствует: дурное дело делается, задумала что-то Лилуай.

– Мизу, давай уйдем, – тихо говорит Аяш, съеживаясь внутри. Задаст ей сейчас Лилуай, и Кэса язык удерживать не будет. – Мне страшно.

Меньше всего она ждет, что Лилуай ей опять улыбнется.

– Вот видишь, Мизу! Долго еще Даския нас в страхе держать будет?

– Глупость вы задумали, но попробовать можно. Идем, только пусть Аяш в деревню вернется.

– Одна? – Испуг Лилуай переигрывает, но Мизу слишком погружен в себя, чтобы это заметить.

Аяш все видит, но сделать ничего не может. Поздно. Согласился Мизу, и словно щелкнула над ухом сухая ветка. Переломилось что-то, и вот уже тропа в деревню осталась за спиной, и идет Аяш другой дорогой, заранее зная, что ничем хорошим это не кончится.

* * *

– Вы с Кэсой пойдете направо, а мы с Аяш и Лайзом налево, – говорит Лилуай, когда они достигают скал. – Вы с ним еще мальчишки, конечно, но так мне будет спокойней.

– Почему я не могу пойти с Мизу? – робко спрашивает Аяш.

– Потому что ты маленькая, – заботливо отвечает Лилуай. – Как раз на таких Даския и охотится. Вдвоем мы тебя быстрей отобьем. – Аяш открывает было рот, но Лилуай ее обрывает: – С братом я не расстанусь. Вместе родились – и умирать станем вместе.

Аяш робко дергает Мизу за рукав рубахи.

– Мы сейчас вернемся. – Он улыбается ей и отводит в сторону. – Не бойся, Аяш. Нет никакой Даскии.

Она верит, что есть, но гораздо больше ее пугает Лилуай. Сказать об этом Мизу Аяш не смеет.

– Знаешь, что я думаю? – продолжает тот. – Гекек и правда испугался, когда услышал кого-то в лесу, и даже в него попал. Это был олень, понимаешь?

– Наш олень?

– Да. Думаю, брат его ранил, и сильно. Олень убежал и умер где-то в скалах. Мы его найдем и похороним рога.

– И он больше не придет?

– Нет, но дух его успокоится. Ты же этого хочешь?

– А как же следы?

Мизу замолкает, а Аяш не может понять – действительно он так думает или ее утешить хочет.

– Привиделись они Гекеку. Или из макка кто проходил, там каждый второй выше нашего вождя.

– Значит, там, в скалах, просто мертвый олень?

– Да. Все будет хорошо, Аяш. Слушайся Лилуай, и все будет хорошо.

«Не будет! – хочется ей закричать. – Ты ее послушал, и все уже стало плохо! И дальше будет только хуже!»

– Вот и умница. – Мизу неожиданно наклоняется к ней и целует в лоб. – Никакой Даскии нет, мы просто помогаем другу. А сейчас иди, Лилуай ждет.

* * *

Аяш идет с Лайзом и Лилуай след в след, на душе у нее муторно. Сердечко в груди заходится, страшно ей, ждет она чего-то, а чего – сама не знает.

Поначалу она думала, стоит Мизу уйти, как брат с сестрой на нее с насмешками набросятся, а они все молчат. Раз она споткнулась, так Лайз сразу же обернулся и под руку ее поддержал, только и сказал: «Под ноги смотри», на том и покончили.

Аяш все одно головой по сторонам крутит. В мрачное место они пришли. Петляет тропа под ногами, незнамо кем вытоптанная, подпирают ее с двух сторон поросшие мхом валуны. Жарко ей, вода в воздухе стоит так плотно, что втянуть его в себя выходит лишь усилием. Деревья над головой кроны друг к другу склонили, ветвями переплелись, как подует ветер – они давай между собой шептаться, злое замышляют.

Как Лайз с Лилуай. Лайз…

– Где Лайз?

Аяш понимает, что они с Лилуай стоят на тропе одни. Как и куда исчез Лайз, она не видела, на камень очередной отвлеклась. Пористый он, как кожа у старух, острый от выбоин – примерещилось девочке в нем страшное лицо с ястребиным носом. Если и жить где Даскии, то точно среди таких камней.

– Брат что-то услышал и проверить пошел.

– А как же мы?

– Все-то ты о себе думаешь, – укоряет ее Лилуай все так же по-странному добро. – Лайз себя опасности подвергает, а мы в камнях прячемся. О нем надо переживать.

Аяш становится стыдно. Тропа перед ними сворачивает за огромный, выступающий вперед валун. Что там за ним, она не знает, но даже подойти к нему не решилась бы. Все-таки смелости Лайзу не занимать.

– Лилуай…

Ее прерывает звук: из-за того самого валуна раздается шорох и будто бы вскрик. Птицы или человека – понять невозможно.

– Оставайся здесь, Аяш. Надо брата выручать!

Девочка не находит что сказать. Оставаться одной ей страшно, а Лайза бросить неправильно, хоть ей он и не нравится. Да и чем ему Лилуай поможет? Мизу надо звать.

– Я позову Мизу.

– Он далеко, а бегаешь ты… Тюлень и то быстрее в воду бросается. Не убежать тебе, Аяш, лучше спрячься, а я пойду.

Лилуай бросается вперед по тропе. Ноги у нее длинные, легкая она и тонкая, как струна, ни за что Аяш за ней не угнаться.

Да только где спрячешься в каменном мешке? Аяш забивается между двумя валунами, садится на корточки и зажимает себе рот. Колотит ее от страха так, что тошнота к горлу подступает.

Впереди на тропе раздаются тяжелые шаги. Не зверь то и не человек. Медленно идет, скребет когтями по серым бокам камней, падает на тропу мелкое серое крошево. Аяш до крови прокусывает губу. Звуки все ближе.

Не зверь и не человек рычит, и слышится в его рыке свистящее дыхание лося и угрожающее лязганье зубов волка. Затем принимается глухо стонать, точно раненый медведь, будто расстающийся с духом человек. Лязгает когтями – будто камнями искру высекают.

Аяш закрывает глаза ладонями, бросается во тьму и просит поглотить ее целиком. Пусть лучше ночь заберет ее, только бы не Даския.

– А-я-ш… – Голос низкий, с присвистом, говорит, словно речь человеческую вспоминает. – Я… за… тобой…

Аяш мотает головой и сильнее вдавливает руки в лицо. Она ничего не видит, значит, ничего нет.

– Посмотри… на… меня…

Чудовищный голос выталкивает из себя слова, давится ими. Девочка безвольно опускает руки и открывает глаза.

Огромная фигура заслонила собой все. Аяш видит длинные спутанные волосы, бурыми наростами опускающиеся до самой земли. Черное лицо, наподобие ритуальной маски, будто высеченное из дерева. Белые провалы глаз. Нет зрачков.

Аяш видит руки, измазанные в грязи и покрытые бурыми наростами лишайника. Видит когти, черные от копоти. Говорят, Даския готовит детей на камне, как обычные женщины племени. Нет, понимает девочка, она коптит их прямо на своих когтях. Вот и ее закоптит. Пронзит страшными когтями ее полный мягкий живот, подымет над землей, так что из страшных ран посыплются потроха, и будет держать над огнем, пока не вытопит весь жир. Долго будет страдать Аяш…

– Не хочу!

С яростью, которой сама от себя не ожидала, Аяш бросается на старуху, отталкивает ее и бросается прочь по тропе. Слышит, будто Даския вскрикнула – странно, почти по-девичьи – и упала на землю, кубарем покатилась, но слишком напугана, чтобы об этом думать. Девочка огибает валун, за которым исчезли Лайз и Лилуай – верно, навсегда исчезли, – и бросается в лес.

Даския продолжает ее звать, иначе как-то, без хрипов и рычания, на два знакомых голоса, но Аяш ничего не слышит.

Она бежит сквозь лес, впервые в жизни легкая, как птичье перо, не глядя перескакивает через стволы упавших деревьев, из-под ног ее врассыпную бросаются корни, сами уступают дорогу увитые мхом пни.

Спасена, Аяш спасена!

* * *

Мизу узнает все от Кэсы. Она начинает говорить, быстро и сбивчиво, где-то на половине пути. Потом он будет думать, что злоязыкая Кэса принимала в разговоре о Даскии слишком мало участия, слишком жалила языком маленькую Аяш. Будто прогнать хотела.

Но это потом. А пока та вдруг останавливается, хватает Мизу за локоть и с неожиданной силой разворачивает к себе. Ее лицо бледно, как луна, глаза запали. Мизу думает, что Кэса постарела у него на глазах.

– Нам нужно вернуться, Мизу. Пойдем за Лилуай.

Поначалу он ничего не понимает.

– Даскию мы больше не ищем?

– Нет никакой Даскии, маленький ты, что ли! – кричит Кэса. – Это все Винона придумала!

Мизу тяжело вздыхает. Чего-то такого он и ждал, но все равно ощущает облегчение. Мизу полагал себя достаточно взрослым, чтобы не верить сказкам о старухе-людоедке, а вот за брата он боялся. Дурной у него Гекек. Нет, человек он хороший, но натура такая, что лучше б ему бабой родиться. Рассказывал бы свои сказки детям, плел корзины и о луке не помышлял бы даже.

Все это время Мизу пытался понять: что сделал брат в лесу? Кого он ранил со страху? Если волка или оленя, нет в том беды, а если и правда человека? Может, брат себе эту Даскию придумал, чтобы душу успокоить: если людоедку стрелой поразил, значит, ты герой. А если человека? А ну как кто из макка зашел на их территорию? Пришелец сам виноват, но как жить с чужой кровью на руках, если пролил ее не ради защиты племени, а впустую?

Пролил и промолчал. Напугал детей сказками, от вождя неудачей отговорился. Мысль об этом пугала Мизу и того сильнее. Убить человека страшно, а позволить ему умереть из малодушия – и того страшнее.

«Мой брат не трус!» – сказал Мизу Лилуай, и очень хотелось ему в это верить.

– Что именно она придумала? Все? И разговор с моим братом?

– Нет, разговор был. Оленя он ранил, а догнать не смог. Переживал очень.

Мизу хлопает себя по колену, и на душе светлеет. Олень! Жаль, конечно, ну да ничего страшного. Найдут они его непременно, схоронят, и простит тот брата.

Вот ведь Гекек! Нет, определенно ему стоило родиться девкой. Оленя Мизу и вправду было жаль, но не стоит он такой суеты.

Мизу так рад, что не сразу начинает чувствовать подвох.

– Подожди, а зачем вы нам эту байку про Даскию рассказали? Солнце сядет скоро, а мы все по лесу гуляем…

Кэса молчит и продолжает смотреть на Мизу не моргая. Глаза у нее влажные, будто камни прибоем омыло.

– Это просто шутка, клянусь. Винона захотела пошутить.

– Хороши у нее шуточки! Я брата чуть убийцей считать не начал!

Кэса опускает плечи, неловко переминается с ноги на ногу.

– Мне жаль, Мизу. Ничего дурного Гекек не сделал, да только не над тобой здесь шутка.

Мизу непонимающе смотрит на Кэсу, а потом до него доходит. Аяш!

– Что вы сделали?! – Он хватает ее за плечи и встряхивает так, что у девчонки зубы лязгают. – Где Аяш?

– Отпусти! Никто ее не убьет, попугают только слегка…

– Попугают?..

Мизу сразу все понимает, и от злости у него перед глазами темнеет. Вот зачем нужна была история о старухе! Вот почему Винона с ними не пошла! Готовилась, видно.

Тошно ему становится. Аяш маленькая, некрасивая, нелепая, доверчивая. Клюет ее Винона, как хищная птица чужого слетка. Слабость за ней чует, а свой норов девать некуда, вот дурно и выходит. И десяти солнц не сменилось, как Винона пыталась малышке раскаленный камень за шиворот кинуть, пока та с завязанными глазами Лилуай ловила. Мизу тогда это заметил, пригрозил вождю рассказать. Окэнзи Винону за такие шутки сам бы на тот камень задницей посадил.

Затаила Винона зло на них обоих.

– Пойдем. – Злиться на Кэсу без толку, не она этой компанией верховодит. – И побыстрее, хотя торопиться нам, поди, некуда.

Кэса не дура и цену таким шуткам знает хорошо, но и с подругой ругаться не посмеет. Наверняка выждала со своим признанием достаточно времени, чтобы и Винонин план не порушить, и с себя часть вины снять.

Они как раз проходят место, с которого разделились, когда видят бегущую навстречу Лилуай. У мальчика падает сердце. Лилуай испугана не на шутку: руки ходуном ходят, глаза распахнуты по-совиному.

– Мизу, беги в деревню! Мы Аяш потеряли!

* * *

Девочка приходит в себя, лежа лицом в грязи. Холодно. Она поджимает ноги и покрепче обвивает короткие ручки вокруг своего большого тела. Когда она успела так замерзнуть? И где она?

Глаза открывать не хочется, да лучше открыть, потому как стоит перед ними страшная старуха, скалится, когти свои тянет. Нет, глаза нужно открыть.

Первое, что видит Аяш, – старуха. Девочка с визгом подскакивает, плюхается на задницу, пытается отползти спиной в заросли папоротника и больно бьется о трухлявый пень. И только потом понимает, что старуха совсем другая.

– Ты чего, милая?

Перед Аяш очень пожилая женщина, какая легко могла бы жить в ее собственной или соседней деревне. Темная кожа, глубокие круги морщин под глазами. Нос был сломан да сросся криво. Возле левого уголка рта темное пятно, какое у иных младенцев бывает с рождения. У Аяш такое на спине, сама она не видела, конечно, – мама говорила да Винона дразнилась. Волосы у старухи белые, как гребешок волны, и криво отхвачены под грудью. Видно, нож затупился, да сил самой наточить у нее нет.

Аяш ее не знает и пробует улыбнуться.

– Я потерялась, бабушка.

– Потерялась? – Старуха кивает как бы самой себе. – А чьих ты будешь?

– Я из квилетов. Из деревни вождя Окэнзи.

– Далеко же ты ушла от своей деревни. Я бы проводила тебя, милая, да ночь того и гляди наступит, все ноги в лесу переломаем.

– Что же делать, бабушка?

– Иди за мной. Ужином тебя не обижу, спать уложу, а как солнце придет, пойдем в твою деревню. Как звать тебя?

– Аяш.

– Не бойся, Аяш, под следующей луной ты уже будешь дома.

Девочка кивает. Права бабушка, нечего ночами по лесам ходить, да только как же ее племя? Не могли они своих детей не хватиться. Ищут, поди, мама волнуется… Ищут. Вряд ли бабушка от этих мест далеко живет, вон она какая медлительная. К огню люди скорее выйдут.

– Откуда вы, бабушка?

– Я? – Старуха оглядывается на Аяш через плечо. Уголок губы уродливо растягивает пятно. – Не помню уже. Я даже имени своего не помню. Долго я живу, Аяш; океан приходит и уходит, деревья из травы вырастают и в траву же возвращаются, а я все живу. Тут не то что имя – речь человеческую позабудешь.

Аяш смотрит на бабушку с сочувствием. Бедная! Не хотела бы девочка себе такой долгой жизни. Любит маленькая Аяш маму, племя свое, кедр на скале и даже проломник, что вокруг него увивается. Не хочется ей наблюдать за тем, как исчезает все, что она любит.

– Вот мы и на месте.

Аяш ожидает увидеть пещеру в горах или дом у ручья, но вместо этого бабушка выводит ее на окруженную валунами поляну. Аяш смотрит на огромные поросшие мхом камни, и ей делается дурно.

– Чего ты, милая? Не нравится тебе мое логово? А ведь когда-то эти валуны покоились на вершинах гор, Аяш. Но даже горы врастают в землю. Была долина, а осталась от нее одна поляна.

Аяш думает, что не бывает такого, но обижать добрую женщину не хочет.

– Ты, поди, проголодалась?

– Нет, бабушка. – Аяш не врет: как свело ей от страха желудок при виде Даскии, так и болтается он внутри камушком.

– Да? – удивляется старуха. – Впрочем, жирок у тебя в запасе имеется. А я вот всегда голодна.

«Верно, тяжело бабушке одной. Как же она охотится? Неужто ягодами да кореньями перебивается? Или сети ставит? Да только нет здесь реки… и сетей…»

Аяш задумывается. Старикам надо хорошо есть, слабое тело многого требует.

– Где же ты спишь, бабушка?

Она оглядывается по сторонам, ожидая увидеть на земле одеяло из собачьей шерсти или лежанку изо мха.

– Прямо на камне и сплю. Взгляни туда! – Старуха подходит к девочке со спины и приобнимает за плечо, второй рукой указывая на остатки кострища.

Прямо рядом с золой и выгоревшими поленьями раскинулся огромный плоский камень. Аяш потрясают его гладкость и чистота. Она привыкла, что во влажном, сыром лесу мхи и лишайники покрывают собой каждую поверхность. Камень старухи блестит в лунном свете, слабо мерцая в темноте.

Аяш заворожена. Ей хочется прикоснуться к камню.

– На ночь я всегда разжигаю костер, с такой постелью холода не страшны.

Аяш поднимает голову, чтобы заглянуть старухе в глаза, но видит только черное пятно в уголке ее губ и не может оторвать от него взгляд.

– Сейчас ты сама все увидишь.

Старуха оставляет ее одну. Пока ее нет, девочка оглядывается по сторонам. В свете звезд валуны больше не выглядят пугающими. Странно, что она боялась их днем. А вдруг они и впрямь когда-то лежали на вершинах?..

Аяш представляет себе ладный хоровод из высоких гор с седыми белыми макушками. Видит, как перелетают с одной на другую птицы – разносят вести. Идет время, гуляет по небосводу солнце, иногда сталкиваясь с луной. Горы стареют, горбятся и проседают к земле. Поднимаются над ними леса, тянутся ввысь пышными кронами прекрасные кедры, растут в ширину их мощные стволы. Тяжело становится горам, и уходят они под землю. Там, где когда-то был склон, раскинулись цветочные поляны, где водопад – течет мирная река, полная рыбы. Забыты горы – состарились до размеров поляны.

Остались лишь валуны, что призывно мерцают во тьме чуть заметно светящимся мхом. А может, и не мох это вовсе? Может, камни помнят себя горами, помнят, как когда-то дотягивались до звезд и те, сгорая, осыпа́лись на них мерцающим серебристым крошевом?

И чего Аяш так испугалась? Она проведет ночь на сказочной поляне с доброй бабушкой, которая завтра проводит ее в племя. Да, лучше бы не находили их сегодня: хочется знать, каково это – спать в тусклом свете давно погасших звезд.

– Замерзла?

Бабушка возвращается с охапкой дров, неторопливо принимается за костер, высекает из камня искры. Аяш с жалостью смотрит на ее трясущиеся руки.

– Тебе помочь, бабушка?

– Помочь… Да только огонь я сама высеку.

Они сидят рядом прямо на мокрой траве и смотрят, как разгорается костер. Мама запрещает Аяш сидеть на мокром, пугает болезнью. Старуха только улыбается и машет рукой. Девочка любуется пляской огня, обмякает в тепле. Какой длинный выдался день… Как хочется спать…

– Ложись, Аяш. Камень уже прогрелся.

– А как же ты, бабушка? – спрашивает Аяш, но сама идет к нему.

Как тепло! Как хорошо придумала бабушка… Девочка ложится на самый край камня, поближе к огню. Она будет засыпать и смотреть на его пляску.

– Закрывай глаза, Аяш. Ты устала.

– Очень устала, бабушка… – Отяжелевшие веки опускаются сами.

Аяш готова уснуть, но ей хочется напоследок увидеть сказочную поляну в свете костра. Она открывает глаза и сквозь лепестки пламени видит лесного духа. Олень стоит напротив нее. Обычно спокойный, он бьет копытом, трясет из стороны в сторону рогатой головой, волнуется, того и гляди что-то скажет…

«Нет! Нет, Аяш!»

Девочка вздрагивает, и сон спадает с нее вместе с мороком. Что она делает? Где она?

Аяш вскакивает и озирается по сторонам – камень, лежавший на краю костра, давно уже высится прямо посередине, а вокруг бушует огонь.

– Спи, Аяш! – Скрипучий голос старухи бросается на нее, как кошка, и царапает уши. – Закрывай глаза!

– Не буду!

Она вскакивает и босыми ногами ощущает, что камень уже раскалился. Нет никакого тепла, есть жар, от которого пот застилает глаза. Бок, на котором она лежала, отзывается тягучей болью – Аяш запрещает себе об этом думать.

– Это ты! Ты Даския!

Она поворачивается лицом к старухе и понимает, что теперь они одного роста. У Даскии нет длинных острых когтей, и волосы ее не похожи на водоросли. Перед Аяш все та же очень пожилая женщина с глубокими морщинами и уродливым родимым пятном в уголке губ.

Будто углем его начертили. Будто кровь навек запеклась.

Старуха ступает на камень и снова становится выше. Девочке невыносимо жжет ноги, но страха она не испытывает – он вышел из нее весь еще днем.

«А я вот всегда голодна».

Все происходит точно так же, как на тропе, только теперь Даския бросается первой…

Аяш вспоминает, как, оттолкнувшись от валуна, к которому прижималась спиной, побежала прямо на старуху, толкнула ее в бок, и та упала. Упала…

И тогда Аяш толкает ее первой. В последний момент она разворачивается, неожиданно плавно спасает от удара свое плотное тельце и что есть силы толкает Даскию в плечо. С криком старуха срывается прямо в огонь.

А сейчас бежать, бежать!

Бежать по лесу, не чувствуя боли в ногах, не слыша криков и треска пламени у себя за спиной. Бежать прямо во тьму, не думая о том, что в ней таится.

Привыкшие к огню глаза не различают даже стволов деревьев, но лес снова приходит девочке на помощь. То не ветер поднялся, то тяжело вздохнул старый тополь, убирая из-под ее ног свои корни. Следом река зажурчала призывно: беги ко мне, Аяш, я обдам холодом твои обожженные ступни, я придам тебе сил, выведу к людям.

Девочка чувствует под ногами скользкие камешки, взвизгивает от боли, и тогда русло реки изгибается, расстилая перед нею ил. Беги, Аяш, не останавливайся.

Только беги… Беги…

* * *

Мизу находит Аяш утром нового дня. Сначала он думает, что она умерла, и успевает страшно перепугаться. Девочка спит, свернувшись клубком под корягой, возле ее лица тихо плещется речная волна.

Мизу трясет ее за плечо.

– Вставай, Аяш! Просыпайся! – Она что-то сонно мурчит и отмахивается от него. Он нервно смеется и кричит: – Кваху! Я ее нашел!

Кваху показывается над склоном, спускающимся к реке.

– Жива?

– Жива, но не просыпается! Рукой на меня махнула…

Из-за спины Кваху бьет солнце, и Мизу не может видеть его лица, но слышит в голосе улыбку.

– Узнаю нашу Аяш. Мэхпи здесь неподалеку, позову его. Один ты ее не дотащишь.

Он убегает, а Мизу снова пытается разбудить Аяш. Наконец девочка распахивает глаза.

– Мизу? Ты мне снишься?

– Где ты пропадала?

– Я видела Даскию. Больше она никого не заберет.

Мизу тяжело вздыхает. Он мог бы рассказать Аяш, что видела она вовсе не Даскию, а Винону на плечах у Лайза. Еще мог бы добавить, что всем им, включая Кэсу и Лилуай, вождь Окэнзи чуть головы не оторвал.

Винону так и вовсе решили услать в соседнюю деревню, к тому самому дяде, сыновья которого действительно заблудились и давно нашлись. Мать Аяш поклялась придушить ее, если с дочерью что-то случится. Окэнзи на это тяжело покачал головой и велел убрать девицу с глаз долой. Напоследок он прямо при всех подошел к Виноне и бросил ей на прощание: «Не думай, что я тебя, дуру, спасаю. Вот только не стоишь ты того, чтобы жить с клеймом убийцы. Может статься, тебе с ним ходить до самой могилы».

Не ходить. По крайней мере, не из-за Аяш.

Но слова застревают у Мизу в горле. Вернутся в деревню – сама все узнает. А пока он говорит:

– Ты наша спасительница, Аяш.

– Ты очень добрый, Мизу. Мама сильно волновалась?

– Кваху сейчас разыщет Мэхпи, и сразу пойдем в деревню. Твоя мама будет очень рада. Все будут очень рады. А вечером мы устроим праздник.

– Праздник… Только я до деревни не дойду, я ноги обожгла.

Аяш иногда странные вещи говорит, Мизу им давно не удивляется. Понятное дело, по лесам да горным дорогам носиться, все ноги собьешь. Не переломала себе ничего – уже чудо.

– Мэхпи тебя отнесет. А когда ты выздоровеешь, мы пойдем искать оленя.

– Не нужно, Мизу. Он больше не придет.

– Что ты такое говоришь, Аяш?

– Он действительно наш друг и давно простил Гекека. Не из-за рогов он приходил, а нас предостеречь хотел, доброе дело сделать. Сделал.

Мизу видит, что она устала и снова начинает засыпать, снимает с себя рубаху и накидывает ей на плечи. Девочка того уже не чувствует – спит.

Поет свою звонкую песню спокойная лесная река. В разводах рыжего от глины песка бегают крохотные рачки. Солнце пускает блики по воде и ласково гладит хрупкие спины серебристых мальков. Издалека доносится песня – это выходит из лесу Мэхпи.

Улыбается Мизу сам себе, и так светло у него на душе, так радостно, будто и правда Даскию победили.