Мэриан покинула верхнюю гостиную только во второй половине дня. Безопасность и покой, ощущение правильности и моральной оправданности того, что ее вынудили сделать, – все это истончилось, едва щелкнул замок за ее спиной; Мэриан затопила грубая реальность, а вместе с ней нахлынули нервозность и внезапная утрата ясности. Она солгала Бену! Каким бы благородным ни был нынешний резон, раньше она никогда не прибегала к преднамеренному вранью. Конечно, это он поставил ее в такое положение и, что еще хуже, вынудил осознать очевидное расхождение ее и его жизней. В гостиной у нее достало сил взглянуть в лицо этой кошмарной перспективе (был момент, когда она даже восприняла ее как нечто возвышенное), но теперь двери гостиной закрылись, а все озарения остались там. Стоит только позволить себе задуматься, как то, что минуту назад виделось просветлением, обернется полным внутренним хаосом, раздраем, паникой. Разве что найти себе занятие в доме – оранжерею, террасу, да что угодно, – и отвлечься.

Дверь в спальню тети Элизабет была закрыта, слава богу, так же как и дверь в кабинет Бена. Мэриан выглянула в кухонное окно в поисках Дэвида: его книжка валялась на террасе, вместе с Солдатом Джо и грудой машинок и деталек «Хот уилс».

Дэвид. Дэвид. Если позволить себе задуматься о выборе, то разве он не будет предполагать Дэвида? А если в выбор вовлечен мальчик, то о чем тут вообще можно говорить?

Она вышла на улицу и поискала сына глазами на лугу позади дома. (Луг стал зеленее, кусты разрослись.)

– Дэвид? – позвала она и прошлась по всей террасе. Потом позвала еще раз и услышала, как он отозвался:

– Иду! – из большой гостиной на первом этаже. Затем оттуда же донесся звон разбитого стекла.

Она вбежала в комнату и увидела, что сын, жутко испуганный, стоит над осколками хрустальной чаши.

– Она упала! – воскликнул мальчик.

– Упала? – Мэриан не отрываясь смотрела на осколки, рассыпавшиеся по обюссоновскому ковру. – Что ты с ней делал?

– Ничего. – Дэвид попятился. Вообще-то, он держал чашу перед глазами, наблюдал, как искажается комната, если смотреть через дно.

– Это ценная вещь, – сказала Мэриан. – Ну как ты мог?!

– Она упала, – повторил Дэвид. – Я не хотел ее разбивать.

– Мне плевать, хотел ты или не хотел. – Она рухнула на колени и беспомощно простерла руки над хрустальными осколками.

– Может, папа склеит, – произнес Дэвид.

Мэриан крепко зажмурилась и услышала свой голос, повышенный и дрожащий от переполнявших ее эмоций:

– Я запретила тебе заходить в эту комнату.

– Но мне нечего делать, – заныл он.

– А мне плевать! – громко заорала Мэриан. – Тебе нельзя трогать ее вещи! – Она стучала кулаком себе по колену. – Никогда! – Снова: – Никогда! – И снова: – Никогда!

Когда она открыла глаза, его уже не было. Мэриан склонилась к ковру и принялась бережно собирать осколки. Тот комок внутри, который она ощутила, покинув верхнюю гостиную, сделался еще более тугим, и она расплакалась. Сперва ей было жалко чашу, затем Дэвида, а затем себя.

Она все еще всхлипывала, когда немного позже разыскала Дэвида: тот сидел на ступеньке в середине лестницы, ведущей к парадному входу в дом. Он было вскочил, завидев ее, но она обняла его и уселась рядом.

– Прости меня, малыш, – попросила Мэриан. – Я наговорила лишнего. Прости, пожалуйста.

Дэвид попытался слегка отодвинуться и еле слышно ответил:

– Все нормально.

– Нет, не нормально. Я обошлась с тобой просто ужасно. – Она потерлась лицом о волосы сына. – Мы прямо сейчас пойдем туда и перетрогаем все, что есть в этом захламленном доме. – Вытянув руки, она отстранила его от себя, дожидаясь, пока мальчик перестанет дуться. – Мы даже разобьем что-нибудь, если хочешь. Ладно?

– Я не хочу ничего разбивать, – сказал Дэвид.

Она обхватила лицо сына ладонями, отчего ему стало еще неудобнее.

– Потому что я люблю тебя, – произнесла она с пылом, который пугал не меньше, чем крики в гостиной. – Больше, чем ее, больше, чем дом. Больше всего на свете. Ты же знаешь это, да, солнышко?

По окончании этой пылкой тирады тугой комок никуда не делся. Непостижимо…

* * *

Без пяти минут шесть Мэриан постучала в дверь библиотеки. Ответа не было. Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Бен спал на диване, прикрыв лицо рукой. Он пошевелился, когда Мэриан окликнула его, и сонно приподнял голову.

– Прости, – сказала Мэриан, не заходя в комнату. – Подумала, что надо бы тебе знать: сейчас шесть и у меня в холодильнике охлаждается мартини.

Бен снова улегся и уставился в потолок.

– Бен? Ты услышал?

– Угу, – промычал он.

Мэриан по-прежнему стояла в дверном проеме.

– Я бы, наверное, составила сегодня компанию вам двоим. Не возражаешь? Бен?

Он спустил ноги с дивана и уселся, потирая обеими ладонями лоб.

– Шесть?

– Шесть. Ты что, проспал все это время?

– Немного подремал, – ответил он.

– Тетя Элизабет еще не спустилась. Позовешь ее? А то у меня все в процессе.

– Сдается мне, я сегодня не самая лучшая компания.

– Ну… почему бы нам все же не попробовать? – Мэриан ощутила, как все ее напряжение стекается в руки, сцепленные за спиной. – Ты же не допустишь, чтобы я пила в одиночестве, верно?

– Нет, Мэриан, – сказал он устало, и от тона, которым он произнес ее имя, веяло холодом и отчуждением. – Я бы не посмел. – Он послал ей краткую ироничную улыбку, от которой тоже веяло холодом. – Все, что угодно, ради твоего удобства.

– Спасибо, – сказала Мэриан и отвернулась.

Пишущая машинка, заметила она, стоит там же, где была поставлена, и под чехлом; аккуратная стопка чистой бумаги с копией учебного плана поверх, справочники и американские романы – все ровно лежало на краю стола. Нетронутое.

– Я буду на террасе, – сказала Мэриан. – Если вдруг тебе интересно, у нас сегодня охлажденная икра – отличного качества и целых шесть унций[35]. – Она сделала паузу и затем, отбросив натянутую веселость, добавила: – Если это новое начало, то нам надо сделать все как положено. – Она постаралась, чтобы в ее голосе прозвучало нужное количество мольбы.

Бен опустил руки. Та холодная улыбка опять вернулась.

– А сколько их нам отмерено, Мэриан, – этих новых начал?

– Столько, сколько нам понадобится, милый, – ответила она.

– О, – сказал Бен, но она уже исчезла.

И все же он пошел к тете Элизабет. Тетя точно сформулировала это в прошлом разговоре, напомнил он себе: «Я теперь не в курсе, как Мэриан относится к чему угодно. Кроме этого дома». Хоть это он не выдумывает. Но даже если ощущения тетушки совпадали с его собственными – Мэриан становилась все больше и больше одержима домом, – он-то что может сделать? Вытащить их всех отсюда ради самой Мэриан, притвориться, что единственная причина вернуться в городскую квартиру – это спасение жены от ее собственной слабости и что он действует решительно и бескорыстно? Да, все было бы куда проще, если бы он мог честно сказать, что дом угрожает одной лишь Мэриан. Но как насчет всего остального – как насчет той опасности, которая либо полностью была плодом его воображения, либо действительно (немыслимым образом) существовала, независимо от его сознания? Как вообще она может существовать? Какие рациональные возражения он, выступая с позиций психически здорового человека, противопоставит утверждению Мэриан, что это всего лишь дом, ничего больше?

Мысли об этом загнали пульсацию еще глубже в голову, а на глаза опять спустилась пелена, так что деревянная дверь, ведущая в спальню тети Элизабет, подернулась рябью. Он ждал, когда боль отпустит, считая секунды и используя цифры как талисман: в этот раз дошло до шести, дольше обычного, и до семи. Закончилось. Он опустил веки и сделал глубокий вдох, прислонившись к дверному косяку. Открыв глаза, он обнаружил, что пленка исчезла и острая боль притупилась до привычной медленной пульсации.

Он еще немного подождал, а потом постучал несколько раз, пока ему не показалось, что он услышал ответ.

Бен вошел; тетушка лежала на кровати спиной к двери – в точности так, как он ее оставил.

– Тетя Элизабет, – окликнул он, и старушка самую малость повернулась к нему.

– Бенджи… – пробормотала она таким измученным голосом, что он тут же забыл о своей боли.

– Я разбудил тебя? – спросил Бен.

– Нет. – Она попыталась еще чуток повернуться, но потом уронила голову обратно на подушку. – Я всего лишь дремала.

Бен подошел поближе:

– С тобой все хорошо?

Лицо у нее казалось очень маленьким и белым, и все ее тело словно потерялось на просторах кровати.

– Разумеется, – сказала она. – Я просто так устала, что и пошевелиться невмочь.

– Зря я тебя потревожил.

– А я рада, что потревожил, – произнесла она, не двигаясь. – Нельзя же проспать всю жизнь.

– Может, тебе еще прикорнуть? – Он склонился над ней. Какой ужасно старой она выглядела – руки и ноги совсем тонкие, кожа да кости.

– Нет, – ответила она и немного приподняла руку. – Надо встать. Дай мне минутку-другую собраться с силами.

Бен наблюдал, как она прикрыла глаза и тяжело сглотнула.

– Тетя Элизабет? – позвал он, стараясь не слишком выдавать голосом тревогу. – Ты уверена, что все хорошо?

– Ну конечно, Бенджи. Который час?

– Около шести.

– И как… – она замолчала и снова с трудом проглотила ком в горле, – как поживает мой мартини?

– В процессе.

– Это лучшее лекарство из тех, что приходят мне сейчас на ум. Подождите меня на террасе, хорошо? – Она направила взгляд в сторону Бена, но несколько правее того места, где он стоял.

– Тетя Элизабет? Я… слегка волнуюсь.

– Насчет меня? – Он кивнул, а она повторила: – Меня?

– Да.

Ее голос зазвучал увереннее:

– Это недопустимо, Бенджи. А ну-ка, ступай вниз и неси мартини на террасу. Я сию секунду спущусь. – (Он не двигался.) – Ты меня слышал, Бенджи?

– Слышал.

Она снова уставилась в потолок.

– Худшее, что ты можешь сделать для старой леди… – опять судорожный глоток и пауза, чтобы восстановить дыхание, – это позволить ей распуститься. Ступай.

– Сколько раз тебе повторять? Никакая ты не старая.

– О, Бенджи, – возразила тетя Элизабет, – полагаю, настала пора отступиться от этой мысли.

Она попросила его прикрыть за собой дверь. («Будь любезен. Нельзя, чтоб меня кто-нибудь видел в этом ужасающем состоянии».) И Бен неохотно покинул спальню тетушки.

Тетя Элизабет немного подождала и снова сделала попытку оторвать голову от подушки, закусив нижнюю губу от напряжения, которое она ощущала вдоль всего позвоночника. В этот раз усилие далось еще тяжелее и было настолько мучительным, что она застонала и рухнула обратно.

– Господи… – Попытка подняться не оставила ей сил даже на слова. Она повторила про себя: «Господи…»

Как это вообще могло произойти – что вся энергия полностью выкачана, даже не сесть? Она ведь встала с постели сегодня утром (да, с трудом, и с бо́льшим трудом, чем вчера, однако же встала) и вернулась к себе через несколько часов всего лишь с минимальной помощью Бена. Да, усталость и приступы дурноты стали привычными за последние несколько дней, но все же были не настолько изнурительными. Что с ней такое?

Слишком много думаешь об этом, сказала она себе, вот сама и довела себя этими мыслями до состояния полупаралича. Это паника делает из тебя калеку, а не физические причины. Воля, напомнила она себе и сделала глубокий вдох.

До чего это страшно – ощутить такую беспомощность, да еще столь внезапно. И уж конечно, Бен заметил ее состояние – что, помимо всего прочего, она считала для себя унизительным.

Еще разок? Еще разок. Первым делом надо очистить голову.

Какая-то муть, окружавшая постель, отвлекала ее, подпитывала панику. Она закрыла глаза, сосредоточилась на простой механике – поднять тело в сидячее положение.

Тетушка начала передвигать руки по покрывалу, чтобы поудобнее расположить локти; ткань, гладкий черно-золотой атлас, царапала кожу. Она снова приподняла голову, на этот раз очень медленно, ощущая дрожь в затылке и особенно в ладонях. Локти отодвинулись от туловища; там, где они вжимались в матрас, острее всего чувствовалась боль, разлившаяся по всему телу. Она задержала дыхание и попыталась направить всю свою энергию в левую руку, как недавно делала это при появлении Бена. Локоть сдвинулся на четверть дюйма, затем еще на столько же, и с этим мелким движением ее накрыло волной тошноты, усилившей боль, а еще – чудовищным осознанием, что рука вот-вот переломится под ее весом, если она не будет осторожной… очень медленной и очень осторожной…

Ее рука. «Господи, – подумала она снова, – помоги мне».

Не надо было его отсылать, и не важно, насколько унизительным было бы признание. Если бы только суметь его позвать… Еще попытка, последняя, – и она позовет.

Тетя Элизабет с трудом сглотнула и чуть перекатила тело налево, борясь с тошнотой и закрыв глаза, чтобы не видеть, как крутится комната. Потом еще немного… только бы не вскрикнуть… собрать силы против боли… еще хотя бы на четверть дюйма.

Боль налилась яростью и кинулась из всего тела в руку. Тетя Элизабет попыталась закричать, выпустить наружу ужас того, что с ней творилось, но крик застрял в горле на ту пару секунд, пока она еще пребывала в сознании, а затем выскользнул наружу тонкой струйкой воздуха, едва ли даже вздохом.

* * *

Мэриан вынесла на террасу икру на одном из найденных ею золотых подносов. Порционные мисочки были серебряные.

– Пришлось импровизировать, – сказала она игриво, – но из золотого ничего не подошло. Обойдемся тем, что есть. – И она бодро улыбнулась.

Мэриан переоделась в длинное голубое платье с золотой – к месту! – каймой; на ногах у нее были сине-золотые тапочки.

Бен, опираясь на балюстраду, рассеянно глядел на береговую линию по ту сторону бухты. Он обернулся посмотреть на жену: та поставила поднос на стеклянную столешницу и покрутилась на месте с поднятыми руками, демонстрируя наряд. Бен ни разу не видел этого платья.

– Нравится? – спросила она.

Бен кивнул и сказал:

– Странновато выглядит. Я уже привык видеть тебя в джинсах и рубашке.

– Нам всем на пользу перемена. – Она пригладила волосы. – Сделала что могла с этой своей… – И она закатила глаза с безнадежным видом. – Обещаю: на этой неделе приму какие-нибудь решительные меры. – Она даже не попыталась перед ужином скрыть седину на висках. – И как я могла забыть? – продолжила она, коснувшись седых волос. – Ведь моя тетя Мардж, да упокоится ее душа, полностью поседела за одну ночь, а ей было всего двадцать пять. Полностью, представляешь? Думаешь, со мной происходит то же самое?

– Похоже на то, – отозвался Бен.

– Меня лично это бесит. А тебя?

– Ничего, привыкну.

– Кошмар. У тебя вон ни волоска.

– У меня все внутри, – сказал Бен. – Где Дейви?

– А сам как думаешь? Торчит перед экраном. Я сделала ему «Ширли Темпл»[36]. Пойду принесу нам выпить. – Спохватившись, она взглянула на дверь, ведущую в дом. – А кстати, где тетя Элизабет?

– Наверху. Мэриан, я волнуюсь за нее.

– О, с ней все будет хорошо, – сказала Мэриан. – Я извинюсь, как только она спустится. Тетя Элизабет не тот человек, кто долго дуется. Я была расстроена, она должна это понять.

– Не в этом дело, – проговорил Бен. – С ней что-то не так.

– В каком смысле?

– В физическом. Но она, конечно, не признаётся.

– Тогда не дави на нее, милый. Если это «не так» достаточно серьезно, она непременно нам скажет. – Бен не слушал. Он смотрел на поднос с икрой; да чего уж там: он готов был смотреть куда угодно, лишь бы не на жену. И она, в свой черед, тоже к этому привыкала. Ей хотелось сказать: пусть хоть один раз в жизни ничто не отвлекает их друг от друга, пусть хоть на пять минут ничто, реальное или нереальное, не портит настроения никому из них; пусть все будет так же приятно и свободно от подозрений, как в первые дни в этом доме. Но она уже говорила это все несколько раз – и тщетно. – Не знаю, как ты, – в итоге произнесла она, – а я просто умираю, так хочу мартини. Знаешь, как давно я не пила мартини?

Бен явно уловил только вопросительную интонацию и с серьезным видом отрицательно помотал головой – тогда Мэриан, как бы сдаваясь, подняла обе руки и подвинула поднос поближе к нему.

– Давай налетай, – сказала она и отправилась в дом за выпивкой.

Она вернулась с кувшином мартини и тремя охлажденными стаканами (два высоких и один низкий, со льдом и дополнительной порцией вермута), а тетя Элизабет так и не появилась.

– Дэвид предпочел швейную комнату, – сообщила она. – Там идет «Роджер Рамджет»[37]. Приходится признать, что некоторые из этих мультиков дико смешные. – Бен неспешно ходил туда-сюда. К икре, заметила Мэриан, он и не прикоснулся. Подняв кувшин, Мэриан попробовала поймать взгляд мужа. – Наливаю?

Бен остановился и проговорил:

– Пойду-ка проверю, как она там.

– Бен!.. – отозвалась Мэриан куда менее терпеливо.

– Она собиралась сразу же спуститься.

– Значит, спустится. – Мэриан начала разливать коктейль. – Можем мы с тобой провести вместе одну спокойную беззаботную минуту? Как в былые времена? – Она протянула ему бокал и заставила взять его. – За былые времена, куда бы они ни ушли. Похоже, заблудились во всей этой суматохе, да? Если это моя вина, то я прошу прощения.

Бен пялился на свой бокал.

– Посмотри на меня. Пожалуйста! – потеряв терпение, попросила Мэриан. Он посмотрел. – Большое спасибо, – произнесла она, смягчив слова улыбкой. – Ты так и не ответил: будет у меня еще один шанс или нет?

– Шанс на что, Мэриан?

Она пожала плечами:

– На то, чтобы попытаться вернуть все в нормальное русло. Под «всем» я подразумеваю нашу жизнь.

Он выдержал паузу.

– А ты сама как думаешь?

– Не знаю. Возможно, я хочу слишком многого.

Пауза подольше. Она смотрела на него, ожидая хотя бы малейшей перемены в выражении его лица, – но нет, оно не изменилось. Муж просто звякнул своим бокалом о ее.

– Это весь твой ответ? – осведомилась она.

Бен поднял бокал повыше.

– Превосходный хрусталь, – сказал он. – Хотя ты и так это знаешь.

Она пригубила коктейль, глядя на него поверх хрустальной кромки. Видимо, сама мысль о том, что Бен может уйти от нее… или даже мысль о его временном отъезде из дома… изначально казалась ей невероятной, поскольку его все-таки прозвучавший ответ на вопрос – спокойное признание – не вызвал у нее ни удивления, ни облегчения:

– Я ничего не собираюсь менять, Мэриан.

Мэриан медленно прошлась вдоль балюстрады. Зеленая изгородь по периметру террасы разрослась гуще, и зацветали пионы и еще целая куча рододендронов. Она задержалась над розовым кустом, усыпанным бутонами лососевого оттенка. Через день-другой бутоны раскроются, как и у желтых роз по соседству и, конечно, у красных всех тонов. Их аромат наполнит верхнюю гостиную.

Она устремила взгляд вдаль, поверх кустарников.

– Ты не находишь этот час особенно прекрасным? – спросила она Бена, молча стоявшего позади. – Цвета становятся такими насыщенными. – Она развернулась и направилась к нему, и что-то властное было в легкости и грации ее движений. – Однако город, возвращение в реальность – все это становится ближе, надвигается. – Она встала рядом с мужем. – Так что, пожалуйста… потерпи меня, а? Позволь мне… насладиться всем этим еще немного.

– Я уже говорил тебе, Мэриан, – ответил Бен, – что вовсе не намерен портить твое лето.

– Вот бы еще ты сказал это не так сварливо. – Она провела пальцем по его груди, обвела его подбородок и губы. – Нет никакого моего лета. Оно наше. – Мэриан улыбнулась – чуть угрюмо. – «Как я провел наши летние каникулы»: сколько слов должно быть в сочинении, мистер Рольф? – И правда, отметила она, ни единого седого волоса; если не считать тонких линий на лбу и этих складок между бровями – совершенно гладкое волевое лицо; неудивительно, что ученицы влюбляются. Она задержала взгляд, заново изучая мужнины черты. – А знаешь, я тебя люблю, – сказала она.

– И я тебя люблю, Мэриан, – просто ответил он.

– Несмотря на…

– …все. Это просто данность моей жизни: я люблю тебя.

Эти слова и мягкая беспомощность, которую Мэриан видела в его глазах, заставили ее замолчать. Она чувствовала, как в ней нарастает мешанина противоречивых эмоций, и расстраивалась, что не может внятно расслышать ни один из этих многочисленных голосов. От всего этого и от физической близости Бена на глаза навернулись слезы. И если бы она подчинилась этому внутреннему порыву в тот самый момент, когда он искрой вспыхнул у нее в сознании, если бы он продлился на долю секунды дольше, то она сказала бы мужу: «Если любишь, то, бога ради, помоги мне».

Однако порыв прошел, а в голове появился образ верхней гостиной, заставленной розовыми букетами, ожил привычный гул, вспомнилось, как искусная резьба двери преображается при разном освещении. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и, почувствовав себя не такой уязвимой и чувствительной, виновато рассмеялась и сказала совсем другое:

– Так как насчет икры?

Бен оставил Мэриан накладывать икру на тонкие кусочки тостов и вернулся к комнате тети Элизабет. Чуть приоткрыв дверь без стука, он позвал:

– Тетя Элизабет?

Ответа не было. Он открыл дверь пошире и увидел ее лежащей в постели на боку.

– Эй, – произнес Бен. – Ты меня надула. – Она продолжала лежать абсолютно неподвижно. Он с опаской вошел в комнату, не отрывая глаз от ее спины. Может, не расслышала? – Мы же назначили свидание… – начал было он и осекся, остановившись у кровати. Он никак не мог решиться: тетушка лежала очень тихо и, насколько Бен мог судить по ее ногам и правой руке, была очень бледна. Потом он все же наклонился и тронул ее за плечо.

Тетя Элизабет застонала, каким-то утробным горловым стоном, но даже этот звук принес ему облегчение. Бен вновь прикоснулся к ней и шепотом произнес ее имя. На этот раз в стоне прозвучало еще больше муки. Он не видел ее лица, оно вжалось в подушку; тетушка начала делать короткие судорожные вдохи, а когда Бен спешно перешел к другой стороне постели, то увидел, что левая рука старушки жутким образом скрючена под телом. Рот тети Элизабет был открыт, верхняя губа криво зацепилась за подушку и – для пущего гротеска – зубной протез съехал с верхней челюсти и повис во рту.

Бен упал на колени рядом с кроватью и ласково отвел волосы с лица тетушки.

– Тетя Элизабет…

Дыхание ее участилось, стало еще более болезненным. Лицо оказалось холодным и каким-то синеватым. Он отнял свою руку. Надо бы повернуть ее на спину, сдвинуть с этой ее подогнутой руки или хотя бы как-то скрыть все это жалкое унижение, вид которого – ужасно глупо! – его нервировал. Он легко прикоснулся к ее макушке, чтобы отследить, где ей больно, потом к ногам, к стопам… стоны сделались сильнее рядом с рукой, скрюченной под туловищем.

Его вдруг пронзило осознание: она умрет. И если он попытается перевернуть ее или вообще как-то пошевелить, то, вероятно, она скончается прямо у него на руках. Тетушка умрет.

Бен, опираясь грудью о край кровати, склонился над ней так, что почти касался губами ее уха. Тетя Элизабет задрожала, и ее вскрик заставил его в испуге отпрянуть.

– Тетя Элизабет! – прошептал он с мольбой, ища в ее лице хотя бы намек на то, что она узнаёт его. Но не было ничего, кроме этого нестихающего жуткого хрипа глубоко в горле. Он еще подождал, сам едва дыша, пока это зрелище и собственная беспомощность не стали невыносимыми. Тогда он медленно поднялся, глядя на нее и не веря своим глазам, – и тут и лицо ее, и сама комната милосердно расплылись. Бен прикрыл глаза руками, потом нажал на них пальцами, стараясь справиться с острой болью. Он поковылял прочь от кровати, но напротив открытой двери боль усилилась, а пленка перед глазами еще больше помутнела. «Боже, прошу тебя, – думал он, – пусть пройдет. Пусть пройдет». Он начал отсчет, чтобы отвлечься, и на этот раз дошел до одиннадцати, прежде чем снова сфокусировал коридор и смог неровным шагом побрести к лестнице.

* * *

– Доктор, к которому я возил Дейви, – где его номер? – громко спросил он Мэриан, стоя в дверях на террасу.

Его требовательный, настойчивый тон поразил Мэриан.

– Что случилось?

До его появления она сидела, глядя на лужайку, но теперь вскочила.

– Где номер того доктора? – повторил Бен.

– На столике в холле, рядом с телефоном. А что?

– Тетя Элизабет, – только и сказал он перед тем, как исчезнуть из виду.

Мэриан вошла в холл. Бен перебирал листочки.

– Что с ней? – спросила Мэриан.

– Я не знаю. – Он вытащил из кипы один лист и бросил остальные обратно на столик. – Господи, я не знаю.

– В смысле – не знаешь?

– В прямом смысле. – Он поднял трубку и начал набирать номер. – Она без сознания… – Он умолк и с силой нажал на рычаг. – Господи, я даже думать ясно не в состоянии. – И вновь набрал номер.

Мэриан посмотрела на лестницу.

– Я поднимусь к ней.

– Проклятье! – воскликнул Бен и положил трубку. Мэриан успела услышать короткие гудки на другом конце. Остановившись у подножия лестницы, она смотрела, как он мечется туда-сюда, делая по три-четыре шага в каждую сторону. – Есть тут какая-нибудь больница, не знаешь?

Мэриан покачала головой.

– Если занято, то он, по крайней мере, на месте.

– Деревенский врач ей не поможет.

Он снова начал набирать номер, и Мэриан быстро поднялась наверх.

Она стояла у изножья кровати, глядя на тетю Элизабет в угасающем свете дня. Она окликала ее, но ответа не было, лишь еле слышное дыхание, и Мэриан отошла от кровати к торшеру и кушетке рядом с ним. Поколебавшись, она все же включила свет и устремила взгляд на лицо тети Элизабет, наполовину утопленное в подушке. Потом она опустилась на краешек кушетки и застыла, крепко стиснув руки на коленях. Ужасно, понимала она, и зверски бесчувственно с ее стороны, но она не могла заставить себя приблизиться к фигуре на кровати, которая не была тетей Элизабет, которая просто не могла быть тетей Элизабет.

Мэриан повернулась к двери. Где Бен, что он там застрял?

Если тетя Элизабет умирала… Боже, да разве она может выжить, когда у нее такой вид? Мэриан уже встречалась со смертью: при ней умерли ее бабушка и дедушка. Почему же вероятность того, что тетя Элизабет тоже вот-вот умрет, вызывала такой всепоглощающий ужас?

Она старалась не смотреть на постель.

Думай о чем-нибудь утешительном. Думай о том, что находится за дверью и дальше по коридору, – об уюте верхней гостиной, о таком близком убежище.

В комнату вошел Бен, и Мэриан вскочила на ноги:

– Дозвонился?

Он буркнул «нет», не глядя на нее, и сразу направился к кровати.

– Но не может же быть занято весь вечер! Я сейчас пойду сама попробую.

Бен опустился на колени возле тети Элизабет и тихо произнес:

– Да-да, Мэриан, давай, сделай это.

Она была уже у двери, но теперь застыла на месте:

– О чем это ты?

Бен пригладил волосы тети Элизабет.

– Они все заняты, – проговорил он, – все номера, которые я пробовал набрать. Даже чертов оператор. – Он посмотрел на нее через всю комнату, с этой своей жуткой ледяной улыбкой. – Одним словом, телефон не работает. Удивительно, правда?

Она не сразу поняла, о чем он толкует. Потом покачала головой:

– Ну что ты такое говоришь.

– Мы ни с кем… – Он оборвал себя на полуслове и закончил, понизив голос до больничного шепота: – Ни с кем не можем связаться. Ни с кем.

Мэриан попыталась припомнить, когда в последний раз пользовалась телефоном. Доктор, из-за Дэвида. А до этого? Забыла…

– Если мы не можем ни до кого дозвониться, – сказала она, – тогда мы сами ее отвезем.

– Куда?

– Куда-нибудь, в больницу… в любое подходящее место.

– Ее нельзя трогать.

– С чего ты взял?

– Я пробовал. – Он уселся на пятки и уставился на лицо тети Элизабет. Быстрые вдохи становились все более судорожными.

– Тогда что нам делать – смотреть, как она умирает?

– Я не знаю, что делать, Мэриан. Пытаюсь что-нибудь придумать.

Ей необходимо выйти из этой комнаты. Она тут задыхается, а звуки, издаваемые тетушкой, становятся все более зловещими.

Если бы только успокоиться и начать мыслить разумно, если бы только укрыться в гостиной хоть на несколько минут.

– Попробую дозвониться до него еще раз, – прозвучал в тишине ее голос. – Не получится – возьму машину и поеду разыщу кого-нибудь. Или ты поедешь. Должен же быть какой-то выход.

Бен продолжал таращиться на тетю Элизабет. Машина. Он и не подумал о ней, но если телефон сломался, да еще так невовремя, то какой толк от машины? Вряд ли им оставили такую возможность… Но пусть попробует. Пусть хотя бы попробует.

– Бен? – Она ждала его реакции.

Тот поднял на нее глаза:

– Ты все еще не врубаешься, да, Мэриан? Думаешь, все это по-прежнему у меня в голове? – Он прикоснулся к подушке. – И вот это, и все остальное?

Мэриан стояла неподвижно, ее поза была почти вызывающей. Они находились в противоположных углах комнаты, а между ними – чудовищная реальность! – лежала тетя Элизабет. Какой бы внутренний источник ни питал ее нежность к Бену, возникшую там, на террасе, совсем недавно, – теперь он пересох. Внезапно не стало ровным счетом ничего. Может, через минуту-другую она снова почувствует все это, но прямо сейчас Бен, тетя Элизабет и все прочее существовали лишь затем, чтобы не пускать ее в безопасность гостиной.

Уже смеркалось. Если просто ждать, пока Бен мучительно ищет какое-то решение, тетя Элизабет умрет в доме миссис Аллардайс.

– Оставайся с ней, – сказала Мэриан и вышла из спальни.

– Да, я останусь, – сказал Бен и очень бережно притронулся ко лбу тети Элизабет. – Естественно, я останусь.

Теперь его рука касалась ее губ, а сам он старался думать о чем-нибудь другом – например, представлять тетю Элизабет за рулем и как она гонит по трассе на скорости восемьдесят миль в час.

* * *

Мэриан направилась к телефону и с третьей попытки дозвонилась до врача, который хотя и припомнил ее, но особенного интереса не проявил. Он попросил перечислить симптомы, и Мэриан начала довольно-таки расплывчато их описывать, однако он перебил ее и поинтересовался возрастом тети Элизабет. Она прямо-таки видела, как он покачивает головой, прижав ухо к трубке. Так и быть, он заедет, когда получится, но в такие годы… Она оставила ему номер телефона и рассказала, как добраться (он никогда раньше не бывал здесь, только примерно знал, где это).

Вернувшись в комнату тетушки, Мэриан объявила:

– Он приедет. Доктор Росс, – и подождала реакции мужа.

Пока Мэриан не было, он так и сидел рядом с тетей Элизабет, да и сейчас лишь поднял на жену недоверчивый взгляд:

– Ты дозвонилась?

– Я дозвонилась. – Потом не удержалась и добавила: – И до оператора, конечно, тоже. – (Он по-прежнему не верил.) – У Росса было занято какое-то время. И у оператора.

– Все линии были заняты, Мэриан, – настаивал Бен. – Я ничего не выдумываю.

– Уверена, что нет. Важно, что доктор приедет.

– Когда?

– Как только сможет. – Стоя на пороге, она, каким бы детским это ни казалось, ощущала некоторое удовлетворение при виде ошарашенного лица Бена. – Мне кажется, Дэвиду лучше побыть внизу сегодня вечером. Постелю ему в одной из комнат прислуги. Могу я еще что-то сделать до приезда доктора? – (Бен помотал головой и встал.) – Наверное, можно было бы уложить ее как-то поудобнее…

Бен подтащил виндзорское кресло поближе к кровати.

– Я боюсь ее трогать.

Мэриан смотрела, как он усаживается лицом к тете Элизабет. Что ж, она вроде бы сказала все, что хотела, а снова упоминать телефон – излишняя жестокость. Но ведь так и подмывает уверить его, что ни телефон, ни дом не плетут против них козни! А тетя Элизабет… ну, остается надежда, что доктор изгонит и эти подозрения. Расчистив пространство для нашествия новых призраков.

Впрочем, вслух она сказала только:

– Я буду внизу, если понадоблюсь.

Уходя, Мэриан прикрыла за собой дверь – вдруг Дэвид поднимется наверх, пока она будет в гостиной миссис Аллардайс…

* * *

Лампа горит, шторы задернуты. Поднос с ужином миссис Аллардайс – на столике возле кресла. Нетронутый.

Мэриан обошла комнату, двигаясь все медленнее по мере того, как узел внутри ослабевал. Она задержалась возле фотографий и ваз с цветами, полюбовалась золотыми подсвечниками, серебряным канделябром, а еще бронзовыми свечными подставками, случайно найденными в подвале, – огромными и наводившими на мысли о литургии. Она гладила столики и фарфоровые фигурки, шелковую обивку стен и хрусталь и чувствовала, как знакомый гул живо пронизывает все, чего касается ее рука. И особенно – дверь. Она закрыла глаза и ощупала пальцами резной узор: казалось, она трогает что-то или кого-то глубоко любимого и ощущает ответное прикосновение.

Платье шелестело при каждом движении ее рук.

Мэриан отошла от двери, взяла со стола маленький цилиндр со златоглавыми спичками и зажгла свечи в бронзовых держателях, а затем и все остальные свечи в гостиной. Она выключила лампу и стояла, зачарованная безмятежностью и головокружительной красотой комнаты.

Золотое кресло и серебряный поднос поблескивали прямо перед ней, и, не успев сообразить, что делает, Мэриан уселась и подвинула к себе поднос. Затем она развернула салфетку и взяла нож и вилку. Сущность, направлявшая ее руки и выражавшая себя через ее волю, была почти осязаема, и у Мэриан не возникало ни малейшего желания сопротивляться этой силе или сомневаться в ней.

Нож вошел в мясо, и через мгновение все, что осталось у нее в сознании, – это знакомый гул и окружающий ее со всех сторон невероятный аромат роз.

* * *

Звуки все более настойчиво проникали в его сон: хриплый судорожный вдох и мучительный выдох, сиплый и обреченный. Бен открыл глаза.

Она лежала на постели в том же положении, но ее кожа, сморщившаяся и тонкая, словно бумага, приобрела смертную бледность. Вместо глаз – два темных провала, а плоть на переносице растянулась до прозрачности. Тетушка немыслимо состарилась, практически мумифицировалась, и чем дольше Бен смотрел на нее, тем она казалась дряхлее; челюсть отвисла, губы втянулись внутрь.

Он все еще спит, это точно. Или у него галлюцинации. Бен опять закрыл глаза и постарался выкинуть образ из головы. Его окружили звуки.

Головная боль усилилась, и в привычной пульсации было теперь даже что-то утешительное. Этой-то боли он доверял, в отличие от того, что будто бы видел; вдобавок боль свидетельствовала, что, каким бы реальным все ни казалось (включая бампер, упершийся ему в бедро), это тем не менее галлюцинации. И если подождать достаточно долго (считать!) и попытаться не паниковать, то можно волевым усилием прервать эту галлюцинацию – трансформация, которую он навоображал, испарится, и он увидит, что в реальности совершенно никаких перемен с тетей Элизабет не произошло. Все они иллюзорны, спроецированы болью.

Бен закрыл глаза и принялся считать.

* * *

Мэриан положила серебряные приборы на пустую тарелку, а салфетку на поднос. Она отодвинула в сторону столик и откинулась на спинку кресла, крепко сжав руками подлокотники.

Аромат в комнате стал еще сильнее и окутывал ее волнами – гардения вперемешку с розами, пионы, и жимолость, и что-то вроде сирени, и другие нотки, которые она не распознавала. Она подняла голову и оглядела гостиную, пытаясь определить источник запаха. Запах заполнял не только комнату, он был и вне ее – это точно. Мэриан встала с кресла и направилась к двери, открыла ее и пошла по коридору. Здесь царил тот же аромат, и на верхней площадке лестницы, и по всему дому, наплывая откуда-то и захватывая комнаты одну за другой. Она пересекла холл и вошла в большую нижнюю гостиную.

* * *

Услышав приближающийся звук автомобиля, Бен открыл глаза, и – реальность то была или нет – ничего не изменилось. Он отвернулся от тети Элизабет в сторону окон. Стемнело. Сколько он проспал в этом кресле, как давно Мэриан сообщила ему о докторе? Машина затормозила возле парадной лестницы, слева от окон, и только он собрался встать и выглянуть на улицу, как по звуку двигателя догадался, что никакой это не врач. Он застыл в своем кресле, прислушиваясь к холостому ходу мотора перед домом. Тетя Элизабет все отчаяннее боролась за воздух. Ему показалось, она даже пошевелилась – едва приметно. Боль колотилась в нем и затем породила новый звук, какого он раньше не слышал. Звук исходил откуда-то изнутри дома и сначала был глуше, чем пульсирующее гудение двигателя. Бен попытался опознать его. Он доносился от подножия лестницы: что-то тащили по деревянному полу. А потом перешел на саму лестницу – и двинулся вверх по ступеням. Тащат, потом тяжелый стук. И снова. Тащат, стучат, тащат, стучат… звук все быстрее и ближе. Он снова заметил шевеление в постели: правая рука тети Элизабет тряслась, ее голова слегка сдвинулась, словно она слышала тот же шум. Стоны стали непрерывными и более глубокими – бессильные, животные причитания, связанные, должно быть, с пребыванием на самом краю смерти.

Руки Бена сжимали подлокотники с такой силой, что побелели. Он подался вперед и увидел, что умирающая извернулась и теперь лежит на спине. Звук приближался к верхней площадке. Тащат. Стучат. Он сидел словно парализованный, глядя, как от этого звука, а потом от металлического бряканья в конце коридора открылись глаза тети Элизабет. Что-то очень быстро везли на колесиках к ее спальне. Внезапно тетя Элизабет – с распухшим, просунутым между губ языком – села в кровати и повернула голову к двери.

Это сон, он ничего этого не видит, он не слышит этих звуков. Ни удушливых хрипов, ни приглушенной возни прямо за дверью, ни мощного удара, от которого эта самая дверь с лету распахнулась. Он не сдастся, он не будет смотреть даже тогда, когда это подкатят к самой кровати, когда шофер резко откинет полированную крышку и двинется к тете Элизабет, безжизненно уставившейся на белую атласную обивку. Он не будет смотреть.

* * *

Оранжерея. Мэриан через гостиную направилась к нише и стеклянной двери напротив стены с затененными фотографиями, на ходу зажигая лампы. Аромат усиливался. Она взялась за ручку и вдохнула его, задержавшись и пытаясь рассмотреть, что там, в темноте. От предвкушения вспотела ладонь на дверной ручке. Мэриан медленно повернула ее и открыла дверь. Тепло и сладость буквально окатили ее, так что она даже не сразу смогла нашарить ряд выключателей у входа, чтобы наконец позволить всему этому великолепию обрушиться на нее.

Длинные полки и столы наполнились и заструились пестротой – ряды и ряды пышных растений, бесконечно разнообразных, густых, ярко-зеленых. Что было жухлым и чахлым, теперь рвалось из керамических горшков и с латунных поддонов, усеянное бутонами. Там были орхидеи, огромные вздымающиеся сплетения орхидей, и гигантские экзотические цветы, и папоротники, распускающие кружевные вайи, и листья самых причудливых очертаний, и лепестки самых немыслимых насыщенных оттенков. Насколько Мэриан могла судить, повсюду – до самого стеклянного потолка и вплоть до противоположного конца – в оранжерее царила жизнь, чудотворная новая жизнь, где все было неестественно большим и ярким.

Мэриан медленно шла по узким проходам, придерживая полы платья. Наполнялась этим дивом. Если какая-то смутная тревога, сперва почти незаметная, и пробралась ей в душу – что ж, это вполне естественно перед лицом столь поразительной тайны. Мэриан остановилась потрогать узор на листе, вдохнуть аромат, склонилась словно бы в знак почтения перед совершенством цветов, перед жизнью, которой одаривал ее дом.

Все было живое, все вокруг нее было живое, и как еще оно могло ожить, если не через нее, если не благодаря ей? И разве не этим объясняется смутная тревога Мэриан? Тревога из-за растущего осознания ее власти в доме, из-за неохватности тайны, окутавшей ее жизнь, из-за того, что все это невозможно было представить за пределами верхней гостиной?

Впрочем, тревогу подпитывало и что-то более близкое и навязчивое – какие-то испарения в другом месте дома, наполняющие оранжерею тошнотворной перезрелой сладостью.

Мэриан вдруг замерла: она оказалась в точности на том месте, где еще утром стояла тетя Элизабет.

Мэриан произнесла ее имя вслух:

– Тетя Элизабет, – и тут же почувствовала, как что-то сжалось у нее внутри.

Сладость стала невыносимой. Мэриан продралась сквозь заросли, щелкнула выключателями и закрыла за собой дверь. Ее взгляд сперва устремился к противоположному концу большой гостиной, потом – к верхней ступеньке лестницы… Мэриан толкнула дверь в комнату тети Элизабет и застыла на пороге.

Голова тети Элизабет запрокинулась на подушке, рот был кособоко раззявлен, невидящие глаза таращились в спинку кровати. Бен сидел в кресле рядом с покойной, согнувшись пополам и держась обеими руками за живот.

Мэриан подошла к кровати и долго разглядывала тетю Элизабет, прежде чем тронуть Бена за плечо. Тот медленно поднял голову.

– О боже, – прошептала Мэриан, – о боже.

Бен тупо и молча смотрел на нее, смотрел, как она поднесла ладонь ко рту и отвернулась от кровати.

Чуть погодя задребезжал телефон. Звонил доктор, который сказал Мэриан:

– Будь я проклят, если Шор-роуд, семнадцать, вообще возможно найти, как бы долго я тут ни жил! Где вы, черт возьми, находитесь?