Периодические приступы головокружения – просто следствие перегрева на солнце. Вот и все. Вчера, к примеру, она добрых три часа трудилась над картиной на незатененном участке газона, и это, как выяснилось, было глупо с ее стороны, пусть оттуда и открывался самый прелестный вид на летний павильон. А что до боли в ногах (нет, она не станет превращаться в вечно жалующуюся старуху), так вряд ли можно рассчитывать на то, что ей под силу угнаться за Дэвидом, способным во время их ежедневных прогулок без устали скакать и бегать. Она ложилась передохнуть днем (для тети Элизабет это нововведение) просто потому, что уставала, и это была здоровая усталость от наполненных дней: она занималась живописью, исследовала окрестности с Дэвидом и без него (по-прежнему избегая территории возле бассейна из-за дурных воспоминаний), читала, писала письма, время от времени помогала Мэриан по хозяйству (ей доставались всякие шикарные дела – начищать серебро или составлять букеты из роз и полевых цветов в вазах, которые потом куда-то исчезали).

Боли и утомление, которыми она никогда никого не донимала, парадоксальным образом свидетельствовали о физической и ментальной бодрости. Единственное, что она от них не скрыла, помимо дневного сна, – это изменение пропорций в шестичасовом мартини с Беном: теперь четверть водки, три четверти мартини и очень много льда.

Сегодня утром вылезти из кровати оказалось той еще задачкой, а после завтрака хотелось только вернуться в свою комнату и с часик просто полежать, не закрывая глаз. Она поборола искушение и вместо этого провела утро на террасе, читая биографию Ланы Тёрнер[32] (если бы Бен не уехал расчищать дорогу, ей бы пришлось продолжать рекомендованный им «Женский портрет»[33], но сейчас Лана казалась куда менее трудной и более пикантной).

Поскольку Бен не вернулся к обеду, а Мэриан, как всегда, была чем-то где-то занята, тетя Элизабет быстренько перекусила вместе с Дэвидом на кухне и сразу же вернулась к себе, использовав подъемник на лестнице, как это вошло у нее в привычку в последние три-четыре дня. Но как только она закрыла за собой дверь, мысль о том, чтобы прилечь и, возможно, проспать все послеполуденные часы, вдруг представилась ей неприятно старушечьей, намекающей на слабость и потворство своим прихотям. Она вновь открыла дверь и оглядела комнату в поисках какого-нибудь дела. Вот письмо, на которое нужно ответить, вот дневник (не писала много дней) – и то и другое требует больше задора, чем у нее сейчас найдется. А вот на стуле законченная акварель – «L’Été». Как только она увидела ее, так сразу почему-то подумала о миссис Аллардайс.

Прошло уже почти две недели, а они до сих пор не познакомились. Мэриан как-то упомянула, что у старой дамы восхитительная коллекция портретов. Работа тети Элизабет примитивна и едва ли восхитительна, но вполне сгодится как повод для знакомства. С ее стороны это не праздное любопытство (во всяком случае, не только оно), скорее вежливый поступок, который слишком долго откладывался. И если это как-то поможет побороть упадок сил, это надвигающееся исподволь утомление…

Тетя Элизабет рассмотрела картину на расстоянии вытянутой руки, решила, что стесняться тут нечего, и вынесла ее из комнаты.

Двойные двери в конце коридора, к которым вела лесенка из пяти ступеней, были закрыты. Не воспримет ли она это как вторжение? Мэриан говорила, что туда ходу нет, но ведь это явно адресовалось Дэвиду. Одинокая пожилая дама? Да она наверняка обрадуется компании.

Тетя Элизабет остановилась перед трюмо и провела рукой по волосам, отметив, что не помешало бы заняться ими: они выглядели тонкими и какими-то бесформенными, а седина вымылась до старческой белизны. Так, на следующей неделе в салон красоты, интересно, где тут ближайший? И кстати, надо позвать с собой Мэриан, у нее заметно поседели виски, прямо обидно видеть седину у такой молодой привлекательной женщины. Славный получится поход, несколько часов вне дома, и тетя Элизабет платит. Это самое малое, чем она может отблагодарить их за гостеприимство, хотя, конечно, по возвращении в город найдет способ получше выразить свою признательность.

Она вновь двинулась к двойным дверям и остановилась отдышаться у подножия лесенки (так, отныне одна сигарета с мартини). Она ухватилась за перила, и ее рука затряслась от натуги при попытке водрузиться на ступеньку; туфли словно свинцом налились. Шаг, остановка, еще остановка, подольше. Она покрепче прижала к себе картину, думая: «Бога ради, Элизабет, да что с тобой такое?» На последней ступеньке силы покинули ее окончательно. Она прислонилась к стене переждать, пока пройдет легкое головокружение и выровняется дыхание. Не будь ситуация настолько нелепой, стоило бы обеспокоиться: пять ступенек, а она уже чуть не в обмороке. Воля, Элизабет, воля; возраст определяется сознанием. Она оттолкнулась от стены, подняла маленькую бледную руку и постучала. В ожидании ответа рука оставалась на двери, и тетушка разглядывала ее: кожа обвисла, кости проступают. Но хотя бы не трясется. Она снова постучала, подождала немного и начала поворачивать дверную ручку.

– Миссис Аллардайс? – негромко позвала она, заглядывая в щель. – Могу я войти?

Она услышала, как закрывается внутренняя дверь, затем ручку вытянули у нее из руки, и на пороге показалась Мэриан.

– Мэриан, дорогая, я и не знала, что ты здесь.

– Навожу порядок, – сказала Мэриан, не открывая дверь шире. – В чем дело?

– Я подумала, пора мне представиться… – произнесла тетя Элизабет и замолчала, чтобы вдохнуть воздуха, а потом закончила: – Нашей благодетельнице.

– Она спит, – ответила Мэриан.

– О… Как жаль. – Тетушка приподняла акварель. – Я решила, вдруг ей понравится моя работа.

Мэриан бросила беглый взгляд на картину:

– Уверена, что понравится. Когда она проснется.

Тетя Элизабет пыталась увидеть что-нибудь за спиной Мэриан.

– Она довольно много спит, да?

– В общем, да, – согласилась Мэриан.

– А когда, по-твоему, я смогу с ней познакомиться?

– Трудно сказать. Она крайне редко выходит из своей спальни.

Тетя Элизабет понизила голос и жестом указала на пространство за спиной Мэриан:

– Она спит здесь?

– Нет. Это ее гостиная.

– С ее художественной коллекцией?

– Художественной коллекцией? – удивилась Мэриан.

– Ты говорила, она собирает портреты. Поэтому я и принесла свою работу.

– А, вы имеете в виду – фотографии.

– О, – опешила тетя Элизабет. – Значит, не картины. Фотографии.

Мэриан пригладила волосы на висках.

– Тетя Элизабет, я тут как раз…

– Да, дорогая, прости, я не хотела тебя отвлекать.

Мэриан вежливо улыбнулась, тон ее голоса смягчился:

– Внизу все в порядке?

– Дэвид играет на террасе, Бен еще не вернулся.

Мэриан снова улыбнулась и еще на дюйм прикрыла дверь.

– Я скоро выйду. На ужин сделаем баранину, идет?

– Замечательно, – отозвалась тетя Элизабет. Она уже повернулась было, чтобы уйти, но вдруг замерла. – Скажи, а ты-то сама ее видела? Миссис Аллардайс?

Мэриан замялась и быстро поправила что-то на своей стороне дверной ручки.

– Да, – проговорила она и снова подняла глаза на тетю Элизабет. – Несколько раз.

– И какая она?

Мэриан пожала плечами:

– Очень старая.

– Это мало о чем говорит: старики бывают разные. Она с тобой общалась?

– Немного. «Доброе утро» и «Как вам нравится дом?». Что-то в этом духе. Уверена, что однажды вы познакомитесь.

– Я понимаю, что сую нос не в свое дело, – сказала тетя Элизабет. – Мне просто любопытно. Женщина в таком возрасте… Ей ведь сколько? Восемьдесят три?

– Восемьдесят пять.

– Восемьдесят пять. И весьма независимая, надо думать.

– Весьма.

– Достойна восхищения.

– Так и есть. И ужасно застенчива. Я думаю, нам всем следует уважать ее уединение.

– Разумеется.

– Ее, наверное, и мои хождения туда-сюда расстраивают.

– О, я бы ни в коем случае не хотела расстраивать старую леди, – заверила тетя Элизабет. – Впрочем, ты все же передай ей, что я заходила.

Мэриан кивнула.

– Уверена, она будет признательна.

– И если ей вдруг захочется компании, то в любое время…

– Я дам вам знать, – сказала Мэриан. – Осторожно на лестнице. – И она опустила взгляд, словно направляя ноги тетушки.

– Возвращайся к своим делам, Мэриан, – ответила тетя Элизабет и подождала, пока закроется дверь, чтобы Мэриан не увидела, какими до нелепого тяжелыми стали пять маленьких ступенек для женщины, которая всего две недели назад…

Эта мысль, обескураживающая и гнетущая, была прервана звуком запираемого замка.

* * *

Он зашвырнул нож в кусты, когда чуждое присутствие стало невыносимым, бросил косу и секатор где-то в конце дороги и дошел до «камаро», припаркованной в тени. Медленно, не оборачиваясь, словно позади ничего и не было. Он помнил, как снял рубашку с антенны, помнил облегчение, когда поднятые стекла заглушили звук холостого хода лимузина, и помнил, как проехал небольшой отрезок до дома. Причем, как ему казалось, проехал быстро. Но когда он очнулся в машине, стоявшей на засыпанной тонким слоем гравия парковке перед гаражом, внутри «камаро» было уже совсем нечем дышать, руль раскалился так, что обжигал ладони, а его рубашка и брюки потемнели от пота.

Мама где-то занята, сообщил ему Дэвид, когда он добрался до террасы, а тетя Элизабет ушла к себе в комнату сразу после обеда.

– После обеда? – не веря своим ушам, переспросил Бен. – Который час?

– Не знаю, – ответил Дэвид. – Может, два. А чего ты весь потный?

«Два», – беззвучно повторил Бен и отошел от сына, расположившегося на полу посреди сложной конструкции из пластиковых кусков дороги, которая изгибалась и петляла по каменным плитам; в руках мальчик держал небольшую металлическую гоночную машинку.

– Хочешь, покажу, как классно я придумал? – спросил Дэвид у отца и примостил машинку на самой высокой точке трека, окружающего ножку уличного стула. – Смотри, пап.

Бен обернулся, и Дэвид отпустил машинку, так что она понеслась вниз, как на американских горках. Дэвид сопроводил полет утробным рычанием, переросшим в ликующий рык, когда машинка подпрыгнула на повороте и шмякнулась на каменную плиту.

– Тебе надо бы трек подлиннее, – отстраненно заметил Бен.

– Гораздо длиннее, – согласился Дэвид и пополз за машинкой по плитам, земляные зазоры между которыми Мэриан уже несколько раз успела прополоть. – Может, купим? – Он поднял голову, но Бен уже ушел с террасы.

Кухонные часы, самые незамысловатые и единственные рабочие (невзирая на все сражения Мэриан с остальными), показывали двадцать минут второго. Стало быть, по меньшей мере два часа выпали, бесследно исчезли – как ни старался, он не мог восстановить сегодняшнее утро. Может, он выехал позже, чем запомнил, или дольше расчищал проезд, или останавливался где-то на обратном пути? Провал в памяти, откуда в лучшем случае всплывает нечто невнятное, и единственное четкое воспоминание в этой мути – последовательность галлюцинаций. Все остальное, если заглянуть в те несколько часов, и близко не казалось таким реальным.

Голос Мэриан донесся до него с террасы: «Привет, солнышко, как ты тут?» – и ответ Дэвида: «Нормально, только мне надо трек подлиннее». Через минуту двери кухни распахнулись у него за спиной. Повисло недолгое молчание… наконец она произнесла с несколько наигранной бодростью:

– Боже мой, кто-то и впрямь потрудился!

Мэриан вошла внутрь, и двери захлопнулись. Бен, не поворачиваясь к ней лицом, направился к холодильнику, чтобы взять крем-соду.

– Кажется, я немного перестарался, – сказал он и удивился тому, насколько нормально и ровно прозвучал его голос.

– Ну и дорога немаленькая, – отозвалась Мэриан.

– Боюсь, я не слишком продвинулся, хоть и выгляжу как трудяга. – Он приподнял банку. – Хочешь?

– Нет. – (Бен чувствовал на себе ее взгляд.) – Ты там не перегрелся случайно, а?

– Есть немного. – Он подошел к раковине и оторвал клапан. – Нам придется кого-то позвать. С газонокосилкой я разберусь, но эти сучьи джунгли…

– Значит, позовем. Я посмотрю в списке.

Решив, что контролирует себя достаточно, чтобы взглянуть на жену, Бен повернулся и отсалютовал ей банкой. Мэриан кивнула. Она стояла посередине кухни и молча наблюдала за ним, одной рукой теребя манжет блузки, желто-зеленой, с вырезом лодочкой, – то ли в ней она была утром, то ли нет, он вспомнить не мог. Бен надолго приложился к банке, а когда опустил руку, жена подошла к нему и глаза у нее наполнились слезами. Он поставил банку на столешницу и обнял Мэриан, уткнувшуюся лицом ему в грудь. Она твердила его имя, Бенджи, снова и снова извинялась за вчерашний вечер, и спрашивала, сможет ли он ее простить. В конце концов слова растворились в тихих всхлипах.

– Все хорошо, – говорил Бен. – Все хорошо…

Его рука покрепче обвила плечи Мэриан, и нечто эгоистичное начало проникать в то сочувствие, которое он испытывал к ней. Он закрыл глаза, стараясь выкинуть из головы абсолютно все, кроме близости, тепла и приятных ощущений от прижимающейся к нему женщины.

Она сказала:

– Ты же знаешь, как я люблю тебя.

И он провел губами по ее волосам, согласно кивая:

– Да.

– И ничего не изменится, Бен, ничто между нами никогда не изменится.

– С чего бы вдруг чему-то меняться?

Она подняла к нему лицо:

– Не изменится. Потому что только ты и значишь что-то для меня… ты и Дэвид. – Она взяла его ладонь в свою и сжала. – Ты же знаешь, что это правда?

– Конечно правда, Мэриан.

– Господи, мне все утро хотелось сказать тебе это. Я вся исстрадалась. – Она вытащила из кармана платок и вытерла глаза и нос.

Бен отвел ее волосы от лица. Она опустила руку и выдавила слабую улыбку.

– Теперь все в порядке? – спросил он.

– Уже лучше, – ответила она, делая долгий судорожный вдох.

Надо ли ей открыться, размышлял он, рассказать – по возможности спокойно и разумно – все, что с ним произошло? Привести ее к дороге, показать, где появился лимузин, продемонстрировать следы от шин и место, где каким-то образом стерлись два часа его жизни?

Она что-то говорила и тянула его за рубашку.

– Что?

– Простудишься.

– Да, пойду переоденусь.

Рубашка, ставшая холодной на сквозняке из открытого окна, прилипла к телу. Мэриан сунула платок в карман, глаза у нее были красные и блестели от слез, а голос все еще дрожал.

– Можно я сначала покажу тебе кое-что?

Она взяла его за руку и повела к столовой, а он все не мог решить, рассказывать ли ей. Двери были закрыты.

– Не смотри, – велела она. Он услышал, как поворачивается дверная ручка, и затем ее возглас: – Готово.

Он открыл глаза и увидел стол, разложенный на полную длину и целиком, до последнего дюйма, заставленный только что начищенным серебром. А это что – золото?

– Золото как есть, – уверила она его, и глаза ее заблестели еще ярче, а голос вновь приобрел устойчивость и уверенность.

Бен негромко присвистнул и подошел поближе.

– Невероятно, правда? – спросила Мэриан.

– Где ты нашла все это?

– В одном шкафу, только сегодня. Все утро полировала.

Бен прошелся вдоль стола. Потрясающая коллекция. Почему-то в памяти всплыли слова Мэриан, сказанные несколько минут назад: «Я вся исстрадалась».

Даже зная, что она была искренна с ним, он все же остановился и оглянулся на жену, ища хотя бы малейшее подтверждение ее утренних страданий.

* * *

Этой ночью они спали вместе, и Мэриан специально улеглась в постель рано, пока Бен еще бодрствовал. Бен был в пижаме – в штанах и (редкость!) даже в пижамной куртке, словно хотел заверить жену, что как минимум на данном этапе то самое будет происходить только по предварительной договоренности.

И снова ему хотелось рассказать ей обо всем, но – как? Она сидела рядом, опираясь на подушку, с книгой по садоводству на коленях, и толковала о своих достижениях в оранжерее. По крайней мере, ей удалось расчистить там некоторое пространство, и пусть он завтра напомнит, что мусор надо перетащить к яме у гаража и сжечь. Все растения она поделила на две категории: «возможно» и «безнадежно». Хотя ее собственный садовый опыт ограничивался уходом за несколькими комнатными цветами, здесь у нее получилось достичь немалых успехов с филодендроном, драценой, а еще с гарденией и бостонским папоротником, хотя эти последние, сообщила она ему, жуткие сволочи.

Он слушал вполуха. Как приступить к разговору? «Кстати, Мэриан…»? Или: «Мэриан, мне страшно…»? Или: «О, Мэриан, я не уверен, но…»? И зачем? Чего он ожидает от нее – что она развеет его страхи разумными доводами или что поддержит их? Согласится с ним: мол, да, нечто враждебное в доме вызывает эти терзающие его фантомы, так что остается только одно – немедленно собрать вещи и поискать для него хорошего доктора? Чем дольше он рассуждал, тем более запутанным и нескладным все выглядело – и это само по себе стало очередным жутким откровением: теперь он время от времени утрачивает способность мыслить, строить простые связи, а его мозг, когда он все-таки функционирует, искажает реальность. Время от времени, напомнил он себе; бывают и ясные периоды. Но вот какие из них какие?

Мэриан выключила свою лампу и сказала:

– Спокойной ночи, милый. Я все. – Потом наклонилась к нему и поцеловала.

– Сладких снов, – ответил Бен, глядя, как она поворачивается спиной и натягивает простыню до самой шеи.

Он откинулся на подушку и потянулся за сигаретой. На тумбочке лежал роман Джеймса, начатый несколько дней назад; двадцать с чем-то страниц – вот и весь масштаб проделанной работы над новым курсом английского для четвертой ступени. Он попробовал вспомнить прочитанное и полистал первые страницы, убеждаясь, что не совсем уж все вылетело у него из головы.

Свет резал глаза, усиливая головную боль, начавшуюся после ужина. Сейчас он чувствовал легкую пульсацию прямо над глазами. Он потушил сигарету, выключил лампу и поцеловал простыню, закрывающую плечо Мэриан. Она спала.

Он пытался устроиться на правом боку, потом на левом, потом на животе, вдавив лоб в подушку, чтобы притупить пульсирующую боль; лежа на спине, он, как и ожидал, слышал звук где-то внизу. Если сдаться и выглянуть в окно, там будет лимузин, он знал это точно, хотя под окнами нет ничего, кроме террасы и газона, спускающегося к бухте. Он перевернулся на правый бок и осторожно положил руку на бедро Мэриан. За ее силуэтом виднелась тонкая полоска света под закрытой дверью.

Если бы только уснуть, если бы только пришел сон. Пульсация отделилась от боли в голове, теперь она была снаружи. Исчезнет ли она, если он подойдет к окну и признает ее присутствие? Уйдет ли с ней и боль? Получится ли тогда заснуть? Он закрыл глаза и зарылся в постель поглубже. Ступни и ладони у него вспотели, он чувствовал, как напрягается пах. Как она может спать, как может дышать так ровно?

Кто это сказал тогда в университете – Хоффман? Последний день учебы. «Дамы и господа, дам вам один-единственный совет: как следует спите по ночам». Спасибо, доктор Хоффман.

В конце концов у него получилось – урывками, по нескольку минут, не столько сон, сколько убаюкивающее отупение, парадоксальным образом обостряющее восприятие, усиливающее звуки: сперва привычное пульсирующее биение, затем – тиканье где-то вне комнаты. Оно становилось все громче и ровнее и постепенно перекрыло звук из-под окон. Бен снова открыл глаза, поднял голову – и боль над глазами резко усилилась. Тиканье доносилось из коридора, и, посмотрев в ту сторону, он увидел, как по линии света под дверями медленно проследовала тень: кто-то шел по коридору в сторону комнаты старой леди. Бен прислушался, не раздастся ли звук шагов или скрип половиц. Нет, только равномерное тиканье. Он провел ладонью по лбу и осторожно вылез из постели, стараясь не провоцировать боль. Окна в комнате располагались возле его стороны кровати, примерно в десяти футах от нее. Это все еще там или исчезло вместе со звуком? Он поборол позыв подойти к окну – сделал шаг в том направлении, но затем резко развернулся и двинулся к двери. Тиканье раздавалось за ней – часы в коридоре. Он открыл дверь спальни и увидел, как раскачивается маятник за стеклом. Больше ничего – коридор был пуст, двойные двери в конце закрыты, как и дверь в комнату тети Элизабет. И дверь в комнату Дэвида, а она, вообще-то, никогда не закрывалась.

Бен быстро пересек коридор, не обращая внимания на боль и качающийся маятник. Едва взявшись за ручку, он почуял запах газа, выходящий из-под двери. Он покрутил ручку, толкнул дверь… а потом еще и еще, навалившись всем своим весом, крича:

– Дэвид! Дэвид!

Дверь с треском поддалась, и он ворвался в комнату, разрывая на ходу пижамную куртку и защищая лицо от дыма. Он отшвырнул в сторону стул, подбежал к кровати, продолжая выкрикивать имя сына, и сгреб его в охапку, захватывая и покрывало. Мэриан подскочила к двери и тут же отшатнулась:

– Что случилось?

Увидев, как Бен поднимает мальчика и несет к выходу, как тот с полуприкрытыми глазами извивается в руках отца, она с криком бросилась в комнату.

– Уходи отсюда! – заорал Бен, толкая ее обратно к выходу.

– Господи! Что с ним? Бен! Что?!

Мэриан побежала за ним в их спальню. Бен положил Дэвида на кровать и кинулся к окнам, открывая все подряд; потом вернулся к постели. Мать склонилась над сыном и беспомощно гладила его лицо и руки. Дэвид открыл глаза и откашливался. Бен снова поднял его и отнес к открытому окну.

– Давай, Дейви, дыши глубоко-глубоко, – приговаривал он. – Мэриан.

Она стояла рядом, повторяя:

– С ним все в порядке?

– Держи его. Вот так. – Он обвил ее руки вокруг мальчика. – Молодец, Дейв, молодец.

Он оставил их, вернулся в спальню Дэвида, включил свет и подошел к газовому обогревателю, шипевшему в дальнем углу комнаты. Зажав нос и рот, он повернул вентиль до упора; шипение прекратилось. Все окна были закрыты – он растворил каждое и вышел вон, захлопнув за собой дверь.

На пороге их спальни стояла тетя Элизабет в плотно запахнутом халате.

– Что случилось?

– Ничего, – ответил Бен, проходя мимо нее. – С ним все будет хорошо.

Мэриан с Дэвидом сидели у окна. Бен обхватил мальчика, слегка нажав ему на грудь. Дэвид, с мокрыми дрожащими губами, поднял взгляд на отца, поперхнулся слюной и заплакал. Бен снова высунул его голову в окно, приговаривая:

– Все будет хорошо… все хорошо, Дейв.

– Ты уверен? – одними губами произнесла Мэриан, схватив Бена за руку повыше локтя.

Бен, уставившись на затылок Дэвида, покивал, но не настолько уверенно, чтобы она смогла успокоиться.

– Позвони врачу, – сказал он.

Мэриан вскочила, бестолково повторяя: «Да-да, врачу!» – и тут вспомнила про список нужных телефонов внизу на кухонном столе. Она заколебалась, обеспокоенно глядя на сына, и внезапно до нее дошла вся громадность того, что могло произойти. Мэриан заплакала и снова опустилась на колени рядом с Дэвидом.

– Я не понимаю, – говорила она, – я просто не понимаю, как это могло…

– Найди список и позвони доктору! – закричал на нее Бен, и она увидела, как его глаза закрылись, скрывая что-то, а все тело напряглось. – Иди уже, – произнес он почти шепотом.

Тетя Элизабет стояла посреди их комнаты, ломая руки и неотрывно глядя в окно. Мэриан прошла мимо нее, не сказав ни слова, а выйдя, услышала ее дрожащий тихий голос:

– Бен…

Мэриан спустилась в кухню и, найдя список, повела пальцем по странице с именами, пока не дошла до У. Дж. Росса, врача общей практики. Трясущейся рукой набрала номер, и, пока ждала, чтобы сняли трубку – четыре, пять, шесть мучительных гудков, – часы в холле отбили половину часа. Но Мэриан услышала только сердитый голос:

– Доктор Росс.

* * *

Доктор спросил ее с грубоватой прямотой, во-первых, дышит ли мальчик, во-вторых, в сознании ли он? Если да, то сейчас ничего больше не сделать, уж точно не в полвторого ночи.

– Ничего?! – возмутилась она.

А врач повторил еще более сердито:

– Он нормально дышит?

Тогда прямо сейчас свежий воздух и сон, а в девять утра он осмотрит мальчика у себя в кабинете.

– Если речь о газовом обогревателе, то утечка либо фатальна, либо нет, – заверил он ее, – никаких промежуточных стадий. Пусть ребенок как следует отдохнет.

Он в сознании и дышит нормально, сказал ей Бен. Потом проводил сына до кровати – тот с трудом, но дошел. Мэриан укрыла Дэвида и присела рядом, глядя на него, быстро заснувшего на половине Бена. Она осторожно положила руку ему на плечо; он дышал глубоко и, да, равномерно и немного пошевелился во сне, когда она прикоснулась губами к его лбу, прохладному, без жара.

Бен опять сходил в спальню Дэвида.

– Выключено, – сообщил он, вернувшись. – Все будет хорошо.

И больше ничего. Он уселся в кресло возле окна и закинул ноги на пуфик.

– Но как, Бен? Я не понимаю.

– Иди поспи, – только и сказал он, закрыл глаза и съехал в кресле пониже, потирая рукой лоб. Боль вернулась и стала сильнее; возможно, она и не проходила вовсе, но он был так вымотан, что не помнил этого.

– Бен? – осторожно окликнула его Мэриан. – Ты что-то знаешь?

– Я пока вообще ничего не знаю, Мэриан.

Вообще ничего, кроме того, что, слава богу, есть еще мгновения ясности. Впрочем, не сейчас; сейчас он жаждал утешения, даруемого словом ничего. Ничего. Выключить боль и чтобы в голове не осталось ничего.

Мэриан увидела, как его рука свалилась с подлокотника. Она поднялась с краешка кровати, поправила одеяло Дэвида и перешла на свою сторону. Ее взгляд перемещался с Дэвида на Бена… потом рассеянно пробежался по комнате, словно она пыталась поймать ускользающее воспоминание или уловить аромат. Глаза ее остановились на закрытых дверях, и она вспомнила: миссис Аллардайс. «Слышала ли она?» Донесся ли весь этот шум до ее гостиной? До этого мгновения она даже не подумала о старой даме, и хотя ее невнимательность – если это она – можно оправдать, то все равно… вообще не вспомнить о старушке, ну как же так?..

Они спали, оба. Она тихонько двинулась к двери, открыла ее и вышла из комнаты; предлогов тому нашлось два: забота о старой беспомощной женщине и тиканье в коридоре.

Совпадение, твердо сказала она себе. Совпадение, как и со всеми другими часами, которые она поспешила проверить внизу. Совпадение, и все тут. Если у нее и возникли сомнения и страх, если она и помнила хотя бы одно сказанное вслух слово, то память об этом стерлась вскоре после того, как она пришла в верхнюю гостиную, где гул и рисунок на резной двери могли возвысить до благословения даже тиканье часов.

* * *

Бен позвонил ей утром из деревни и сообщил, что врач – ужасно сварливый старикан – осмотрел Дэвида и констатировал, что, на его взгляд, тот полностью поправился. Бен везет мальчика в Саутолд, поискать магазин игрушек и новый костюм Солдата Джо[34]. К полудню они вернутся. Потом он загадочно добавил:

– А как тетя Элизабет?

– Еще не встала, – ответила Мэриан.

Только позже, когда тетя Элизабет разыскала ее в оранжерее, она поняла его беспокойство. Тетушка скромно постучала в стеклянную дверь, и Мэриан, рыхлившая землю вокруг большого скелета того, что некогда было восковой бегонией, жестом пригласила ее входить не стесняясь. Тетя Элизабет показала на дверную ручку и помотала головой. Мэриан бросила лопатку и открыла дверь изнутри, покрутив и проверив ручку.

– Тут не заперто, – сказала она тетушке и вернулась обратно мимо рядов рыжих и синих горшков, в большинстве которых торчали безжизненные бурые пеньки.

Стеклянные стены были отмыты, по крайней мере на нижнем уровне, битые горшки убраны, а растения, вошедшие в категорию «возможно», выстроились ровными рядами на полках и длинных столах.

Тетя Элизабет медленно продвигалась к рабочему месту Мэриан, с трудом волоча ноги по полу, засыпанному гравийной крошкой.

– Вы позавтракали?

– Слишком поздно для завтрака, – сказала тетя Элизабет. – Я неприлично проспала.

Голос у нее изменился, звучал натужно и дребезжал. Лицо при ближайшем рассмотрении оказалось бледным, с темными кругами под глазами.

– Как Дэвид? – спросила она.

– Лучше. Слава богу, все кончилось хорошо. – Она прижала землю вокруг растения и полила его.

– Ты не поверишь, до чего я перепугалась, увидев его таким. Мой Дейви… – Голос тетушки задрожал еще сильнее. Она прислонилась к столу для опоры.

– Мы все испугались, – ответила Мэриан. – Я всячески занимаю себя, чтобы не думать об этом. Но теперь с ним, слава богу, все в порядке.

Она протиснулась мимо тети Элизабет, чтобы взять пластиковый пакет с садовым грунтом. Вблизи перемены в тетушке еще больше поразили Мэриан. Старушка тряслась, кожа у нее на лице и на шее обвисла и так истончилась, что казалась почти прозрачной.

Тетя Элизабет вытерла глаза.

– Мэриан… – проговорила она с запинкой. – Я не… я не трогала обогреватель.

Это заявление застало Мэриан врасплох.

– Ну… конечно не трогали, тетя Элизабет.

– Если бы трогала, – продолжила тетя Элизабет, – я бы точно запомнила.

– Никто не говорит, что вы трогали.

– Я просто укрыла его, вот и все.

Мэриан замерла:

– Укрыли его? – Она посмотрела на тетю Элизабет. – О чем вы говорите?

– Было холодно. Иногда я заглядываю к нему. И если он скинул одеяло… – Она медленно принуждала слова выходить, задыхаясь от усилий.

– Вы были в комнате Дэвида? Сегодня ночью?

– Я сказала Бену. Иногда я не могу заснуть и…

– Постойте-ка, – перебила ее Мэриан. – Когда вы зашли к Дэвиду, во сколько?

– Не помню точно. – Губы у тетушки пересохли и дрожали.

– И Бен это знает?

– Я сказала ему вчера. Пока ты ходила вниз.

Мэриан помнила, как спросила мужа, известно ли ему еще что-нибудь, а он проигнорировал ее вопрос. И даже сегодня утром представлял произошедшее каким-то нелепым несчастным случаем или предполагал, что Дэвид сам включил обогреватель, но был слишком напуган, чтобы сразу признаться. Почему муж ничего не сказал ей про тетю Элизабет?

– Что именно вы делали в спальне Дэвида, тетя Элизабет?

– Говорю же, только укрыла его: он сбросил одеяло. – Она обхватила ладонью вторую руку повыше локтя, словно бы отгоняя воспоминания о ночной прохладе. – Было холодно, этот дом сделался таким холодным…

– И больше ничего?

– Нет.

– Окна? – (Тетушка отрицательно помотала головой.) – Дверь? Дверь Дэвида никогда не запирается и даже не закрывается. А ночью она оказалась запертой, Бену пришлось ее выламывать.

– Я не трогала дверь.

– Но она же не могла закрыться сама.

Мэриан смотрела прямо в лицо тете Элизабет; та отвела глаза.

– Наверное, я могла… закрыть ее… машинально.

– Машинально?

– Не помню. – Она вдруг качнула головой. – А, нет, помню. Был сквозняк. И я подумала, что, если дверь прикрыть…

– Что еще вы помните?

– Но запереть ее я не могла. Зачем?

– Ладно, вы не запирали, она сама заперлась. А что с окнами?

– Окна были открыты.

– Они были закрыты, когда туда прорвался Бен. Наглухо.

– Дэвид сам мог закрыть их.

– Дэвид спал.

– До того, как уснул.

– И затем снова открыл перед вашим приходом? Давайте не терять логики, тетя Элизабет.

– Как я могу оставаться логичной, когда ты на меня кричишь? От твоего крика я даже думать не могу.

– Я не кричу.

– Кричишь и обвиняешь меня в… не знаю, в чем ты меня обвиняешь.

Мэриан демонстративно сбавила громкость голоса:

– Я ни в чем вас не обвиняю. Но разве не разумно с моей стороны попытаться выяснить, как включился обогреватель?

– Бен ни разу не намекнул, что это я его включила.

– Если… – сказала Мэриан, повысив голос, чтобы перекрыть слова тетушки, – если я и предполагаю такое, то лишь как случайность; разумеется, не для того, чтобы причинить вред Дэвиду.

– Я? Причинить вред Дэвиду?

– Я говорю о случайности.

– Даже случайно это невозможно. – Тетушка рылась в кармане в поисках носового платка, руки у нее были белыми, с торчащими костяшками, почти как у трупа.

– Бессмысленно обсуждать это дальше. Все позади, Дэвид в порядке.

Мэриан смотрела, как тетя вытирает глаза. Платье, пестрое ситцевое платье с короткими рукавами, которое Мэриан видела на ней раньше, бесформенно повисло на старческой фигуре. Она внезапно предстала перед Мэриан очень старой, настолько старой, что казалась видением. Возможно, этому было простое объяснение – отсутствие макияжа и еженедельных визитов к парикмахеру. Но эта дрожь, эта перемена в голосе?

– Где Бен? – спросила тетя Элизабет. – Бен мне поверит.

Мэриан вздохнула, сдавшись:

– Я тоже вам верю.

– Не веришь, – возразила тетя Элизабет и отодвинула свой локоть от руки Мэриан.

– Нам просто нужно быть более осторожными, вот и все. – Во время разговора Мэриан стянула садовые перчатки, но сейчас принялась вновь надевать их.

– Это ты про меня?

– Вам семьдесят четыре, тетя Элизабет.

– И что же?

Мэриан не считала свои слова жестокими, они были просто честными. Но теперь она жалела о сказанном.

– Мы все бываем забывчивы, – проговорила она.

– Я не забывчива, Мэриан, – тихо ответила тетя Элизабет. – Я знаю, что делаю.

– Конечно знаете, – согласилась Мэриан. – Давайте я приготовлю вам завтрак.

– Я не хочу завтракать. – Тетушка повернулась к выходу. – Пожалуйста, передай Бену, что я у себя.

– Я принесу еду вам в комнату, если хотите.

Тетя Элизабет застыла и оперлась о стол.

– Как приносишь в комнату ей – той, другой пожилой женщине? Право, Мэриан, не стоит беспокоиться.

* * *

Бен проснулся с болью над обоими глазами, не помогли ни аспирин, ни темные очки, надетые на время поездки в Саутолд. В какой-то момент ему пришлось остановиться на дороге – не только из-за боли, но и из-за помутившегося на мгновение зрения. Помутнение прошло, боль осталась.

Разговаривая с тетей Элизабет, он говорил сквозь эту боль.

– Я ни разу не видел, чтобы ты так рыдала.

Она сидела на краешке кушетки в своей спальне, скручивая и теребя в руках носовой платок. Бен примостился рядом и осторожно обнимал ее рукой за плечи, как будто она не могла выдержать ни малейшего давления. Даже собственная боль не способна была отвлечь его от произошедшей с тетей перемены.

При этих его словах она вновь поднесла платок к глазам:

– Прости меня, Бенджи. Не могу с собой справиться. Она не имела права разговаривать со мной в таком тоне.

– Она была расстроена и не понимала, что несет.

– Я бы лучше умерла, – сказала тетя Элизабет, прикасаясь к его колену для пущей убедительности, – лучше бы умерла, чем сделала что-то во вред Дейви.

– Я знаю, и Мэриан тоже знает.

– Знает ли?

– Конечно знает. Ты же в курсе, как Мэриан к тебе относится, тетя Элизабет.

– Я теперь не в курсе, как Мэриан относится к чему угодно. Кроме этого дома.

Бен помолчал.

– Это тоже на тебя не похоже, – произнес он тихо.

– Прости, Бенджи. Она так обидела меня, что я и сама говорю не пойми чего.

– Послушай, – сказал Бен, – у вас двоих до сих пор не было ни одной размолвки. С чего бы вдруг?

– Спроси Мэриан.

– А я и спросил, именно об этом. Возможно, ты неверно истолковала ее слова? Как считаешь?

– Я знаю, что слышала, точно так же, как знаю, что делаю. Может, Бенджи, я и старуха, но это не значит, что я не в своем уме.

– Ты не старуха, – возразил Бен. Он взглянул на ее волосы, такие тонкие, почти прозрачные; кожа под ними выглядела белой и безжизненной. Когда это началось? Или это опять его воображение? – Перестань твердить себе про старость, ладно? – Он тепло сжал ее руку.

– Я действительно старая, Бенджи, – проговорила тетя Элизабет.

– Ну да, конечно. Все, что тебе нужно, – это немножко навести марафет.

Она слегка улыбнулась ему сквозь слезы:

– Может, завтра.

– Почему не сейчас?

Она вздохнула и сразу как-то поникла.

– Сейчас у меня нет сил. – Тетушка с вожделением посмотрела на постель и принялась подниматься, опираясь на руку Бена. – Больше всего мне хочется улечься в кровать и ненадолго закрыть глаза. Как любой молодой женщине, которая внезапно ужасно устала, – заверила она его. – Помоги мне, Бенджи.

* * *

Он застал Мэриан на кухне собирающей обед для миссис Аллардайс.

– Дэвид на террасе, – сказала она, – с книгой. Говорит, что это фигня, но все равно пыхтит. Солдата Джо хватило на двадцать минут. Сколько ты за него заплатил?

– Не помню.

Он пересказал свой разговор с тетей Элизабет, и Мэриан, стараясь не совершать лишних движений (горячий суп – в споудовскую миску), произнесла:

– Мне жаль, если я ее обидела. Но факт в том, что она была в его комнате ночью.

– Зачем ей врать, Мэриан?

– Она не врет, просто не помнит, что делала. Сначала она не закрывала дверь, потом закрывала, и окна тоже, и… – Мэриан отмахнулась. – Надо признать, милый, что тетя Элизабет стареет.

– В городе не казалась старой.

– Не казалась, – согласилась Мэриан, – но мы с ней и не жили. – Она поставила миску с супом на небольшое блюдо и водрузила все это на поднос, положив рядом безупречную льняную салфетку и серебряную ложку, которую сперва осмотрела на предмет чистоты. – Мы видели ее раз в неделю или около того. Обычно сразу после салона красоты.

В это последнее утверждение был вложен какой-то специально для Бена предназначенный смысл.

– Ты заметила в ней перемену, да? – спросил он.

– Да, – сказала Мэриан. – Она расклеивается. С тех пор, как… – Она оборвала предложение и махнула рукой – мол, не важно. – В общем, давно.

– С каких пор, Мэриан?

Бассейн. Ни он, ни тетя Элизабет никогда не упоминали тот случай. Преследуют ли ее до сих пор воспоминания о нем, болезненны ли они? Мог ли подобный шок довести ее до такого состояния или как минимум запустить этот процесс?

– С тех пор, как мы стали жить по-деревенски, – легко сказала Мэриан. Она взяла небольшую вазу венецианского стекла с единственной желтой розой и тоже поставила ее на поднос. – С ней все будет хорошо, как только она примет свой возраст. Семьдесят четыре – это семьдесят четыре.

– Поднимись и поговори с ней, Мэриан, – сказал Бен.

– Обязательно, милый, – откликнулась та и подхватила поднос. – Попозже.

Он выставил перед собой руки, уперев их в край подноса:

– Прямо сейчас. Ради меня.

– Бен, я уже и так припозднилась, – запротестовала Мэриан. – Как только я…

– Я сам отнесу все это старушке. – Он попытался взять у нее из рук поднос.

– Что ты творишь? – Она сжала края крепче, инстинктивно защищаясь, и в голосе ее прозвучала угроза, которую не сумел скрыть поспешный нервный смешок.

– Важно, чтобы ты поговорила с ней прямо сейчас, – повторил Бен.

– Я поговорю попозже, – настаивала она, глядя вниз на руки Бена, вцепившиеся в поднос. – А теперь, милый, прошу тебя… – Он отпустил поднос, и угрожающее выражение на ее лице сменилось заискивающей, игриво-укоризненной улыбкой. – Это же моя обязанность, – напомнила Мэриан, чмокнула воздух между ними и оставила Бена одного на кухне.

Дверь в спальню тети Элизабет была закрыта, когда Мэриан шла мимо. Может, она и повела себя с тетушкой слишком жестко, но все же наверняка не так бесчувственно, как та, вне всяких сомнений, расписала Бену. Следовало догадаться, что тема возраста для Элизабет болезненна и что упоминания о нем уязвляют ее самолюбие. Мэриан вытащила из кармана ключи от двойных дверей и от гостиной. Она потом зайдет к ней и извинится.

Мэриан преодолела пять ступенек и отперла внешнюю дверь, быстро выровняв поднос, когда вазочка поехала к споудовской миске. Вытащила ключи из замочной скважины и оставила дверь за спиной приоткрытой.

Уязвимость… уязвлять – вот, опять всплыло это слово. Бен и бассейн – с чего она вообще намекнула на это? Определенно без умысла; точно не для того, чтобы его обидеть. Поворачивая ключ в скважине двери в гостиную, она попыталась вспомнить контекст. Если едкий намек и прозвучал, то он был непреднамеренным. Но как такое вообще могло произойти?

Мэриан вошла в комнату, где в рассеянном спокойном освещении поблескивали серебряные вазы, золотой кувшин и подсвечники, обнаруженные вчера, и на мгновение они вытеснили из головы и все, что она сказала и не сказала, и тетю Элизабет, и Бена. Она отнесла поднос к столику, поставила его и медленно обернулась, обводя взглядом гостиную – от резной двери (сегодня граненое золото, огромный медальон) к чашам с цветами и канделябрам на отполированных постаментах, к множеству лиц, теперь изящно осененных полевыми цветами в вазах. Она шагнула к фотографиям и вдруг остановилась как вкопанная и резко обернулась к распахнутой настежь двери. Бен молча наблюдал за ней.

Сердце у нее подскочило.

– Господи! – вскрикнула она, кинула быстрый взгляд на резную дверь и снова посмотрела на Бена. Затем, приглушив голос, сказала: – Ты меня напугал.

Бен двинулся внутрь, и Мэриан выставила вперед руки в предупредительном жесте.

– Прошу тебя, милый, – прошептала она, идя ему навстречу, – она не любит, чтобы здесь кто-то был.

Бен остановился и медленно оглядел комнату.

– А где она? – спросил он тоном, в котором угадывалось нечто большее, чем любопытство.

– У себя в спальне. – Мэриан кивнула на резную дверь. – Спит.

Бен прислушивался к гулу.

– Что это за шум?

– Не знаю; наверное, кондиционер. Это у нее в спальне.

Она просунула ладонь ему под локоть и попыталась развернуть его обратно к выходу. Он высвободился и направился к спальне, откуда доносился гул.

– Превосходная работа, правда? – сказала Мэриан, пока Бен рассматривал резной узор на двери.

– Да уж, это что-то, – ответил тот.

Он принялся водить пальцами по линиям узора, и Мэриан обнаружила, что вся сжалась, словно он скользил рукой по ее собственному телу.

– Пойдем, Бен, – мягко позвала она, – давай я все закрою.

– Минуту! – откликнулся Бен. Он неспешно пересек гостиную и остановился возле золотого кувшина, который запомнил со вчера. – Значит, ты принесла это сюда, – констатировал он.

– Да. – (Похоже, он удивился.) – Я хотела просто показать ей, – словно оправдываясь, сказала Мэриан. – А она попросила оставить кувшин здесь. И подсвечники тоже. – Вранье не потребовало от нее никаких усилий, и хотя оно было оправдано его нежданным вторжением, но все же встревожило ее: ложь есть ложь.

– Ты регулярно с ней видишься? – спросил Бен.

– В общем, да, – ответила Мэриан, и это тоже ее встревожило.

Он приближался к фотографиям, и Мэриан ощутила, что напрягается все сильнее.

– Ее коллекция, – сообщила она, не повышая голоса, и подошла к мужу. – Завораживает. Люди, которых она знала, со всего мира. В этих фото – вся ее жизнь. – Она видела, что Бен пристально разглядывает один портрет на краю стола – ребенок без улыбки. Мэриан потянула Бена за рукав. – Милый, это очень личное; одна из ее прихотей. – И потянула его еще раз. – Я знаю, что это ее огорчит.

Бен взглянул на жену; она попыталась спрятаться за улыбкой, но он снова заметил то же выражение лица, которое видел совсем недавно в кухне, над подносом.

– Из-за чего ты так нервничаешь?

– Я не нервничаю. Я же сказала: ей не нравится, когда здесь кто-то есть. – Она вытащила ключи из кармана. – Давай уже пойдем?

– Мне было любопытно побывать в этой комнате, – произнес Бен.

– Что ж, – отозвалась Мэриан, махнув рукой, – вот ты и побывал.

– Зачем ты ее запираешь?

– Она так хочет.

– И она отдала тебе ключи?

– Ключи были в конверте, который оставили Аллардайсы.

Бен сдвинулся с места и, слава богу, направился к выходу.

– А ключи от часов тоже были там? – как бы невзначай спросил он.

Мэриан заколебалась, всего на мгновение.

– Ключи от часов были прямо в часовых футлярах. А это тут при чем?

– Да просто интересно… это ты их все завела?

– Конечно я. Ты же сам видел.

– А теперь, знаешь ли, они все идут. Как ты этого добилась?

– Упорством. Слушай, твое поведение начинает напоминать мне допрос с пристрастием.

– Я не имел в виду ничего такого. Мне просто кажется, что ты знаешь тут все намного лучше, чем любой из нас. – Он кивнул в сторону подноса рядом с креслом. – У нее обед стынет. Давай, зови ее.

– Она выйдет, как только мы уйдем. – (Бен не пошевелился.) – Господи, ты ведешь себя очень странно. Я же сказала тебе, милый, ей не нравится, когда кто-то у нее в комнате.

– А ты не в счет?

– Да, я не в счет. – Она с тревогой посмотрела на резную дверь. – Мы ведь договорились, что она – моя обязанность, верно?

– А ты не думаешь, Мэриан, что она стала чересчур обременительной обязанностью? И дом тоже?

– Я же вроде не жалуюсь?

– Нет, – подтвердил Бен, – не жалуешься.

– Вот и ты не жалуйся. – Она подошла к нему вплотную и вздохнула – с показной усталостью. Он не отрываясь смотрел на нее, и, хотя она видела свое отражение в его зрачках, взгляд его, казалось, был направлен куда-то внутрь. – Ну в чем дело, милый? – прошептала она. – Расскажи мне.

И снова это случилось, на краткий миг – внезапное помутнение зрения, укол боли между глазами. Он сморщился и почувствовал ее руки на своем лице.

– Бен?

Черты Мэриан снова обрели четкость.

– Мэриан, насколько он важен для тебя? Этот дом?

Весь предыдущий допрос и это почти враждебное вторжение должны были подготовить ее, но – не подготовили. Ей пришлось проталкивать ответ сквозь перехваченное горло:

– Довольно-таки важен, я полагаю. А что?

– Если бы я попросил тебя, – произнес Бен очень медленно, – ты отказалась бы от него?

– Отказалась бы? – (Он кивнул.) – Бен, ты серьезно? – спросила она, и он снова кивнул. – Почему? – Ее голос дрогнул.

– И ты еще спрашиваешь, после того, что случилось сегодня ночью?

– Сегодня ночью?

– Что, если бы я вовремя не подоспел к Дэвиду, Мэриан?

Она встряхнула головой, выкидывая эту мысль вон.

– Даже не думай ни о чем таком. – И продолжила, стараясь сохранять ровный тон: – При чем здесь дом, при чем здесь отъезд? Слушай, я не верю, что ты это всерьез.

– Я это всерьез, Мэриан.

– Бен, тетя Элизабет призналась, что заходила к Дэвиду в комнату…

– И все остальное, что тут творится с нами, Мэриан, – тоже из-за тети Элизабет?

– Я не виню тетю Элизабет и совершенно точно не виню дом. Милый, я даже не понимаю, что такое «все остальное», о котором ты говоришь.

– Как это возможно, Мэриан? Ты совершенно одержима домом и перестала ясно видеть.

– Я не одержима.

– А как ты это назовешь?

– Как есть: обязательства.

– Но эти обязательства оказались куда более обременительными, чем предполагалось.

– Как бы то ни было, они мои, пока мы здесь. – Она помолчала, чтобы дать ему понять, до чего утомителен этот спор. – Бен… ты хоть представляешь, насколько нелепо это звучит? Приписывать какую-то угрозу дому! Если я не вижу этого ясно, так, может, тут и видеть нечего? – Она провела рукой по его волосам. – Может, то, что, как тебе кажется, творится в доме, творится исключительно здесь? – Она погладила его по затылку. – У тебя в голове?

– Ты отказалась бы, Мэриан? – повторил он. – Ради меня? Не важно, в моей голове это творится или нет, но ты бы отказалась?

– Ты просишь меня сделать это, Бен?

– Отказалась бы?

– Это же все, о чем мы мечтали, – слабо отозвалась Мэриан.

– Все, о чем ты мечтала, Мэриан.

– Для нас всех. – Она долго молча смотрела на мужа, а затем положила голову ему на плечо, глядя поверх него на резную дверь. – Конечно, Бен, – сказала она. Шепотом, почти неотличимым от гула в комнате. Она уставилась в одну точку, в центр медальона, повторяя про себя одну мысль: «Пусть он не попросит, пусть он не попросит…»

– Со мной кое-что происходит, Мэриан. – Его голос доносился издалека.

– Да, Бен?

– Не знаю, как это описать.

– Расскажи мне.

– Некоторые вещи… которые – я точно знаю – не существуют… реальны для меня. Очень, черт побери, реальны. Есть моменты, когда я вообще не контролирую то, что происходит у меня в мозгу. Это становится все страшнее. – Он обнял ее крепче, она ощутила, как он зарывается в нее головой. – Это как… галлюцинации. Я знаю, что этого нет… а оно реальное. Раньше никогда такого не было, Мэриан, никогда… до этого дома. Это все дом. Как бы безумно ни звучало. Я уверен, что это дом.

Ее пальцы гладили его по затылку – медленно, успокаивающе.

– Как это возможно, Бен?

– Я не знаю.

Не было причин не верить, хотя бы отчасти, его словам. Однако доверие и неверие, сопереживание и страх – все это крутилось где-то на периферии очертаний медальона. И как она ни старалась что-то почувствовать, единственное, что вызывало ее эмоциональный отклик, – мысль о том, что он попросит ее отказаться от дома.

– Будь это правдой, милый, – проговорила она, – поверь я твоим словам, – бог мой, неужели ты думаешь, что мы бы не уехали? Я бы как можно скорее вытащила нас всех отсюда. Но это просто дом, всего лишь дом. А если все вокруг внезапно стало подозрительным – начиная с меня и заканчивая тиканьем часов, – ну, прости меня, Бен, разве это не похоже на галлюцинации? Поверь мне, милый: ничто не угрожает нам здесь. Ничто. – Она помолчала и снова задала вопрос: – Так ты просишь меня отказаться от него? От всего этого? Ты этого хочешь?

В конце концов он сказал «нет»; не произнес, а просто обозначил согласие, оставив вопрос без ответа и спокойно выслушав увещевания и уверения Мэриан, повторенные несколько раз: дескать, с ним все в порядке. Просто так совпали обстоятельства – от перегрева на солнце до недостатка сна; разыгравшееся воображение и внутреннее напряжение – все это осадок от города; привыкание к дому, ответственность за него; и да, если уж на то пошло, то по-прежнему отдающийся эхом шок после истории в бассейне. Все в кучу. Он вовсе не теряет разум. Он вовсе не на грани нервного срыва.

В конечном итоге Бен вышел из комнаты – вероятно, не очень-то убежденный, но хоть об отъезде из дома больше не заговаривал, а это уже прогресс; впрочем, легкий намек на истину в его словах, вообще-то, присутствовал…

Дом. Слово, которое он употребил: одержимость…

Она задумалась об этом, лишь когда вновь осталась одна, за закрытой дверью гостиной. Сперва осознание ударило ее как взрывная волна: дом постепенно проник в самые глубины ее естества, он все больше завладевал ею. Завладевал настолько сильно, что она уже не могла с уверенностью сказать, какой была бы ее жизнь, пускай даже вместе с Беном и Дэвидом, если бы перед ней встал чудовищный выбор. Разве она смогла бы отказаться от дома – со всеми его тайнами, с этим его постоянно растущим одобрением, которое ощущается в каждой комнате, во всех окрестных владениях, в бассейне и даже в тиканье часов? Как и предполагали Аллардайсы, дом оживал, мало-помалу, – и все благодаря ей.

Она читала подтверждение своим мыслям в линиях и изгибах резной двери, она слышала его в голосе комнаты, чувствовала его в умиротворении, сошедшем на нее, словно благодать.