К тому времени, как Мэриан возвратилась в комнату, Бен уже накрыл тело тети Элизабет покрывалом. Мэриан пересказала ему разговор с врачом, и Бен безучастно ответил:

– Теперь это не важно.

Он отошел от кровати – с пустым лицом, не оправившись еще от шока, и встал спиной к ней, глядя в окно. Мэриан приблизилась к мужу.

– Мне так жаль, милый, – тихо произнесла Мэриан и попыталась обнять его, но он отстранился и направился к столу, на котором были аккуратно разложены вещи тети Элизабет. Туалетные принадлежности, огромные солнцезащитные очки, несколько книг в бумажных обложках, обшитый кружевами носовой платок. Ящик с красками стоял у стены, рядом с двумя картинами, соломенная шляпа лежала на стуле.

Мэриан наблюдала за молчаливыми передвижениями Бена; он то и дело бросал короткий взгляд на прикрытую покрывалом фигуру.

– Мы не можем ничего сделать, пока он не приехал, – сказала Мэриан. – Кому ты хочешь позвонить?

– Я разберусь, – откликнулся он, и его слова походили на небрежный взмах рукой, отправляющий ее восвояси.

Бен прекратил бродить туда-сюда и облокотился о большой шкаф с готическими навершиями. Стоя лицом к стене, он одной рукой массировал затылок. Очевидно, ее присутствие воспринималось как непрошеное вторжение – вроде вторжения его самого в верхнюю гостиную.

– Нам придется сказать Дэвиду, – проговорила Мэриан.

Бен опустил руку и кинул взгляд на жену:

– Где он?

– Внизу.

Бен на миг задумался.

– Я сам, – решил он и, не успела Мэриан ответить, вышел из комнаты.

Каким бы оглушенным и оцепеневшим от усталости Бен ни казался, за дела он взялся энергично и решительно: доктор, звонок в похоронное бюро… но главным было, конечно, наивное и невыразимое горе Дэвида, нашедшее выход в слезах лишь позже, когда в швейную комнату пришла Мэриан.

Бен все это время избегал жены, причем настолько явно, что она и не пыталась навязываться ему, догадываясь, что причина этого отчуждения – не только потрясение и скорбь. Мысль транслировалась вполне ясная, хоть на этот раз и не высказывалась вслух: именно дом – несмотря на заключение доктора, несмотря на все разумные доводы – нес ответственность за смерть тети Элизабет, и она, Мэриан, действовала как сообщница дома. Бен верил в это. Мэриан даже не сомневалась, что он и впрямь в это верит.

Она не желала смерти тете Элизабет, ни на секунду; и какие бы предчувствия, краткие и устрашающие, ни посетили ее в оранжерее, какой бы непостижимой ни представлялась ей в тот момент тайна дома, упорное молчание и подозрения Бена все равно не убедят ее в том, что она желала этой смерти. Сама мысль – за гранью допустимого.

Они дождутся утра и уедут, поставил он ее в известность чуть позже, и она лишь холодно ответила: «Как скажешь». (Абсолютно за гранью допустимого.) Бен заперся на ночь в кабинете вместе с Дэвидом – тот спал на диване, а сам Бен, насколько она могла судить, на стуле. Стук захлопнувшейся двери ранил Мэриан так, что, с ее точки зрения, никакое горе и никакое помутнение рассудка не могли извинить подобное поведение.

Мэриан вернулась в оранжерею и долго шагала туда-сюда вдоль длинных столов, пока бушевавшая внутри буря – чувство, что ее против воли загнали в невозможное положение, из которого не наблюдалось решительно никакого выхода, – пока эта буря не унесла ее в убежище, в уют и мягкий свет верхней гостиной, где – так быстро и так просто – на нее снизошли умиротворение и решимость.

Утром она объявила Бену, что не поедет с ним в город на похороны тети Элизабет.

Разговор происходил у них в спальне, где Бен как раз собирал небольшой чемодан. Он замер между кроватью и комодом с открытыми ящиками и повторил:

– Не поедешь.

Повторил медленно, словно эта фраза была каким-то ребусом. Морщины у него на лбу и переносице стали резче.

Мэриан покачала головой, демонстрируя, как непросто далось ей такое решение.

– Я не могу. – Она беспомощно воздела руки.

Бен некоторое время хранил молчание. Потом он бросил в чемодан несколько пар темных носков, скатанных в шарики, и отошел от нее подальше.

– Полагаю, ты как следует подумала.

– Думала всю ночь.

Снова пауза. Он вернулся к комоду и медленно задвинул ящик.

– Ладно, – произнес он наконец, – как хочешь.

– Дело не в том, что́ я хочу, Бен, – ответила Мэриан с большей искренностью и виной в голосе. – У меня нет другого выхода.

– Понимаю, Мэриан, – сказал Бен, закрыл крышку чемодана и подергал застежки.

Мэриан подошла к кровати, присела рядом с чемоданом и накрыла руку мужа своей.

– Как я могу бросить ее, Бен? Ты же знаешь, она полностью зависит от меня.

Бен вытащил ладонь и смягчил свой жест натянутой улыбкой.

– Я же сказал: я понимаю, Мэриан. Не мучайся из-за этого.

– Но я мучаюсь. Я же знаю, насколько дорога была тебе тетя Элизабет. Я бы все отдала, чтобы иметь возможность поехать.

– Простой вопрос приоритетов. – Застежки щелкнули, Бен поставил чемодан на пол. – Бога ради, оставайся. – Он вернулся к гардеробу и вытащил синий галстук и спортивный пиджак в сине-черную клетку. – Дэвид, разумеется, едет со мной.

– Дэвид?

Бен закрыл дверь шкафа и твердо повторил:

– Дэвид. Можешь собрать его вещи?

Мэриан не рассчитывала, что Бен заберет Дэвида. Она вообще не учитывала Дэвида, когда принимала решение, и запертое внутри чувство минувшей ночи вернулось – более сильное и глубокое, чем просто обида или боль, хотя и они тоже никуда не делись.

Она поднялась с кровати и прочистила горло, прежде чем спросить:

– Сколько вас не будет, по-твоему?

Бен пожал плечами:

– Понятия не имею.

Говорить ей стало еще труднее.

– Это не ответ, Бен.

– Я ответил честно. После похорон придется улаживать всякие дела.

– Я понимаю, но… три дня? Четыре? Неделю?

– Я сообщу, хорошо?

– Когда?

– Как только сам пойму.

«Но вы вообще вернетесь?» – хотела она спросить. Впрочем, конечно, вернутся, как они могут не вернуться? Должно быть, он прочел вопрос на ее лице, потому что посмотрел на нее очень пристально и то ли боль, то ли усталость, то ли та самая «данность его жизни – любовь к ней» проникли в его голос и сделали его чуть более теплым.

– Когда все это закончится, мы поговорим, Мэриан.

– Да, – ответила Мэриан.

Возможно, после небольшой разлуки она снова почувствует себя рядом с ним достаточно непринужденно, чтобы поговорить, чтобы наконец принять какое-то решение.

– Всего один раз, – добавил он, и тепло испарилось из его тона при этом ультиматуме.

Она медленно кивнула и прислушалась к себе, ожидая какой-то реакции, продиктованной любовью или страхом. Но не было ни любви, ни страха – только лишь смутно настораживающее смирение. Она пыталась убедить себя: мол, нет ничего настолько важного, чтобы ей оставаться одной в доме, такого, ради чего стоило испытывать боль разлуки. С Дэвидом. С Беном. Ведь они – вся ее жизнь. Они были всей ее жизнью.

Ничего не сработало, недостало силы, чтобы заставить ее сказать Бену: «Хорошо, я уеду из этого дома. Я поеду с вами». Если сейчас – всего один раз! – встал вопрос выбора между новой жизнью и старой, то этот выбор очевиден: дом и миссис Аллардайс. Здесь ее главные обязательства. (Бен и даже Дэвид вполне обойдутся без нее несколько дней.) И именно разлука с домом и миссис Аллардайс была бы поистине мучительной. Да, выбор – но всего на один раз.

Она повторила Бену, что ей ужасно жаль, что она бы все отдала за возможность забрать свои слова, сказанные тете Элизабет в день ее смерти, что она очень любила тетю Элизабет и будет скорбеть по ней.

– Я помолюсь за ее душу, – сказала Мэриан.

Глаза Бена затуманились. Он кивнул и отвернулся от жены. Мэриан смотрела, как он поднес ладони к лицу и почти вслепую добрался до края кровати.

– Бен? – позвала она. – Что с тобой?

Он подался вперед и проговорил:

– Собери вещи Дэвида.

Его руки закрывали все лицо, бескровные согнутые пальцы вжимались в лоб. Она не решалась уйти, пока он не произнес:

– Все нормально.

В его голосе слышалась не скорбь, но боль. Потом он опустил руки и, не взглянув на нее, направился в ванную.

Она снова позвала его по имени и снова не услышала ответа, один лишь шум текущей из крана воды.

Мэриан пошла в комнату Дэвида и, укладывая вещи сына в чемодан, принялась тихонько плакать. И плакала все время, пока провожала их до машины. Лицо у Бена было бледное, на лбу, вдоль линии волос, выступили капельки пота. С ним все в порядке, заверил он ее опять, а его поцелуй, когда она наклонилась к открытому окну машины, был кратким и каким-то механическим. Автомобиль тронулся, Мэриан вытянула шею, чтобы не терять из виду Дэвида, глядящего на нее через заднее стекло, и от этого зрелища она плакала еще долго после того, как они скрылись за стеной зелени и вздымающимся горбом луга.

* * *

Одиночество первых часов в доме без них будет невыносимым, полагала Мэриан. И ошиблась. Она отправилась прогуляться, чтобы отвлечь себя новыми всходами на клумбах, и уже на полпути слезы высохли. Разумеется, ей будет не хватать их, но прямо сейчас, в обширной тихой тени дома и деревьев, на нее снизошли умиротворение и чувство защищенности. Даже внезапное осознание (интересно, пришло ли это в голову Бену?) того, что, оставшись без машины, она, по сути, отрезана от всего мира, усилило ощущение свободы.

Все помехи разом исчезли, ничто больше не отвлекало ее от дома. Любопытно, что не было ни малейшего чувства вины – как будто дух верхней гостиной выпустили на волю и он ангелом-хранителем парил над ней, пока она обходила угодья.

Мэриан достигла закругленного эркера в западном крыле. Подняла взгляд на зашторенные окна – и ощутила очень близкое, даже ближе, чем в гостиной, присутствие миссис Аллардайс. И если этому вообще суждено произойти, то, уж конечно, сейчас самый подходящий момент для того, чтобы старая леди показалась ей, ведь они остались в доме совсем одни. Может быть, она раскроет тайну хотя бы отчасти: бассейн, часы, оранжерея, территория вокруг дома; та сила в верхней гостиной, которая временами заставляет Мэриан ощущать себя словно бы продолжением миссис Аллардайс.

В памяти всплыл вчерашний вечер. Поднос с ужином. Это приснилось ей или случилось в действительности? Мэриан не помнила. Завтрак сегодня утром остался нетронутым, так же как и обед позже. Всякий раз Мэриан приносила еду обратно в кухню и съедала ее сама. Вчера вечером она поступила так же – или и в самом деле уселась в кресло миссис Аллардайс и воспользовалась ее приборами, ее салфеткой и ее подносом? На ее месте? Невозможно вспомнить в точности.

Около четырех, как раз когда Мэриан закончила прибирать комнату тети Элизабет, Бен позвонил из городской квартиры и сразу же заговорил о машине.

– Я просто не подумал об этом утром. Ты, наверное, и сама догадалась.

– У меня здесь все есть, – сказала Мэриан.

– Мне не нравится, что ты там совсем одна. А вдруг что-то случится?

– Ничего не случится, не беспокойся.

Она расспросила Бена о похоронах, которые должны состояться в четверг. На его конце провода частенько повисали паузы, и Мэриан ничуть не старалась их заполнить; когда же Бен возобновлял разговор, слова звучали медленно, равнодушно и утомленно.

– Ты как, не передумала? – спросил он.

– Насчет приехать? Милый, я же говорю – это невозможно. Пожалуйста, не усложняй, мне и так тяжело.

– Я и не собирался, – откликнулся Бен. – Просто… пожалуй, с тобой нам тут было бы немного полегче. – (Повисла очередная пауза. До Мэриан доносился шум со двора.) – Господи, Мэриан… – начал было Бен и умолк. Она услышала, что у него перехватило дыхание, и провела пальцами по верхней кромке комода. – Как, черт возьми, мы докатились до такого?

Пожалуйста, давай не сейчас, хотела она ответить, оставь все как есть. Однако вместо этого проговорила:

– Не беспокойся о нас, милый.

– Не получается.

Она сменила тему, спросив о квартире, и голос у него стал менее мрачным.

– Все так, как ты оставила.

– Жарко?

– Прохладно.

– Шумно?

– Послушай.

Бен поднес телефон ближе к окну.

Муж не мог видеть, как Мэриан закатывает глаза, так что она постаралась передать это смехом.

– Привет Надзирательнице. И крепко поцелуй за меня моего малыша.

– Позвоню тебе завтра, хорошо? – сказал Бен.

– Буду ждать.

Оба настороженно помолчали.

– Скучаю, – произнесла она, чтобы закончить разговор. – Пока.

И Бен ответил:

– Пока.

* * *

Ночью дом не стал каким-то другим, более угрожающим, – невзирая на масштабы погрузившихся в тень пространств, на подвалы и подземелья, на эпизодические завывания ветра и скрип деревьев. Мэриан легко – и даже как-то по-королевски – шествовала из комнаты в комнату в своем сине-золотистом платье, снова надетом вечером.

Едва миновало девять, она погасила свет везде на первом этаже и возвратилась в верхнюю гостиную, больше прежнего заставленную цветами, срезанными днем в оранжерее и на клумбах. Поднос с ужином стоял там же, где она оставила его в шесть.

Мэриан взяла спички со стола и снова зажгла все свечи, двигаясь в сторону иероглифов, вырезанных на двери. Она недолго постояла перед ними, затем откашлялась и негромко постучала, ощутив костяшками пальцев пульсацию комнаты.

– Миссис Аллардайс? – Она подождала и затем сообщила: – Они уехали. – Мэриан приблизила лицо к двери, прислушиваясь. – Полагаю, какое-то время их не будет. – (Снова пауза.) – Тут только я… только мы с вами…

Громкость ее голоса снизилась до благоговейного шепота, который едва ли мог проникнуть сквозь толщу двери. Мэриан чуть касалась резьбы головой и правой рукой.

– Все это время я делала что могла, – продолжила она. – Не знаю, что еще нужно сделать. Откровенно говоря, не представляю, чего от меня ждут, миссис Аллардайс. Было бы намного легче, если бы вы каким-то образом дали мне знать… хоть чуточку больше. – Она отстранилась от двери, и ее пальцы заскользили вниз по резным граням. – Так трудно, так досадно, что между нами все время эта преграда. – Рука безвольно повисла. Привычный гул выразительно подчеркивал упрямое молчание, царившее за дверью. – Как бы то ни было, они уехали.

Мэриан подняла руки и пригладила седые волосы на висках. Бен, Дэвид – сведены к абстрактному и безликому местоимению «они». Сколько раз она произнесла его, даже не задумавшись? Погруженная в размышления, она медленно пересекла комнату, рассеянно глядя на фотографии на столе, освещенные мерцающим пламенем свечей. И тут, возле самого края, в кружевной серебряной рамке, она увидела глядевшую прямо на нее тетю Элизабет; вся остальная масса окружавших ее портретов разом словно бы исчезла.

Не сразу, но оглушительный шок прошел, и только тогда Мэриан вскинула руки к губам, чтобы прикрыть вырвавшийся крик. Она зажмурилась и сцепила ладони, крепко прижав указательные пальцы ко рту, и лишь одна мысль стучала в голове: нет, и нет, и нет. В комнате вдруг стало невыносимо душно, и привычный гул словно бы вгрызался в Мэриан. Она открыла глаза и схватилась за край стола. Стол задрожал, и по его поверхности прокатилась волна металлического дребезжания.

Она снова посмотрела на портрет и потом опять, приблизившись, и каждый раз холод пронизывал ее. Маленькая цветная фотография тети Элизабет в пестром шелковом платье, которое было на ней в день приезда сюда. Она смотрела пустым взглядом выцветших голубых глаз, руки кротко сложены на коленях. В ее позе и лице, особенно в линии рта, было что-то искаженное и незнакомое, словно чья-то чужая рука пыталась переделать тетушкины черты.

Потрясение медленно проходило. Мэриан сделала глубокий долгий вдох, и гул постепенно утих до фонового звучания и превратился в ласковое, успокаивающее нечто, придавшее твердость руке Мэриан, когда та протянула ладонь и прикоснулась к портрету.

– Тетя Элизабет, – горестно проговорила она, – тетя Элизабет.

Она перевела взгляд с фотографии на резную дверь.

– Это… правда? – слабо проговорила она. – Правда? – Впервые ее голос прозвучал достаточно громко, чтобы проникнуть за дверь. – О боже – это правда?

* * *

Мэриан попробовала остаться на ночь в верхней гостиной, попробовала, как делала много раз прежде, обрести уверенность, утихомирить страхи, укрепить веру в этом своем убежище. Но на сей раз все было по-другому. На сей раз приходилось иметь дело не со смутными дурными предчувствиями. Это лицо среди всех остальных жутких лиц служило вполне очевидным подтверждением, равно как, подумалось ей, служили подтверждением и преображение бассейна, и ожившие вдруг часы. Откровение – та повышенная степень понимания, о которой она просила возле резной двери, – обрушилось на нее с сокрушительной силой: да, в доме обитало какое-то зло, и оно использовало ее как своего пособника.

Что ж, она положит этому конец, она заставит их вернуться – Аллардайсов. Как-нибудь.

Мэриан вышла из гостиной и спустилась вниз за списком. Должен же быть какой-нибудь способ связаться с ними – адрес, который они с Беном проглядели, телефонный номер. Она тщательно просмотрела каждую страницу и ничего не нашла; равно как не нашла ничего ни в одном из ящиков всех антикварных письменных столов, разбросанных по дому, ни в комнате Роз, ни в комнате брата.

Тогда она уедет, не сообщив им. В свете такого чудовищного обмана какие у нее могут быть обязательства перед домом или миссис Аллардайс?

Она поднялась к себе в спальню и уселась в кресло.

Портрет. Маленькая фотография в серебряной рамке, которую она легко могла и не заметить.

Увидеть ее, получить дозволение увидеть. Так ясно узреть своими глазами кусочек тайны этого дома. Стать частью этой тайны.

Она все равно уедет.

Оставит оранжерею и лужайки и верхнюю гостиную, которую лично заполнила цветами. Оставит керманские[38] и обюссоновские ковры, чиппендейлы и шератоны[39], весь хрусталь, все золото и серебро, раскопанное и вычищенное ее руками. Оставит сундуки бомбе, консоли, комоды и кресла, часы и канделябры, ставшие незаменимой частью окружающей обстановки в ее новой жизни. И пространство, и спокойствие, и все, чего ей всегда так хотелось, – все, что продолжало бы плесневеть в кладовках и подвалах под толстым слоем пыли, если бы не она. Оставит тайну и одобрение со стороны некой силы, что находится за пределами ее понимания. Оставит то, что стало самым глубоким и правдивым отражением того, кто она такая на самом деле.

Ради старой жизни, ради изматывающего и гнетущего третьесортного существования.

Из-за маленькой фотографии одной старушки, которая все равно уже умерла.

Мэриан поднялась с кресла и вышла в коридор, а затем долго блуждала по всему дому, переходя из комнаты в комнату. Потом она бродила снаружи в лунном свете, навестила бассейн и бухту, исходила всю вздымающуюся террасами росистую лужайку перед зданием. Там, обернувшись, она воззрилась на совершенную, величественную громаду дома, мерцающую, словно подсвеченный белый мрамор.

Затем она вернулась наверх, в этот раз – в гостиную миссис Аллардайс, намереваясь пробыть там совсем чуть-чуть. Столик у кресла оказался сдвинут, тарелка на подносе – пуста. Может статься, Мэриан показалось, но прямо перед тем, как она вошла в комнату, где-то в районе резной двери раздался негромкий щелчок. Она подошла к двери, подергала за ручку – заперто – и прислушалась; вот опять – может, всего лишь воображение, но сквозь привычный гул она расслышала скрип половиц и звук легких шагов, удаляющихся от двери и замерших где-то в глубине спальни.

Интенсивность ее реакции удивила ее саму: подтверждение чьего-то реального присутствия за дверью начисто вытеснило из головы и фотографию, и Аллардайсов, и часы, и бассейн. Мэриан била дрожь, ее переполняла какая-то восторженность, разом обессиливающая и живительная.

Она подошла к креслу, уселась в него. И смотрела на дверь до тех пор, пока мало-помалу из нее не выветрились все остатки напряжения и тоски. Тогда она откинулась на золотую парчовую спинку и уснула. Глубоким сном без сновидений.

* * *

В пятницу, то есть через четыре дня после отъезда, Бен с Дэвидом вернулись. Мэриан была в оранжерее, когда услышала, как ее зовет сын. Она подняла голову на звук, который все приближался и уже доносился из гостиной, и только что срезанные цветы вывалились из хрустальной вазы на стол. Дэвид направлялся к нише, когда она захлопнула за собой дверь оранжереи и отозвалась:

– Дейви! – Она наклонилась и обняла его. – Какой сюрприз, какой приятный сюрприз! – Она покрепче прижала его к себе, а потом отстранила на расстояние вытянутых рук. – Похоже, ты вымахал на целый фут за эти пару дней. Господи, как же я скучала!

Дэвид таращился на ее волосы.

– Ты вся седая, – сообщил он. – Почему?

Мэриан отпустила его и подняла руки к вискам. В волосах осталось всего несколько тонких соломенных прядей, да и они с каждым днем истончались. Через мгновение она рассмеялась и проговорила, снова обняв мальчика:

– Мама стареет. В основном я поседела из-за того, что ужасно по тебе скучала.

Тут она заметила, как в холл входит Бен с чемоданами в руках. Он тоже сразу, едва она подошла к нему, чтобы обнять, уставился на ее волосы.

– Добро пожаловать обратно, – сказала она, поцеловала его, и напряжение между ними мгновенно вернулось. Она отвела голову, когда он попытался притронуться к ее волосам. – Не нагнетай, мне и так неловко.

– Ну хорошо, допустим, что это из-за тети Мардж, – сказал Бен, – но мне понадобится время, чтобы привыкнуть. Уж больно быстро все произошло.

– Если тебя это не устраивает, я попробую что-нибудь придумать. – Она посмотрела на Дэвида, все еще загипнотизированного ее волосами. – Вы обедали? – обратилась она к обоим.

– Я съел бигмак, – ответил Дэвид.

– Но спорим, не ел «Янки Дудлс». В холодильнике лежит несколько пачек.

Бен протянул сыну меньший из чемоданов:

– Отнеси сначала в свою комнату, ладно?

Мэриан дождалась, пока Дэвид уйдет, и спросила Бена:

– Как он все пережил?

– Похоже, что нормально. – Бен отодвинулся от Мэриан, оглядывая стены, люстру и лестницу. – Вообще не говорил о ней до сих пор.

– Наверное, так и должно быть, – сказала Мэриан.

Бен пожал плечами:

– Наверное.

Вид у него был еще более уставший. Морщины на лбу стали глубже, а вокруг глаз и рта появились новые, тонкие.

– Я не ждала вас сегодня, – проговорила Мэриан.

Бен остановился перед латунными часами эпохи Регентства, показывавшими десять минут третьего.

– Я пытался дозвониться до тебя: вчера пару раз и сегодня утром.

Два из этих звонков она и в самом деле слышала.

– Я, видимо, была на улице или наверху. Просто невероятно – всего один аппарат на такой громадный дом.

– Я не знал, что и думать, – продолжил Бен. – Ты и сама могла бы позвонить.

– В конце концов я бы обязательно позвонила. – Мэриан улыбнулась. – Поставлю кофе? – И она направилась было к кухне.

– Мэриан? – Бен дождался, пока она обернется. – А тебе не было бы лучше, если бы мы не возвращались? Ответь честно.

Она воззрилась на него долгим недоуменным взглядом:

– Ты конечно же шутишь.

– В том-то и дело, что не шучу.

В наступившей тишине негромко тикали часы, наверху поблескивала люстра.

– Кофе на террасе, идет? – сказала Мэриан.

* * *

Заданный им вопрос остался при ней, и как бы ни пыталась она отрицать ответ или как-то преобразовать его (скажем, они приехали слишком неожиданно или не дали ей достаточно времени, чтобы освоиться с тайной этого дома), правда заключалась в том, что да, ей было бы лучше, если бы они не возвращались. Четыре дня дому удавалось до краев наполнять ее жизнь, делать ее богаче и насыщеннее – ничего похожего с ней раньше не бывало. Даже – в уединении верхней гостиной она примирилась с этим признанием самой себе, пусть далеко не сразу и испытывая муки, – даже Бен и Дэвид справлялись хуже. Ни о каком выборе по-прежнему и речи быть не может; как не может быть и речи о том, чтобы отказаться от дома. Но разве ей не придется – ведь придется? – в конце концов сделать выбор?

Их внезапное появление (на самом деле их вторжение) и та жизнь, которую они навязывали Мэриан, тогда как она в своей новой роли возвысилась над старой, вернули все то, что верхняя гостиная растворила в первую ночь одиночества: напряженность, стягивание узлов. И только ближе к вечеру (Бен сидел на террасе с книгой на коленях, Дэвид пристраивал дополнительные детали к треку «Хот уилс») до нее дошло, что именно делало узел таким тугим, дошло, из-за чего напряженность становилась невыносимой. Мэриан выскочила из кухни и быстро поднялась в гостиную, где просмотрела все портреты на столе, один за другим. Наконец пришло хоть какое-то облегчение: единственным знакомым лицом было лицо тети Элизабет. А с этим она уже примирилась.

* * *

Бен покинул дом, но боль не прекратилась, она со своей нескончаемой пульсацией сопровождала его все четыре дня, которые он пробыл в городе, иногда немного стихая, но никогда не отступая полностью. То же и с помутнением зрения, причем теперь приступы случались чаще и длились дольше. Из страха, что приступ может настигнуть его на трассе, когда в машине Дэвид, Бен держался правой полосы всю дорогу туда и обратно. Тревога только усиливала боль и добавляла к ней тошноту, которая то проходила, то возвращалась в суете четырех городских дней.

Галлюцинации, однако, исчезли, и именно этот факт заставил Бена ухватиться за мысль, что сам дом все-таки оказывал свое тлетворное влияние на его мозг. Так же этот дом поступил с тетей Элизабет, так же он поступал с Мэриан – в каком-то даже более зловещем духе.

Как жалкие три недели – даже меньше – могли перечеркнуть девять лет? В ней не осталось ничего знакомого, у них нет теперь ни одной точки соприкосновения. Он наблюдал за ее общением с Дэвидом те несколько раз, когда она выходила из дома на террасу: в жене чувствовались напряжение и фальшь и все проявления любви словно проигрывались ею по памяти, без всякого искреннего чувства. Если какие чувства и были, то только к дому: к фарфору с золотыми каемками, расставленному на покрытом тонкой кружевной скатертью столе в столовой, к трем золотым кубкам, похожим на потиры, и к главному украшению – хрустальной вазе со свежесрезанными цветами, по бокам от которой стояли два серебряных канделябра… да и ко всем остальным предметам, сверкавшим в свете люстры.

Мэриан уже позвала их к столу: Бена с террасы, Дэвида из швейной комнаты, от телевизора. Дэвид пока не пришел; Бен стоял за спинкой своего стула и наблюдал, как Мэриан чиркает спичкой и зажигает свечи. Он думал о тете Элизабет, которой, если судить по поведению его жены, никогда и не было в их жизни. Мэриан задула спичку и улыбнулась ему через стол, а затем подошла к стене и щелкнула выключателем, погасив люстру.

– Красота, правда? – проговорила она.

Бен блуждал взглядом по столу; Мэриан принялась снова звать сына.

– Жизнь, как ни крути, продолжается, да? – сказал он, слегка кивнув.

Мэриан выдвинула свой стул и уселась.

– А почему бы ей не продолжаться?

В дверях появился Дэвид:

– Мы здесь будем есть?

– В честь вашего возвращения, – подтвердила Мэриан.

Дэвид начал было устраиваться, но потом извинился и вышел в кухню. Бен продолжал стоять.

– Ты же сядешь, да? – осведомилась Мэриан.

Руки Бена сжали спинку стула.

– Честно говоря, Мэриан, – сказал он, – что-то у меня сегодня нет аппетита. – (Мэриан посмотрела на него поверх двух канделябров, а затем принялась молча разрезать оранжевое желе.) – Тетя Элизабет умерла, – произнес Бен, как бы напоминая ей. – Это совсем ничего для тебя не значит?

– Это значит для меня очень много, – ответила Мэриан и нетерпеливо окликнула сына: – Дэвид!

– Мне кажется, для тебя перестало иметь значение все, кроме этого чертова дома, Мэриан.

Она положила кусок желе себе на тарелку. Дэвид возвращался из кухни с открытой бутылкой кока-колы. Он перевел взгляд с отца на мать и тихо скользнул на свое место, поставив бутылку на стол перед собой.

Мэриан избегала взгляда мужа, ее глаза уперлись во влажную бутылку.

– Не думаю, что она нужна на столе, солнышко, и уж точно не на этих прекрасных кружевах. Давай ты перельешь колу, а бутылку отнесешь на кухню.

Дэвид осмотрел расставленную перед ним посуду и сказал:

– Тут нет стакана.

– Тут есть кое-что получше, – ответила она, указывая на кубок. – Он золотой.

– Мне бы стакан…

Продолжая смотреть на Мэриан сверху вниз, Бен, чуть повысив голос, обратился к Дэвиду:

– Слышал же, что сказала твоя мать, Дейв? Ты портишь ей сервировку.

Мэриан закрыла глаза, плечи ее напряглись.

– Ты сядешь наконец? – Серебряная сервировочная ложка ударилась о блюдо.

– Я уже сказал тебе, – отозвался Бен, – у меня нет аппетита.

Он задвинул стул, вышел из столовой и, миновав кухню, оказался на террасе позади дома. Опираясь на перила, он глядел вниз, на клумбу, всю покрытую свежими ростками, пробившимися между розами и цветущим кустарником. Солнце опускалось за верхушки деревьев, видневшихся позади западного крыла дома, закатный свет придал насыщенности всем краскам и всем теням на террасе. Он все пристальнее всматривался в клумбу, в паукообразные трещины в земле, окружавшие новые побеги. Где-то над его головой прозвучал странный протяжный шелест… он повторился еще раз… а затем прямо у него за спиной раздался голос Мэриан.

– Ладно, забудем про меня, – сказала она, – но мне кажется, не очень умно было устраивать эту сцену при Дэвиде.

И снова Бен услышал звук где-то вверху… словно что-то съезжает. Он повернулся и задрал голову, разглядывая крышу дома: черепица на фронтонах и в центральной части кровли почернела, покрылась пятнами, покоробилась, а местами потрескалась или вовсе отвалилась. Как и серая кровельная дранка под ней. Звук прекратился.

Мэриан стояла в дверном проеме, вся бело-золотистая, в белой шелковой блузе с длинными рукавами и золотой жаккардовой юбке. Юбка зашуршала по выскобленным плитам, когда Мэриан направилась к мужу.

– Есть у тебя какие-нибудь идеи, – начала она, – насчет того, как нам разобраться со всем этим? А то ведь, согласись, уже прямо-таки невыносимо. – Она оперлась на перила рядом с Беном, повернувшись лицом к дому.

– Ты права, Мэриан, – ответил он тихо, – невыносимо. – Он окинул взглядом простиравшийся во все стороны дом. – И ничего не поменяется, пока все это есть в нашей жизни. – Он посмотрел на жену. – Если, конечно, не считать тебя: ты-то меняешься. – Ее глаза были устремлены на завешенные красным окна в западном крыле. – Убери это из нашей жизни, Мэриан.

– И отказаться от…

– Откажись. Прямо сейчас.

– Ты не можешь просить меня о таком.

– Пожалуйста, Мэриан. У тебя есть выбор.

– Невозможный выбор!

– Невозможный? Твоя семья – или какой-то дом?

– Ты не знаешь, от чего просишь меня отказаться, даже понятия об этом не имеешь!

– Хорошо, тогда расскажи мне. Объясни, от чего именно я прошу тебя отказаться. Давай, Мэриан, открой секрет, объясни, что ты скрываешь все это время?

– Ничего!

Она резко отвернулась от него, и ее юбка прошуршала по балясинам балюстрады. Этот звук словно бы породил эхо, которое снова донеслось до Бена с крыши. Он поднял глаза; в этот момент одна из тускло-черных черепиц соскользнула со своего места и перевалилась через карниз. Рука Бена инстинктивно взметнулась вверх. Черепица падала медленно, и он увидел, как она бесшумно растворилась в плите террасы. Бен снова поднял глаза: там, где она только что была, теперь виднелся ровный густо-черный прямоугольник, резко выделяющийся на окружающем блеклом фоне.

– Она зависит от меня! – говорила тем временем Мэриан. – Кто еще позаботится о ней? Ты же не думаешь, что я могу отказаться от такого рода обязательств?

Бен хранил молчание достаточно долго, чтобы она решила посмотреть на него, а потом на крышу, следуя за его взглядом. Это ее движение вывело его из оцепенения, и он заговорил, сперва неуверенно, но затем все более твердо:

– Я вернулся сюда не для того, чтобы остаться, Мэриан. И Дэвида сюда привез не для этого. Если ты желаешь принести свою семью в жертву дому, в жертву старухе… что ж, видимо, я ничего не могу с этим поделать. Но Исусе! Кажется, мы бы должны значить для тебя немного больше. Или я ошибаюсь?

Он снова услышал, как что-то скользит; а поверх этого звука раздавался голос Мэриан, теперь умоляющий:

– Я не могу! Никак не могу все бросить. Не сейчас…

– А когда?

– Я не знаю! Может быть, через какое-то время, но, господи, Бен, – только не сейчас!

Вот опять. Наверняка ведь она тоже уловила: не может же быть, чтобы он так ясно слышал звук, которого не существует. Свежий черный кусок крыши стал чуть шире: еще одна черепица упала и растворилась не дальше чем в десяти футах от них. Почему она не видит этого? Или видит, но притворяется, что нет?

Мэриан смотрела прямо на него, в упор, как-то нарочито сосредоточенно, словно блокируя все остальное вокруг; она стояла совсем близко, но ни разу не коснулась его, невзирая на весь пыл в ее голосе.

– Это нужно сделать сейчас… – начал было Бен, но слова выходили какими-то слабыми, они будто рассеивались, а ведь то, о чем он ее просил, то, что пытался сказать, было слишком важным, чтобы отвлекаться на другое, особенно если это другое происходит, возможно, только у него в голове. И тогда он вдруг задал вопрос: – Ты же видишь это, да? – и показал на крышу.

Она не отводила от его лица взгляда, ставшего еще более пристальным, и ни на миг не подняла глаза туда, куда указывал его палец. Еще одна черепица сползла с кровли и как во сне растворилась прямо перед ним.

– Ты это видишь? – настаивал он.

– Вижу что, Бен? – отозвалась она с усталым сочувствием в голосе.

Она по-прежнему отказывалась смотреть или прислушиваться.

Бен вглядывался в ее лицо, ища хотя бы малейшее подтверждение тому, что она видела падение, слышала звук, но – не нашел. Он медленно опустил руку, повернулся спиной к дому и пустым взглядом уставился на бухту.

– Ладно, – сказал он, – пускай это эгоистично… неразумно, безумно – как тебе угодно, но я тем не менее прошу тебя отказаться от него.

– Что я должна увидеть, Бен? – заупрямилась Мэриан.

Бен беспомощно помотал головой:

– Не важно. – Он прислушался. Звук вновь прекратился.

– Что ж, – сказала Мэриан, – ужин все еще на столе.

Бен, останавливая, схватил ее за руку повыше локтя и проговорил теперь уже дрожащим голосом:

– Я еще раз прошу тебя. Вернись с нами домой.

Это была мольба, неприкрытая и униженная. Ну почему он не понимает?! Вроде бы все яснее ясного. Она уже дома.

Мэриан все крепче и крепче сжимала кулаки, пока напряжение не вытолкнуло из нее наконец слова, прозвучавшие настолько бесповоротно, что ему обязательно придется их принять:

– Я НЕ МОГУ! Я НЕ МОГУ! ГОСПОДИ! КАК ТЫ ЭТОГО ДО СИХ ПОР НЕ ПОНЯЛ?! НЕ МОГУ!

Ему показалось, что в наступившем долгом молчании он услышал ее всхлип – единственный и очень тихий. Потом она дотронулась до него, легко провела пальцами по его плечу. Он почувствовал, как она уходит, а обернувшись, убедился, что остался на террасе один. Над его головой новенькая черная черепица поглощала последние лучи солнца.

* * *

Тем вечером Бен больше не видел Мэриан. Сперва он вернулся в столовую, где стыла нетронутая еда, а потом поднялся в их спальню, оказавшуюся пустой, когда он включил свет. Бен не искал жену сознательно. Он поставил вопрос ребром, и Мэриан сделала выбор – окончательный и недвусмысленный. И хотя последствия этого выбора ошеломляли (господи, что же они будут делать после того, как соберут вещи и сбегут обратно в квартиру? Потом-то что?), остаться в доме, чья злая воля разрушает их всех (почему, почему она этого не видит?), – значит ясно подтвердить свое собственное безумие.

Сумасшествие, страхи, трусость, да что угодно, – утром они все равно уедут, он и Дэвид, и, если он встретит ее до отъезда… Да, конечно, он встретит ее: она же в конце концов придет ночевать сюда из верхней гостиной, где, как он знал, она сейчас заперлась, возможно, чтобы побыть в одиночестве и неспешно обдумать, какой она совершила выбор и как это отразится на них всех…

Бен передвинул стул от кровати поближе к распахнутой двери, чтобы через коридор видеть спящего Дэвида в тусклом свете. Он ждал и вскоре почувствовал, как знакомая пульсация в голове ускоряется и перекрывает негромкий бой часов по всему дому. После трех ночи на комнату и на дом опустилась почти осязаемая недвижность. Бен успел задремать и теперь резко пробудился от наступившей тишины. Он посмотрел на Дэвида, сбросившего во сне одеяло, поднялся со стула и тут же упал обратно: пелена более непроницаемая, чем раньше, застлала ему глаза, так что все вокруг не просто оказалось размытым, но стало белым без единой тени. Вдобавок вернулась сильная тошнота. Он сидел не шевелясь, чувствуя, как потеют ладони, лежащие на обивке стула, как нарастает в паху давящая боль, от которой перехватывает горло и хочется всасывать неподвижный воздух.

Все эти ощущения никуда не делись, когда часы пробили четыре. Потом Бен услышал шум дождя, совсем тихий. И еще тише (поначалу) прозвучал тот же скользящий звук, что донимал его на террасе. Снова и снова, все громче и громче – над ним, за окнами. Затем в коридоре, и снизу, и повсюду вокруг него этот шум начал расти и стал сверлящим. Даже зажав уши, он слышал, как со скрипучей пронзительностью соскальзывает с крыши черепица.

Снова пробили часы, – впрочем, их звона было почти не слышно из-за шума, продолжавшего сотрясать дом. Бен выволок себя из кресла и на ощупь добрел до двери. В белесой пустоте появились какие-то смутные очертания, а потом, когда он приблизился и наклонился, силуэт Дэвида на фоне постели проступил немного четче.

– Дэвид! – Бен потряс сына за плечо; тот пошевелился и вывернулся из-под его руки. Бен снова позвал: – Дэвид!

Тут зрение наконец вернулось. Шум делался все громче, а Дэвид между тем крепко спал. Первый тусклый свет начинал рассеивать тьму за окнами.

Бен, опять выйдя в коридор, посмотрел сперва на закрытые двойные двери в дальнем конце, а затем на лестничную площадку, где из стены торчал подъемный механизм. Он направился к лестнице, спустился вниз, в гостиную… звук неотступно следовал за ним, ничуть не стихая.

Бен пересек комнату, призрачно-серую от дождливого рассвета, и, подойдя к запотевшим французским окнам, протер их и попробовал рассмотреть, что творится снаружи. Когда он открыл створку, мелкий, как взвесь, дождик покрыл мягкой прохладной влагой его лицо и руки. На террасе его ждали все те же звуки. Он попятился по плитам до самой балюстрады, задрав голову вверх, на скат крыши.

Куски черепицы продолжали падать медленно, как во сне, бесшумно растворяясь в воздухе и в террасе. И серые доски под ними тоже соскальзывали и каскадом летели вниз, словно дом сбрасывал старую кожу, обнажая безупречную новую белизну, блестевшую от дождя. Куда ни глянь – повсюду рушатся черепица, дранка, карнизы. Бен прошелся по всей террасе, держась спиной к перилам и перебирая по ним руками, не в состоянии оторвать взгляд от жуткого дома-наваждения.

Внезапно балюстрада проломилась, и Бен начал падать спиной вперед – на лесенку из трех ступенек, спускающуюся к лужайке и обширным клумбам, обрамляющим по периметру всю террасу. Он успел схватиться за крайнюю балясину, и это позволило ему не упасть навзничь. Он ударился коленями и правой рукой о мягкую влажную землю, выталкивающую из себя плотное покрывало свежих всходов, заостренных побегов, которые, казалось, на глазах росли в размерах, пока он поднимался на ноги.

Черепица и дранка валились с крыши все быстрее и все громче. Бен, по-прежнему глядя вверх, двинулся вдоль балюстрады и добрался до самого ее изгиба, упирающегося в оранжерею, которая была встроена в западное крыло дома. Там он наконец опустил глаза, подошел к стеклянной стене и всмотрелся. Затем поспешно вернулся в дом, распахнул двери оранжереи и снова уставился на то, что внутри.

А потом он помчался наверх, торопясь поднять Дэвида с постели.

* * *

До Мэриан донеслись какие-то звуки, сильно приглушенные дверями. Она в полудреме сидела в кресле и теперь открыла глаза и прислушалась. Бен говорит где-то в коридоре на повышенных тонах. Мэриан встала, подошла к дверям, отперла их и шагнула в маленький коридорчик перед гостиной. Послышались еще звуки, более отдаленные… Дэвид?

Она открыла двойные двери, ведущие на лесенку из пяти ступеней. Спальня Дэвида была пуста, когда Мэриан дошла до нее; с кровати свисало одеяло. В комнате напротив, в ее и Бена спальне, горел свет. Внизу со стуком закрылась входная дверь. Она бросилась к окну.

Они уже были в конце парадной лестницы. Бен тянул за собой Дэвида в наспех накинутом голубом махровом халатике. Дэвид споткнулся, и тогда Бен взял его на руки и понес по гравийной подъездной дорожке к гаражу.

– Дэвид! – слабым голосом позвала Мэриан через наполовину закрытое окно. Она попробовала поднять раму, но ту заклинило, и Мэриан застучала по деревяшкам кулаками. Рама не поддавалась. Тогда Мэриан наклонилась, чтобы лицо оказалось напротив открытой части окна, и несколько раз крикнула: – Бен!

Затем они оба – муж и сын, – так и не обернувшись, исчезли из поля зрения. Мэриан ощутила, как нечто, умиравшее у нее внутри, внезапно оживает – инстинктивно, без ее участия, несмотря на все сказанные ею слова, несмотря на выбор, который ее вынудили сделать тогда на террасе. Сам этот факт – шокирующий факт происходящего сейчас!..

Она выбежала из комнаты и, достигнув нижних ступенек длинной белой уличной лестницы, увидела лишь, как от гаража трогается машина и тонет в выцветшей серости, окутавшей весь луг.

* * *

Это дождь на лобовом стекле мутит ему зрение и медленное раскачивание дворников… да еще отвлекает испуганный голос Дэвида, сонно возмущающегося рядом… вот почему машину резко заносит на щебенке. Перед ними выросла стена густого зеленого леса, и Дэвид снова выкрикнул:

– Куда мы едем?

– Все будет хорошо, – сказал Бен, но стоило ему отнять одну руку от руля ради успокоительного прикосновения к сыну, как автомобиль мотнуло в сторону и Дэвиду пришлось упереться ладонью в приборную панель, спасаясь от удара.

И снова он спросил о Мэриан. Почему она не с ними, куда они едут без нее?

Бен замедлил ход на подъезде к темно-зеленому туннелю, выглядевшему еще темнее и гуще в мокрой пелене, накрывшей узкую гравийную дорогу.

– Сядь как следует, – сказал Бен Дэвиду, а сам приник вплотную к запотевшему лобовому стеклу.

Он на несколько футов углубился в туннель, давя колесами ветви, пустившие за минувший день свеженькие отростки. Руки Бена крепко сжимали руль; он осторожно прибавил обороты, втискиваясь в плотные заросли, задушившие дорогу и превращавшиеся впереди в сплошную стену. Нога Бена вжала педаль газа в пол, машина рванулась вперед и тут же застряла, так что задние колеса без толку прокручивались на щебенке. Он сдал немного назад и еще быстрее бросил автомобиль в поросль. Ветки скрежетали по бокам и крыше машины. Бен остановил машину; Дэвид увидел, как отец облизывает пересохшие губы и силится рассмотреть, что перед ними и что окружает их слева и справа. Бен потянул ручник, велел Дэвиду: «Жди», толкнул свою дверь, распихивая подступившую вплотную зелень…

Дэвид дрожал; он вжался поглубже в сиденье и поплотнее запахнул на груди халат.

Бен протиснулся вдоль машины, прикрывая лицо руками. Он пробирался вперед, пытаясь разглядеть что-нибудь за непроницаемой зеленой стеной. Внезапно лиана петлей обвилась вокруг его ноги, он споткнулся, рухнул на капот, затем какой-то сучок ударил его по лицу с такой силой, что он развернулся и, прижимаясь к машине, пробрался обратно на водительское сиденье. Он сидел, закрыв лицо руками, потирая пальцами лоб и глаза.

– Я хочу обратно, – сказал Дэвид, глядя на отца, на засыхающую грязь на его брюках и руках и черные полосы на щеках.

Бен отнял руки от лица, включил заднюю передачу и быстро покатился назад по гравию; затем – опять резко вперед, все быстрее, врезаясь в кустарник под треск веток и металлический скрежет. Еще быстрее! Прорваться! Он уже буквально обнимал рулевое колесо. Сук ударил по лобовому стеклу и по поднятому стеклу со стороны Дэвида, отчего тот подпрыгнул на сиденье и закричал. Двигатель взвыл, ветки и листья колотили по машине с все возрастающей яростью. Бен слепо прорывался вперед. Один сук сунулся под дворник и переломил его. Со всех сторон раздавался шум, по окнам молотила поросль. Листья облепили лобовое стекло… и заднее… и все боковые. Если бы только пробиться на дорогу! Надо просто давить на педаль, чтобы вырваться отсюда. Дэвид, слушая бессвязные причитания отца, расплакался. Машина вдруг ускорилась и затем, закрутившись, остановилась, да так резко, что мальчик улетел с сиденья. Бен ударился головой о стекло… и, кажется, всего секунду спустя Мэриан уже открывала водительскую дверцу и пробовала вытащить его из-за руля, повторяя его имя, тряся за плечо, пытаясь привести в чувство и упрашивая:

– Пусти меня.

Потом она повернулась к Дэвиду, подвывающему на заднем сиденье, и принялась утешать его:

– Все хорошо, солнышко, теперь все будет в порядке.

Бен смотрел на Мэриан словно бы издалека, дожидаясь, когда ее лицо снова будет в фокусе. Он позволил ей сдвинуть себя на пассажирское сиденье. Зелень, облеплявшая стекла, отвалилась. Мэриан – с седыми струящимися волосами, в насквозь промокшей бело-золотой одежде – завела двигатель и начала медленно сдавать назад, и листва только негромко шелестела по крыше и бокам. Когда зрение вернулось, дорога впереди каким-то невероятным образом стала опять видна, да и дворник с водительской стороны послушно описывал по стеклу медленную дугу.

Мэриан, глядя в зеркало заднего вида, осторожно откатилась назад футов на двадцать – настолько Бен успел углубиться. Позади них раскинулся луг, а за ним, пока вне поля зрения, был дом. Они почти выбрались из леса, когда Мэриан неожиданно для себя с силой нажала на педаль тормоза и остановила машину. Она смотрела через залитое дождем лобовое стекло на лесной проезд, петляющий среди деревьев и поднимающийся к грунтовке за лесом и двум каменным колоннам на въезде.

Дорога. Она так близко, все так просто – одно движение ноги. Всего лишь нажать на педаль газа…

Несколько секунд Мэриан простояла на холостом ходу, а потом медленно отпустила педаль тормоза: сама мысль исчезла так же внезапно, как и появилась. Автомобиль покатился назад и выехал из туннеля. Мэриан снова, в последний раз, нажала на тормоз, а затем решительно отвернулась от узкого отверстия в зарослях. Она развернула «камаро» и поехала обратно к дому.

Бен, в упор глядя на нее, медленно выговорил:

– Ты принимаешь это… Ты знаешь… и принимаешь… Так ведь?.. Так и есть?..

Лицо Мэриан оставалось бесстрастным; дом, выросший из тумана, раскинулся перед ними, блистая белизной. Он стал ослепительно-белым. Растворял и туман, и стекло перед Беном, и движения дворника, и даже хныканье Дэвида. Бен закрыл глаза, чтобы не видеть его, а когда вновь открыл их, то оказался уже на заднем сиденье, отделка салона вокруг была добротной, богатой, темно-серой, а за рулем восседал знакомый шофер. Бен попытался не видеть его, попытался смотреть поверх – на вздымающуюся белизну, надвигающуюся на него, словно неведомая гибельная сила, словно удар в голову. Белое. Белое ничто. Белое.