Через несколько дней они получили два составленных от руки экземпляра договора за подписью «Арнольд Аллардайс», с пустым местом для подписи Бена. Рольфы соглашались арендовать помещения по адресу: Шор-роуд, 17, с первого июля до Дня труда и освободить их третьего сентября. Чек на четыреста пятьдесят долларов следует приложить к подписанному экземпляру; еще четыреста пятьдесят вручаются непосредственно Арнольду Аллардайсу третьего сентября. Бен снял деньги со сберегательного счета (так что теперь в их распоряжении осталось чуть больше семи сотен) и отправил письмо с договором и чеком по адресу: почтовое отделение 121, Мохонксон, Нью-Йорк.

Ответное письмо и накорябанная расписка о получении денег убедили Мэриан в реальности происходящего: дом и все в нем на два месяца в их распоряжении, и вдобавок угодья, бассейн, пляж, частный причал… пусть от него никакого толку, но все равно приятно. Ее интуиция верно служила ей с того самого момента, как она обвела объявление в газете и позвонила мисс Аллардайс. Судьба, решила она, не иначе. Когда она поделилась этим с Беном, тот ответил:

– Ну конечно, судьба. Просто ты избалованная соплячка, а я слабовольный подкаблучник.

И все же в этом действительно чувствовалась рука судьбы, так же как во встрече с Беном десять лет назад. Всего лишь дом, и только на пару месяцев, не на всю жизнь, но глубина ее переживаний удивляла саму Мэриан, когда она размышляла об этом, а размышляла она часто. Ей всегда казалось, что сама судьба свела их с Беном, что этого просто не могло не произойти; точно так же было и с домом. Ее настроение – черное, чернее не бывало, насколько она помнила, – когда он решил, что дом им не подходит, не объяснялось ни банальным капризом, ни обидой избалованного ребенка. Дом был абсолютно необходим, он стал ее жизненно важной частью, она сразу это ощутила.

Она не могла понять этого и продолжала смутно анализировать свои сложные чувства. Следовало признать: дом воплощал все, о чем она когда-либо мечтала, он был, как Бен и Дэвид, отражением того, чем была она или чем могла бы быть в своей лучшей ипостаси. И время от времени твердя про себя: «Да господи, это всего лишь дом», она либо отрицала правду, либо – это откровение снизошло на нее в момент особенно глубокого погружения в себя – пыталась подавить в зародыше какой-то страх, таившийся в самом далеком углу ее сознания. Откуда вообще взялось слово «страх»? Почему не заменить его более уместным «беспокойством»? В конце-то концов, чего греха таить, и дом громадный, и за старушку придется нести ответственность.

Если бы не Бен и его беспочвенные подозрения, то это чувство, наверно, и вовсе не появилось бы и ей то и дело не вспоминались бы голоса хозяев, их сбивающие с толку взгляды. Когда такое случалось, она напоминала себе, что Аллардайсы – люди дряхлые, возможно в старческом маразме или близки к нему, явно диковатые, но – безвредные. Кроме того, как она неустанно талдычила Бену, и дом, и лето будут полностью свободны от хозяев.

Да, все-таки, пожалуй, беспокойство, причем совершенно естественное.

Ничего из этого она не упоминала в разговорах с Беном. Он не поймет, а если поймет, то посмеется или, хуже того, будет утверждать, что его интуиция вернее, чем ее. А это не так. В любом случае не его это дело. Они сняли дом на лето, а все остальное – чисто личные заметки на полях.

Редко, отметила Мэриан, доводилось ей проводить столько времени внутри себя.

* * *

Пересмотрев свое расписание, тетя Элизабет решила, что с удовольствием скоротает с ними лето или по крайней мере добрую его часть. Но точно ли они хотят, чтобы некая пожилая леди все время торчала у них перед глазами? В ответ Бен в голос расхохотался, и тете Элизабет оставалось только гадать, что такого смешного она сказала.

Учебный год закончился в середине июня, Бен провел еще неделю в школе, расчищая рабочий стол и обсуждая с коллегами расписание и планы на осень. Он сцепился со слабоумной мисс Маккензи из-за учебного плана для десятиклассников и выслушал от директора Байрона наставление насчет того, что пора бы наконец взяться за диссертацию; в его словах смутно угадывалась угроза. Приходя в квартиру после всех этих свар, Бен был раздражен и рассеян, и постепенно уединенный дом, суливший два месяца спокойного чтения под деревом или у бассейна, стал казаться ему все более привлекательным.

Они договорились с местным почтовым отделением, что их письма будут храниться там, пока не появится адрес, куда их перенаправлять, и после долгого обсуждения решили, что для друзей они «за городом, далеко за городом» на все лето. Пусть это эгоистично, но им хватит забот и без того, чтобы обрекать себя на еженедельное нашествие гостей. Упомянуть бассейн и пляж в разговорах им не хватило духу, и дом превратился в небольшой коттедж в лесу, где Бен мог спокойно поработать над своими курсами. Все понимающе кивали, ну а с учетом того, что с ними отправлялась еще и тетя Элизабет, Рольфы на два грядущих месяца фактически исчезали с горизонта.

Мэриан, как с удивлением обнаружили они оба, не испытывала ни малейшего беспокойства по поводу оставляемой без присмотра квартиры и с такой любовью подобранной обстановки. Пыль она теперь вытирала через день, а пылесосила всего дважды в неделю. Окна, пожалуй, можно помыть потом, когда они вернутся в сентябре, да и полы подождут. В ее сознании городская квартира вдруг стала перевалочным пунктом.

* * *

Первого июля в восемь утра они заехали за тетей Элизабет. Бен повоевал с вещами в маленьком багажнике «камаро» и в конце концов втиснул туда чемодан тетушки. Он успел уже закрепить на крыше машины решетку, заставить ее пожитками, обвязать все веревками и укрыть брезентом, так что теперь ему пришлось потратить полчаса, чтобы запихать под брезент тетушкин мольберт, а саму тетушку, худую и поразительно гибкую для своих семидесяти четырех с половиной лет (по ее подсчетам), – на заднее сиденье, заваленное книгами и хозяйственными сумками. Дэвид сидел впереди, неловко примостившись между сиденьями.

– Мы – цыганский табор, – радостно заявила тетя Элизабет, когда Бен завел двигатель.

Она разгладила на коленях свое шелковое платье с ярким принтом и прицепила на седые, красиво уложенные волосы голубую вуаль. Мэриан поинтересовалась, удобно ли ей, та ответила:

– Силы небесные, нет, конечно! – и надела большие солнцезащитные очки.

– Оно того стоит, – пообещала ей Мэриан, а затем застонала и притиснулась поближе к двери. – Дэвид, моя нога!..

К тому моменту, когда они достигли Шор-роуд, у тети Элизабет онемело буквально все.

– Кроме, конечно, рта.

Мэриан наклонилась вперед, нервно высматривая в листве каменную стену.

Пустынная дорога напомнила тете Элизабет о том, что Бен обещал ей уроки вождения.

– Я восстановила свои учебные права, – сообщила она ему. – И на этот раз настроена решительно.

– Бен, притормози здесь, – велела Мэриан.

– Должен сказать, – сказал Бен, – я восхищен твоей настойчивостью.

– Моя настойчивость – это то, благодаря чему я так долго цвету.

– Тебе просто надо научиться расслабляться за рулем.

– Да я всегда расслаблена за рулем. Это инспекторы мне попадаются нервные. Последний так и не отцепился от дверной ручки. А я ему говорю: «Молодой человек, я сдаю этот экзамен уже девять лет и точно знаю, что делаю».

Но вот появилась стена, а вскоре возникла и пара колонн.

– Бен, вот оно! – воскликнула Мэриан. Он и сам увидел их и уже сбросил скорость.

– Я доверяю себе больше, чем некоторым водителям с правами, – продолжала тетя Элизабет, и ее голос вдруг показался Мэриан скрежещущим и назойливым; ее взгляд был прикован к идущей вниз дороге с того момента, как они миновали колонны. – Взять хоть миссис Бринкман. На днях она выезжала из гаража…

– Разве тут не мило, тетя Элизабет? – перебила ее Мэриан.

Тетушка посмотрела на заросли, ставшие еще гуще и подобравшиеся еще ближе к дороге.

– Да, весьма мило, – ответила она и положила руку на плечо Бену. – Машина у нее рванула вперед, машина миссис Бринкман, и – бум! – прямо в стену дома.

– Она убилась? – спросил Дэвид.

– Дай мне закончить. Врезалась в стену дома, а потом дернулась назад – и прямиком в бордюр напротив. – Тетушка чертила в воздухе траекторию. – Улавливаешь? – спросила она Дэвида.

– И это ее убило? – допытывался он.

– Подожди. Сделала идеальный разворот в три приема и впилилась через эркер прямо в гостиную миссис Монсис. – Она хлопнула Бена по плечу для пущего эффекта. – Вдобавок задев при этом бедняжку миссис Монсис, которая как раз говорила по телефону.

Она захихикала, а Бен скептически сказал:

– Ой, да ладно тебе, тетушка.

Они подъезжали к концу лесного туннеля.

– Истинная правда, Бенджи, – отозвалась тетушка, пытаясь сдержать хихиканье.

– Ну, тут-то она уж точно должна была убиться, – вставил Дэвид.

– Вот и приехали! – объявила Мэриан. – Посмотрите, нет, вы просто посмотрите на это!

Тетя Элизабет посмотрела и произнесла:

– Боже правый!

Она подняла очки, довольно долго молчала, а потом повторила:

– Боже правый!

* * *

Ворота гаража были заперты, а громадного старого «паккарда» нигде не наблюдалось; закрыты были и все французские окна вдоль террасы, да и вообще все окна в доме. Бен, паркуясь перед лестницей, просигналил один раз.

– Тут шестнадцать ступенек, – сообщил Дэвид тете Элизабет, и та застонала.

– Можно не подниматься по ним, а зайти на террасу сбоку, – вставила Мэриан.

Бен заглушил двигатель. Мэриан смотрела на входную дверь, которая так и не открылась, пока все они с трудом выбирались из машины.

– Похоже, никого нет, – сказал Бен.

Мэриан пробежала взглядом по фасаду, вновь задержавшись на большом круглом эркере.

– Быть не может, – сказала она, направляясь к лестнице. – Наверно, они не услышали гудка.

– С ума сойти! – воскликнула тетя Элизабет, расправляя плечи и потягиваясь. Она принялась прохаживаться туда-сюда, чтобы разогнать кровь, и все разглядывала и разглядывала окрестности и возвышающийся над ее головой дом.

Бен принялся снимать брезент.

– Так, Дейв, – позвал он, – давай за работу.

Поднявшись по лестнице, Мэриан увидела пузатый конверт, покоившийся внизу у входных дверей. Надписанный крупными витиеватыми буквами рукой Арнольда Аллардайса, он был адресован мистеру и миссис Рольф.

«О нет», – подумала она, поднимая конверт и почувствовав связку ключей внутри.

Ну конечно они уехали. «Салют, народ», – начиналось письмо, а дальше хозяева с извинениями и расшаркиваниями объясняли, что дурацкое турагентство все напутало и обсчиталось в графике на целый день. К письму прилагался отпечатанный на ротаторе план дома – весьма подробный, с пометками ручкой «мальчик», «тетя», «главная спальня». Мэриан пролистала страницы инструкций и список имен (бакалейщик, сантехник, электрик, врач, даже страховой агент).

– Что там такое? – крикнул Бен от машины.

Она подошла к краю крыльца, стараясь скрыть сомнения и не выдать собственного удивления и раздражения.

– Им пришлось уехать, – громко ответила она.

– Уехать?

Он бросил брезент и быстро поднялся по ступенькам, обогнав тетю Элизабет, допыхтевшую пока до восьмой. Мэриан передала ему письмо.

– «Наслаждайтесь домом, – прочел он вслух, не веря своим глазам, – и ни о чем не беспокойтесь. Арнольд и Роз Аллардайс». – Бен посмотрел на Мэриан и произнес: – Господи Исусе!

– Знаю, – согласилась Мэриан, – бред какой-то. А ведь они так старались заполучить нас.

– Могли бы постараться и получше. – Он просматривал список имен. – А вдруг что-то случится? Где мы их будем искать? Исусе! – повторил он.

– Что ж, – сказала Мэриан насколько возможно решительно, – по всей видимости, ничего не случится. – Они с Беном разглядывали план. «Наша матушка» значилось на нем поперек двух комнат в западном конце дома. Мэриан сразу поняла, что это: круглая башенка – вот где ее окна.

– Я ошибался, – проговорил Бен, – они на пару шагов впереди отметки «ненормальные». – Он свернул листы и сунул их в конверт. – А что насчет старушки?

– Наверно, мне лучше к ней заглянуть, – сказала Мэриан. Ключей на связке было девять-десять, все аккуратно подписаны. Она взяла тот, на котором значилось «Входная дверь».

– Валяй, – саркастически проговорил Бен. – Она вся твоя.

– Давай, издевайся, – отозвалась Мэриан, вставляя ключ в замок.

– За мной не заржавеет, – ответил Бен. – Вот, держи. – Он сунул ей в руки конверт и отправился помогать тетушке преодолевать последние несколько ступенек.

– Мне же не придется делать это снова, а, Бенджи? – услышала Мэриан тетушкины слова, открывая двери и заходя в холл. – Скажи, что не придется.

Двойные двери в холле по обе стороны от входа были закрыты, в коридоре, ведущем на кухню и в хозяйственное крыло в задней части дома, царили темнота и тишина. Она прекрасно помнила, словно не прошло уже больше месяца, и люстру, все такую же мутную в свете, льющемся через дверной проем, и свернутый в рулон персидский ковер у стены. Зеркало, висевшее над столиком в стиле Регентства, сняли, оставив на бледно-зеленой стене темный прямоугольник и кружок белой штукатурки размером с пулевое отверстие. Картины на противоположной стене она не узнала: старые итальянские гравюры по обе стороны от высокого комода на ножках. Зато она помнила чиппендейловские стулья с подголовниками; один из них пропал, и стена теперь казалась особенно голой и асимметричной. Настольные часы, золотые и затейливо украшенные, показывали полтретьего, то есть врали; напольные, стоявшие перед проходом в противоположном конце холла, показывали семь.

Мэриан взглянула на свои часы: почти половина одиннадцатого. Письмо Аллардайсов было датировано первым июля, значит, они оставили свою пожилую мать только сегодня утром.

Подъемник брата с откинутым сиденьем – внизу лестницы. Она прошла мимо него и поднялась по застеленной дорожкой изогнутой лестнице, ведущей в длинный, широкий коридор с четырьмя дверями по каждой стороне. Гигантский восточный ковер, выцветший и истертый, тянулся вдоль всего коридора, а стены были обтянуты тканью с зелено-золотым узором, истрепавшейся, загибающейся по швам и в одном месте обвисшей, словно широкий бесцветный пальмовый лист. Мэриан заглянула в план и отправилась по коридору дальше, миновав еще одни напольные часы, увенчанные фигурной башенкой (пинакль, характерно для балтиморского стиля); эти показывали восемь. Из холла внизу до нее смутно доносились голоса Бена и тети Элизабет.

– Уж эти мне стариканы, так иногда чудят, – говорила тетя Элизабет.

Вторая комната справа, согласно пометкам на плане, предназначалась им с Беном; напротив были спальня Дэвида и – рядом – тетушки. Она заглянула в них лишь мельком: все оказались хорошо освещенными и просторными, свет из открытых дверей лился в коридор. Куда больше времени она провела перед невероятно изящным шкафом бомбе[17] из орехового дерева с наплывами; за его стеклом, по которому шла тонкая трещина, виднелось несколько антикварных фарфоровых тарелок… еще несколько мест пустовало. На стенах висели картины – в основном роскошные пейзажи, но гораздо чаще встречались грязноватые прямоугольники и дырки от гвоздей – следы исчезнувших рам. В середине коридора стоял зеленый полосатый диван в стиле ампир, а напротив него – трюмо с восхитительным серебряным канделябром.

В конце коридора пять широких ступеней, обозначенных на плане, вели в западное крыло дома, которое отделялось от остального пространства двойными белыми дверями. Мэриан поднялась по этой лесенке и очутилась в небольшом, примерно десять на десять футов, темном вестибюле. Там была всего одна дверь, прямо по ходу. По обе стороны от нее на двух постаментах красовались кантонские чаши. «Наша матушка» – гласила надпись на плане; за дверью, судя по плану, – гостиная и спальня.

Мэриан свернула карту, прочистила горло и тихонько постучала. Вестибюль был абсолютно безвоздушный и безмолвный; единственный проникавший сюда свет шел из основного коридора и при закрытых дверях полностью бы исчез.

Мэриан выдержала паузу, затем позвала:

– Миссис Аллардайс?

Ответа не последовало. Мэриан приоткрыла дверь и снова окликнула хозяйку через образовавшийся узкий проем.

Старушка явно находилась у себя в спальне (это, наверно, дверь слева из гостиной), которая, напомнила себе Мэриан, всегда заперта. «Всегда, – вновь возник у нее в голове голос Роз. – Бедная наша, нежное сокровище…»

Она открыла дверь пошире и вошла в большую и сумрачную комнату, которую двумя карандашными линиями прорезали солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щель между неплотно задернутыми шторами. Справа от себя Мэриан обнаружила – и даже вздрогнула от неожиданности – колоссальный стол, покрытый бархатной скатертью, бордовой, в цвет штор, и заставленный фотографиями в рамках. Стол этот занимал чуть не половину помещения, простираясь до окна в дальнем конце, которое, должно быть, выходило на луг и берег. Фотографий было множество, в основном портреты, насколько Мэриан удалось разглядеть, все в разных рамках – квадратных, круглых, в виде розетки с лучами, одни больше, другие совсем миниатюрные. «Воспоминания всей жизни» – так говорила мисс Аллардайс. Блики на рамках гипнотизировали Мэриан.

Затем она уловила звук: низкий монотонный гул, едва слышный, подчеркивающий тишину, как звук ее собственного дыхания. По-прежнему не шевелясь и держа руку на дверной ручке, она обвела взглядом комнату в поисках источника этого гудения.

Дверь в спальню действительно была слева. Возле нее стояло кресло с высокой спинкой и подлокотниками, обитое золотой парчой, – стояло так, что с него видны были фотографии на столе; перед креслом – маленький чайный столик с подносом на нем. Больше здесь ничего не было, только коврик, рубиновый иранский сарук[18] с розово-золотым узором.

Звук, похоже, доносился из спальни. Мэриан неслышно подошла к двери. Это просто комната такая, пугающая, сказала она себе: тишина, полумрак и гул. Она привыкнет к этому, а если сейчас и нервничает немного, если и промелькнули у нее сомнения насчет взятой на себя ответственности за пожилую даму и дом, который она только-только начала исследовать, то скоро это пройдет и все станет знакомым и уютным.

Тот гул, что притягивал ее к двери в дальнем конце гостиной, сделался вроде бы глубже и сильнее. Теперь внимание Мэриан захватила сама дверь: белая, обрамленная узкими гладкими наличниками, она была покрыта затейливым резным узором из каких-то линий и завитушек – настолько тонким, что при таком тусклом освещении ей едва удалось рассмотреть его. Завитки и гирлянды были вырезаны внутри треугольных панелей, которые соединялись маленьким, чуть приподнятым цветочным пестиком. Мэриан подошла поближе, и узор стал еще более запутанным, абстрактным и непроницаемым: какой-то шар, какая-то сеть, какая-то звезда с лучами, какой-то лабиринт, какая-то плита с вырезанными на ней древними пиктограммами.

Мэриан остановилась перед самой дверью, импульсивно подняла руку, легко провела кончиками пальцев по выпуклой резной поверхности. И тут же почувствовала идущую через нее вибрацию. Она подняла вторую руку и медленно приблизила лицо к самой двери, повернув голову так, что ее ухо почти касалось дерева. Звук, глубокий и неопознаваемый, прошел по ее волосам – такая же абстракция, как этот брайль под ее руками. Пальцы ее двигались медленно и потом замерли: обе ладони и ухо прижаты к двери. Покой, такой внезапный покой – ни слушания, ни прикосновения; она едва осознавала, что все теснее прижимается к двери, теплой и пахучей, благоухающей зеленью. Гул стал еще глубже и слился с ее собственным дыханием.

Она попыталась побороть накрывшую ее волну сонливости и открыть глаза, она повторяла про себя «еще одну минутку, всего одну минутку». Затем увидела свою руку в мягком окружении белых завитков, услышала тот самый звук, почувствовала прикосновение дерева к щеке. И несколько раз сказала себе: «Боже мой, что я делаю?», прежде чем собралась с силами и оторвалась от двери.

Сколько она так простояла? Мэриан обернулась, очнувшись, и подождала, пока комната обретет реальные очертания: парчовое кресло, поднос, фотографии, все в тени, и, к ее огромному облегчению, – открытая дверь, ведущая в коридор, на лестницу, к Бену, Дэвиду и тете Элизабет.

Допустим, комната темная, душная и зловещая, допустим, на нее произвел впечатление этот гипнотический и навязчивый гул, но не могла же она уснуть стоя, так внезапно и крепко. Что, черт возьми, с ней случилось?

Она снова повернулась к резной двери и уставилась на нее. Что за фокус? Какая-то нелепая оптическая иллюзия?

Ладно, бог с ним. Мэриан постаралась выбросить это из головы. Она сегодня спала всего три часа, а то и меньше: сборы, нервозность оттого, что надо закрыть квартиру на лето и ничего не забыть. Вся последняя неделя – сплошная головная боль, в буквальном смысле. Волнение, предвкушение, все время на взводе, все время напряжена – Бен несколько раз об этом говорил. Она просто на секунду потеряла сознание. Впереди два месяца, два прекрасных месяца, чтобы подлатать нервы.

Вообще-то, она пришла сюда, чтобы проведать старушку, напомнила себе Мэриан. Она подняла руку, заколебалась и в результате постучала по гладкому наличнику. Звук получился глухим, неслышным, перекрытым гулом этого кондиционера, или что там такое гудит в спальне… Она постучала сильнее, но громче не получилось. Костяшкам пальцев стало больно. Дверь, должно быть, из массива древесины и необычайно тяжелая.

Она подождала, затем придвинулась поближе к двери и позвала:

– Миссис Аллардайс? – Постучала снова и помахала рукой, чтобы ослабить боль в костяшках. – У вас все хорошо, миссис Аллардайс? – крикнула она еще громче. – Это Мэриан Рольф. – Предполагая, что старой даме сообщили о них, она все же добавила: – Мы сняли ваш дом на лето. – (Только знакомый гул в ответ. Точно ли это кондиционер? Надо проверить снаружи западное окно спальни.) – Если вам что-нибудь нужно… – продолжила Мэриан и умолкла.

Старушка, вероятно, спит; покажется на глаза, когда будет готова, хотя мисс Аллардайс упоминала, что предыдущие жильцы так ее ни разу и не увидели. Да Мэриан, пожалуй, и сама предпочла бы такой вариант.

Она в последний раз долгим взглядом посмотрела на дверь и пошла прочь, остановившись лишь для того, чтобы взять поднос, на котором были фарфоровая споудовская[19] тарелка, кодлер[20] с яйцом (наполовину съеденным), нетронутый тост и серебряная ложечка; салфетку, льняную с кружевной оборкой, даже не развернули.

Мисс Аллардайс предупредила ее: старушка ест мало, иногда вообще ничего, выживая, как утверждала ее дочь, благодаря собственной воле и, очевидно, тому, что припасено у нее в комнате. Мэриан вспомнила, что ее бабушка делала то же самое: из нижнего ящика ее комода все время приходилось выгребать конфетные обертки, черствое печенье и засохшие сосисочные шкурки. («Решительно не то же самое», – возразила мисс Аллардайс, когда Мэриан упомянула об этом.) В любом случае, ела старушка или нет, серебряный поднос следовало приносить наверх трижды в день: на завтрак яйцо, на обед суп, на ужин один кусок курицы и что-то из зеленых овощей. В девять, двенадцать и шесть.

Мэриан взяла поднос, прислушиваясь, не объявятся ли за дверью спальни какие-нибудь звуки или движения, и поглядывая на расплывчатые лица, взиравшие на нее со стола.

Неужели в этой комнате всегда все заперто? Уж наверно, можно впустить сюда немного больше света и каплю воздуха; потом надо будет снова закрыть окна и задернуть тяжелые шторы, если миссис Аллардайс так больше нравится. Мэриан вернула поднос на столик, подошла к окну, раздвинула бархатные полотнища, отяжелевшие от пыли. Само окно закрывали плотные занавески, превращавшие солнечный свет в мутновато-белое пятно. На стенах засверкал узорчатый золотистый шелк. Она подошла ко второму окну и тоже раздвинула шторы, так что пыль взвилась в полосе света, упавшего на серебряные рамки на столе и заигравшего на стенах и потолке.

Мэриан стояла рядом со столом. Она прошлась глазами по фотографиям: как и внизу, в нише, здесь чередовались сепия, цветные и монохромные изображения. На каждом снимке – один человек, иногда в полный рост, иногда только лицо; казалось, тут найдется всякий возраст, всякий стиль одежды, с начала века, а то и раньше, и до сегодняшнего дня. Мэриан наклонилась поближе, завороженная этой выставкой, этим невероятным разнообразием лиц и изяществом рамок, ни одна из которых не походила на другую. На одном цветном фото – красивая молодая женщина; рядом невидящим взором смотрела в камеру дама постарше в платье тридцатых годов, потом мужчина, ровесник Бена, со странным, почти каменным выражением лица, младенец с закрытыми глазами, дети постарше… и – удивительным образом – все неулыбчивые. Когда она оглядела весь стол, то поняла, что улыбки нет ни на одном лице, ни на едином. Выражения лиц у всех были одинаковые и жутковато пустые. Одно лицо, принадлежавшее некоему старику, смотрело на нее с нескрываемым ужасом. И вот этот мальчик тоже. И ребенок на краю стола. И женщина в старомодном берете, к миниатюрному портрету которой Мэриан протянула руку. Стоило ей коснуться рамки, как фотография упала вперед с негромким металлическим стуком, так что Мэриан ахнула и судорожно повернулась к резной двери. Дверь оставалась закрытой, и оттуда доносился все тот же навязчивый гул. Мэриан заметила, что пальцы у нее дрожат. Она медленно протянула их к фотографии, замерла, а потом быстро подняла ее и отдернула руку, словно прикоснулась к чему-то причиняющему боль или отвратительному.

Тихая фраза мисс Аллардайс всплыла в мозгу Мэриан: «Воспоминания всей жизни». Это не помогло ни смягчить, ни объяснить выражения лиц, застывших на столе, ни сделать их менее пугающими.

* * *

Бен, с чемоданами в обеих руках, стоял на верхней площадке у лестницы, лицом к коридору, и звал:

– Мэриан!

Куда она подевалась, черт побери? Сзади него зажужжал подъемник, везя вверх тетю Элизабет и Дэвида, примостившегося у нее на коленях. Оба ехали спиной к Бену. Бен буркнул себе под нос: «Да господи!», опустил чемоданы, сделал несколько шагов по коридору – и тут увидел в дальнем конце жену. Закрыв за собой двойные двери, она спускалась по ступенькам.

– Где ты была? – заорал он, и Мэриан, в пятидесяти футах от него, ответила громким «тсссс!».

Подъемник остановился за спиной Бена, и Дэвид закричал:

– Еще! Еще!

– Мы уже дважды ездили наверх, – ответила тетя Элизабет. – У меня голова кружится.

– Давай теперь по-настоящему быстро. – Дэвид нажал на кнопку, и они покатились вниз.

– Дэвид, нет! – запротестовала тетушка, смеясь.

Мэриан подошла к Бену; она несла в руках поднос миссис Аллардайс.

– Ну как, с ней все в порядке? – спросил Бен.

– Она спит. – Мэриан смотрела через его плечо на исчезающие внизу головы. – Дэвид, это не игрушка. Еще раз наверх, и хватит.

– Что я тебе говорила? – сказала тетя Элизабет, все еще хохоча.

Она нажала на кнопку «вверх».

– А ты ее видела? – спросил Бен.

– Нет. – Мэриан балансировала подносом, держа его в одной руке, а второй вытаскивала из-за пояса юбки план дома. – Старушка в самом конце коридора, – сообщила она. – Они не обманывали: вероятно, ты ее вообще не увидишь.

– Я в отчаянии, – отозвался Бен.

Дэвид и тетя Элизабет слезали с сиденья подъемника.

– Лесенка в конце коридора – запретная зона, – объявила Мэриан, – для всех, кроме меня. Слышишь, Дейв? Ни в коем случае туда не ходить! Никогда!

Она дождалась, пока по очереди кивнут все, включая Бена, в особенности Бена; ему лучше не видеть фотографий и резной двери или еще чего-нибудь такого, за чем последует неизбежное слово «психи!». Разворачивая план, она все еще не могла выкинуть из головы лица того старика и женщины в берете.

– Мы здесь, – показала она Бену и кивнула направо. – Дэвид напротив, рядом тетя Элизабет.

– Уютно и мило, – сказала тетя Элизабет. Все это время она смотрела вверх, на лестницу, которая становилась у́же и, закручиваясь, вела на верхний этаж.

Бен вернулся за чемоданами.

– Принесешь свое добро? – обратился он к Дэвиду; тот начал было снова устраиваться на подъемнике, но Мэриан велела:

– Пешком!

И мальчик поскакал вниз по ступеням.

Тетя Элизабет остановилась перед высокими напольными часами, показывающими восемь.

– Все стоят, – заметила она. – Жалко, такие красивые и дорогие.

– Их просто надо завести, – ответила Мэриан. Все двинулись к комнате тети Элизабет. – Вот подождите, скоро я возьмусь за дело.

– У нее уже свербит нацепить свои наколенники и суспензорий, – сказал Бен, тетушка воскликнула: «Бенджи!» – и осуждающе засмеялась. – Гарантирую, что ты не увидишь ее до самого Дня труда.

Мэриан, все еще с подносом в руках, ткнула его коленкой.

– Ты играй со своими игрушками, а мне оставь мои, – сказала она.

Тетя Элизабет оглядела коридор, прежде чем вслед за Беном войти в свою комнату, окно которой, слегка загороженное снаружи большим умирающим вязом, выходило на широкое поле перед фасадом дома. В комнате обнаружились огромная кровать с пологом, обитое шелком кресло, напоминающее шезлонг, и виндзорский стул с веерообразной спинкой; на стенах висело несколько работ ранних примитивистов, что вызвало у тети Элизабет такой же восторг, как и старинный газовый обогреватель в углу.

– Тысячу лет таких не видела! – воскликнула она. Затем, обняв Бена и Мэриан, добавила: – Спасибо, мои дорогие, что взяли меня с собой. Это будет совершенно чудесное лето.

* * *

Бен принес оставшиеся чемоданы наверх, в их с Мэриан спальню, самую просторную из трех и лучше всех обставленную (с невероятным, отметила Мэриан, высоким комодом времен королевы Анны, украшенным резным узором из расходящихся лучей; еще тут был раритетный ньюпортский стол). Окна смотрели на север, на берег.

Бен переодевался в футболку и летние брюки, когда Мэриан вошла в их спальню.

– Натягивай скорее свои штаны и идем со мной, – сказала она с горящими глазами.

– Что, неужто ночной горшок восемнадцатого века? – предположил он, надевая теннисные туфли. – Тогда мне, конечно, не терпится.

– Сам увидишь, – сказала Мэриан. Она уже переоделась в джинсы и одну из его старых рабочих рубашек, на которой закатала рукава.

Она легко сбежала по ступенькам впереди мужа и повела его на кухню, уверенно миновав проход в крыло для прислуги и обойдя стол, заставленный посудой и сумками с едой, – прямиком к здоровенному двухкамерному холодильнику.

– Неадекватные, значит? – произнесла она, взявшись за ручку. – Неряхи-психи и доверять им нельзя?

Она дождалась, пока он встанет прямо перед холодильником, и тогда, сделав витиеватый жест рукой и воскликнув: «Вуаля!», распахнула дверцу, а затем и вторую, сопроводив это движение возгласом «И снова вуаля!». Полки ломились от еды – и, подчеркнула Мэриан, от свежей еды, приготовленной специально для них. Там были крупный жареный цыпленок, клубничный пирог и несколько бутылок шампанского; а когда она схватила мужа за руку и потащила в кладовую, то перед ним предстали стеллажи, сплошь занятые банками консервов и бутылками со спиртными и безалкогольными напитками… а еще морозильник, набитый стейками и мясом для жарки. Мэриан помахала влажной запиской, обнаруженной в холодильнике.

– Все для нас, – провозгласила она, – смотри.

«От Роз и брата, – прочел Бен. – Берите все. Пожалуйста».

– Тут на целое лето хватит, – сказала Мэриан, опуская крышку морозильника. – Я чувствую себя виноватой. В смысле, им точно не обязательно было все это делать. – Она приблизилась к Бену и обвила его руками. – Ну давай, скажи, – поддразнила она его, – «эксцентричные, подозрительные».

Он задумчиво прошелся взглядом по длинным полкам, затем обнял жену, улыбнулся и поцеловал ее.

– Что-то мне подсказывает, – проговорил он, – что такой вид эксцентричности я переживу.

* * *

К обеду Мэриан отмыла, насколько смогла, кованый железный стол со щербатой стеклянной столешницей и четыре стула. Она помогла Бену передвинуть их от французских окон на дальний край выложенной плиткой террасы, откуда сквозь каменную балюстраду открывался роскошный вид на луг и сверкающую кромку воды. Еще она раздобыла ярко-красную скатерть и набор голубой металлической посуды, а порывшись в буфете в поисках повседневных столовых приборов, обнаружила целых три серебряных набора с превосходным рисунком. Для улицы она выбрала самый непритязательный из них и вдобавок прихватила четыре хрустальных стакана и три бокала для игристого. Когда стол был накрыт и цыпленок водрузился перед местом Бена, а шампанское устроилось на стеклянном сервировочном столике, Мэриан крикнула в дверь кухни:

– Готово! – и стала дожидаться, пока они все найдут дорогу на террасу.

– Классно! – высказался Дэвид.

Тетя Элизабет глубоко вдыхала воздух и все повторяла:

– Как мило, как мило! – несмотря на сорняки, пробивавшиеся между плитами, поломанные балясины и свой стул, который угрожающе шатался.

Бен открыл шампанское, и Мэриан с сияющей улыбкой наблюдала, как он поднял свой бокал и провозгласил без тени сарказма:

– За наше лето. За нас четверых.

– За Роз и ее брата, – добавила она, – наших благодетелей.

– Наших благодетелей, – присоединилась тетя Элизабет.

Они сделали по глотку, и Бен снова поднял бокал. Когда он заговорил, это оказалась безупречная имитация Роз Аллардайс:

– И за нашу матушку, да хранит ее Господь… – Он широко повел рукой с бокалом, указывая на верхние окна. – Где бы она ни была.

Но тут Мэриан, которой редко доводилось чувствовать себя настолько довольной, внезапно побледнела и чуть не выронила бокал.

– Боже мой! – воскликнула она. – Ее еда! Я начисто о ней забыла.

Она оттолкнула свой стул назад и бросилась к кухонной двери.

– Эй, солнце! – крикнул ей вслед Бен. – Может, потом?

Мэриан закрыла за собой дверь.