Впервые за больше чем неделю она легла спать с ним рядом, на широкой кровати в их комнате, испытывая настолько сильную вину, или сочувствие, или страх, что это перевесило магнетическое притяжение заветной гостиной. Она сама отвела его в спальню, после того как привезла их с Дэвидом обратно к дому, она даже раздела его, а позднее принесла обед и ужин на подносе, как носила их миссис Аллардайс, соблюдая ритуал. И покормила с ложки. Где-то между лесным туннелем и домом с Беном произошло нечто настолько травматичное, что оно, по сути, заглушило его сознание, ввергнув в состояние шока, глубокого, словно кома. Он ничего не видел, насколько Мэриан могла судить, а если и видел, то очень смутно, ничего не слышал или не желал слышать и не хотел разговаривать. Во всяком случае, с ней.

Если это шоковая реакция, то постепенно все пройдет, уговаривала себя Мэриан. Но какая-то ее часть – та, что находила утешение в верхней гостиной, которая, как сказал Бен в машине, принимала все это, в той мере, что была доступна ее пониманию (когда же наконец понимание станет полным?), – интуитивно догадывалась, что за этим стоит нечто более существенное, чем просто шок; и, повинуясь интуиции, Мэриан, перед тем как уйти к нему в спальню, просмотрела все фотографии на столе.

Утром, когда не было еще семи, ее сон прервал звук подъезжающей машины; затем хлопнула автомобильная дверца. Она спала на правом боку, лицом к открытой двери спальни, а значит, и к звукам, донесшимся из-под окон комнаты Дэвида. Усевшись на постели, она прислушалась, а потом обернулась посмотреть на Бена. Увидев его сидящим на стуле рядом с кроватью, Мэриан вскрикнула. Бен не отрываясь смотрел на нее и продолжил смотреть на пустую постель, даже когда жена поднялась, подошла к нему и присела на корточки, ища хоть какой-нибудь признак узнавания в распахнутой пустоте его глаз.

«Они вернулись», – промелькнуло у нее в голове. Любопытно, а если бы в этот момент она не смотрела на Бена, если бы его абсолютная беспомощность не вызвала к жизни то, что осталось от нее прежней, было бы чувство облегчения таким всепоглощающим, таким освобождающим? Они вернулись.

Она прошла в комнату Дэвида – и действительно: под окнами, прямо перед парадной лестницей, был припаркован громадный старый «паккард» Аллардайсов.

– О боже, они вернулись! – произнесла она вслух и поспешила к себе за халатом и тапочками, повторяя известие Бену, а затем оставила мужа и, добежав уже до середины лестницы, увидела Уокера, стоявшего посреди холла с улыбкой на лице.

– Добренько, миссис, – сказал он и приподнял свою бейсболку в пятнах пота.

Мэриан выжидательно смотрела за него и на оставленную им открытой дверь.

– Где они, Уокер? – спросила она. – Остальные.

– Какие такие остальные? – Он водрузил бейсболку на место и теперь топтался истрепанными башмаками по ковру.

– Аллардайсы. Роз и ее брат. – Она преодолела остаток ступенек.

Уокер, задрав голову, осматривал стены и потолок.

– А, так уехамши, само собой, – небрежно бросил он.

– Куда?

– Ну… просто уехамши. Как всегда. – Он улыбнулся и, направившись мимо нее в гостиную, сказал: – Прощенья просим. – (Мэриан последовала за ним.) – Извиняйте за вторжение, – кинул он через плечо, – я думал, обернусь, пока вы все еще не встали. – Он оглядывал комнату, проводил руками по столешницам, абажурам и статуэткам и при этом одобрительно кивал.

– Вы имеете в виду, что они не приехали с вами? – допытывалась Мэриан.

– Да как бы они приехали? – Он пересек всю гостиную и исчез в нише, ведущей к оранжерее. Вынырнув обратно, он выглядел искренне впечатленным. – Славная работа, – сказал Уокер, – чертовски славная работа.

– Уокер, послушайте меня, – проговорила Мэриан, не обращая внимания на его слова, – они должны вернуться. Вы им передадите это от меня? Пожалуйста.

– А на кой? – спросил Уокер. – Тут все ваше, так ведь? С какого-то там числа по… какое-то.

Он прошел обратно в холл и направился дальше, заглядывая попутно в столовую, библиотеку, кухню и комнаты прислуги; Мэриан следовала за ним по пятам.

– Я передумала! – внезапно выпалила она. – Я не… это слишком, мне не справиться.

– А по вам, миссис, так вроде и не скажешь, – возразил Уокер.

– Не важно, что тут скажешь, что нет, но вы все должны вернуться.

– Боюсь, эт не мне решать. И не вам, коли уж на то пошло, миссис.

– Но вы же скажете им, да? – взмолилась Мэриан.

Уокер пожал плечами:

– Скажу, чего там.

Они снова вернулись в холл. Уокер вытащил из кармана круглые золотые часы и сверился с настольными часами в стиле Регентства.

– Точнехонько! – восхитился он и захлопнул крышку. – Так, еще раз звиняйте.

Он обошел Мэриан и, оставив ее одну в холле, поднялся по лестнице.

Она сложила ладони в молитвенном жесте и прижала их к губам, в раздумье склонив голову, и до тех пор мерила шагами холл, пока Уокер, пыхтя, не спустился наконец с небольшой дорожной сумкой «ПанАм»[40], застегивая на ходу ее молнию.

– А вы зачем приехали? – спросила его Мэриан.

Он приподнял сумку:

– Забрать кой-чего. По большей части лекарства ихние.

Уокер направился к выходу; Мэриан окликнула его:

– Уокер, они далеко – Роз и брат?

– Да не то чтоб.

– Если бы что-то случилось, они ведь могли бы сразу вернуться?

– Да тут у вас вроде все путем, как я погляжу.

Мэриан нагнала его возле выхода:

– Уокер… Тетя Элизабет умерла.

– Эта ваша бабулька?

Мэриан кивнула.

– Сочувствую, – сказал Уокер, потом помолчал и добавил: – А прочие как?

– Я не знаю! – беспомощно проговорила Мэриан более громким и срывающимся голосом; Уокер кинул предостерегающий взгляд на лестницу. – Бен…

– Ваш муж.

Мэриан снова кивнула.

– Не знаю, что с ним случилось, и так неожиданно. Его разум… он…

– Отдыхает, – умиротворяюще сказал Уокер.

– Нет!

– Просто отдыхает, вот и все. Нам всем порой необходим отдых, миссис, и телу, и разуму. – Его тон поразительно смягчился.

– Я не знаю, что делать! – взмолилась Мэриан.

– Да то же, что и до сих пор делали, миссис, – ответил Уокер и собрался уходить.

– Уокер! – Возглас заполнил весь холл – отчасти приказ, отчасти мольба. Мэриан стояла и ждала, когда Уокер сделает несколько шагов обратно. – Я больше не хочу этого. – И она энергично качнула головой, подчеркивая свои слова. – Вот этого.

– Не хотите… чего? – спросил Уокер.

Мэриан сделала глубокий вдох и впервые облекла в слова подозрение, переросшее в уверенность:

– Я не стану приносить все в жертву. Я не допущу, чтобы они пострадали. Я не могу, Уокер. Даже ради чего угодно.

– Нет, миссис, – сказал он, – ради чего угодно не надо. А как насчет всего? – Он подождал, пока Мэриан воспримет вопрос, и добавил: – Ради нее?

Она колебалась, и он почти слышал голоса, спорящие внутри ее.

– Даже ради нее, – тихо отозвалась Мэриан.

– Ради золота и серебра? – напомнил он, и голос был его, Уокера, но одновременно словно бы говорили еще Роз и брат, и к ним присоединился тот голос, который так часто звучал у нее в голове. – Ради ее дома и всего, что у нее здесь есть? Все ее – ваше, миссис, ежели вы захотите. Пора бы и догадаться… – Он подошел к ней вплотную. – Так велика ли жертва – ради всего вот этого? – Он обвел глазами люстру, потолок, лестницу, и взгляд Мэриан следовал за его взглядом. – Поразмыслите об этом, поразмыслите о тех других, которые сумели выжечь из себя все, кроме нее. Нашей матушки. – Он ненадолго умолк. – Все, что вы здесь видите, – это она. Примите это, миссис, тогда примете и ее. – (Мэриан хранила молчание.) – Вдобавок, – добавил Уокер, сочувственно покачивая головой, – боюсь, сейчас у вас и выбора-то особого нет.

– Но я не понимаю! – беспомощно призналась Мэриан.

– Много чего есть на свете непонятного, – сказал Уокер, слегка прикоснувшись к ее руке. – Терпение, миссис.

Его прикосновение сменилось легоньким ободряющим похлопыванием.

– Скажите им, чтобы они вернулись, – повторила Мэриан.

– Да что ж я могу, коли уж все началось?

– Но ведь это можно остановить, верно?

– Вы хотите все остановить, миссис? В глубине-то души, в самой что ни на есть наиглубокой, вы правда хотите, чтобы все остановилось? Хотите отказаться от всего этого?

– Да, – почти неслышно подтвердила она.

– Это притом, что вы сами все и начали? – продолжил Уокер. – Вы сами, миссис. Это вы до блеска натирали дерево и серебро. Носили ей еду по три раза на дню. Это вы заставили ее комнату цветами. Это от вас она зависит… целиком. – Его лицо было совсем рядом. – И когда вы ее повидаете, миссис, – оно все окупится. Вы ж нутром-то это чуете, правда?

– Я так и не видела ее! – вскричала Мэриан.

Снова коснувшись ее локтя, он заставил ее замолчать.

– Увидите. Увидите.

– Вы за этим сюда явились? Чтобы сказать мне это?

Ладонь Уокера сжала ее руку.

– Примите это, миссис. Целиком и полностью. Верните ее нам. Нашу матушку.

Мэриан беззвучно, точно молитву, несколько раз повторила его слова: «Нашу матушку». Подняв глаза, она обнаружила, что Уокер ушел. Мэриан наблюдала, как он пересекает крыльцо и исчезает на парадной лестнице.

– Уокер! – Мэриан побежала за ним и остановилась сразу за дверью; Уокер обернулся к ней. – Пожалуйста!.. – попросила она в последний раз.

Уокер стоял на нижней ступеньке. Подняв ногу, он нажал ею на ступеньку повыше. Доски заскрипели.

– Тут одна маленько шатается, – сказал он. – Почините, ага?

Он сел в автомобиль, неуклюже развернул его и поехал прочь, не оглядываясь на Мэриан. Она провожала «паккард» взглядом, пока он совершенно не скрылся из виду.

Затем она отправилась на второй этаж, миновала Бена и Дэвида, даже не заглянув в их комнаты, и долго сидела в золотом парчовом кресле. Сидела до тех пор, пока не набралась мужества и решимости подойти к дверям и прижать ладони к резной поверхности.

– Помогите мне, – прошептала она, – принять это. Дайте мне сил. И какая бы слабость… какие бы привязанности ни держали запертой эту дверь между нами… – Она подождала, едва дыша, а потом слова вырвались сами в страстном порыве: – Выжгите их! Выжгите все это из меня! Выжгите все это! – Она молотила кулаками по двери. – Выжгите, выжгите, выжгите…

* * *

Всякий раз, оказываясь в верхней гостиной (а она то и дело там оказывалась), Мэриан медленно обводила глазами множество лиц на столе, пока не запомнила форму и положение каждого портрета в серебряной рамке. Благодарение небу, на столе ничего не менялось – ни в день визита Уокера, ни на следующий день, ни через два дня. А случись перемена, появись там вдруг новые одна-две рамки, что бы она сделала? Схватила бы в охапку Бена и Дэвида, как попытался тогда схватить сына сам Бен, и тайно похитила их у дома? Или приняла бы все, как сказал Уокер? Подчинилась бы непостижимой воле дома и приняла, с решимостью, которой самостоятельно ей никак не набраться?

Несмотря на все заверения Уокера, несмотря на всю пылкость ее мольбы у резной двери, пока ничего из нее не выжглось: чувства, привязывающие ее к семье, оставались такими же сильными, как и ее желание стать частью тайны дома. Эти чувства несколько раз приводили ее по ночам в комнату Дэвида, где она часами сидела и смотрела на спящего сына, словно защищая его. Эти же чувства заставляли ее с надеждой цепляться за любые проблески сознания, которые, как ей казалось, она улавливала на ничего не выражавшем лице Бена, высматривать малейшее движение, пусть иллюзорное, которое могло бы означать, что постепенно уходит шок, парализовавший его, заперший его внутри его самого и сделавший недосягаемым.

А пока она наблюдала, пока ежечасно менялись местами приоритеты и окончательный выбор казался все таким же немыслимым, дом продолжал расцветать: сверкали черепица, кровельные доски и каменные плиты на террасе, сами собой затянулись трещины на балюстраде, посвежели краски ковров, занавесей и тканей, дерево и камень засияли обновленной роскошью. И никаких происшествий, ничего, что могло бы встревожить ее.

Разве что Бен, если уж вообще о нем думать. И реакция Дэвида на Бена – на это молчаливое, уставившееся в пустоту существо в спальне напротив его комнаты или на террасе, а однажды даже и под зонтиком возле бассейна, где Мэриан усадила мужа и пристально наблюдала, не произойдет ли хоть какая-то перемена в его лице. Перемены не произошло даже там.

Это испытание, убедила себя Мэриан, вроде библейского искушения в пустыне: пожелала бы она в итоге отказаться от всего – ради дома, ради миссис Аллардайс, ради той силы или той непонятной закономерности, что стоит за ними и что она ощущает в самой глубине своего естества? Непрерывное одобрение со стороны дома свидетельствовало, что да, пожелала бы. Но слава богу, вовсе не обязательно доводить это испытание до финальной стадии.

Дни шли за днями, и она все реже проверяла фотографии и постепенно перестала приходить ночью в комнату Дэвида и спать рядом с Беном в их спальне. Ночи она снова проводила в кресле с подлокотниками в верхней гостиной, да и порядочную часть дней – тоже.

За эту неделю ее волосы полностью поседели.

* * *

Мэриан опять перевела Бена через лужайку и усадила под выцветшим пляжным зонтиком рядом с бассейном. Какое-то время она всматривалась в мужа, а потом, когда так ничего и не произошло, понаблюдала за Дэвидом – как он плещется на мелкоте, совершенно выкинув из головы историю двухнедельной давности. Тень от зонтика постепенно сдвинулась с лица Бена, и Мэриан отошла от края бассейна, чтобы укрыть мужа от яростного полуденного солнца. Губы у него пересохли, на лбу и над верхней губой выступили капельки пота, и она вытерла их влажным полотенцем. Затем, велев Дэвиду вылезать из воды и оставаться в теньке, пока она не вернется с обедом, Мэриан отправилась в дом.

Дэвид вытерся и устроился на бетонном полу у ног Бена, в тени от зонтика. Он смотрел на отца, ничего не говоря и даже не пытаясь больше достучаться до него. Разве что время от времени тайком прикасался к нему – к ступне или к руке, безжизненно лежащей на коленях. Это тоже не работало, и, значит, теперь его папа всегда будет вот так пялиться сквозь него, Дэвида, словно его и вовсе не существует, как бы близко он ни был. Даже если, как он сделал сейчас, встать перед отцом, опереться руками на подлокотники шезлонга и неотрывно смотреть прямо ему в глаза.

Дэвид пытался придумать, что бы такое сказать, но рядом с бассейном ему пришло в голову только одно: что бы там отец ни думал раньше насчет него, он, Дэвид, действительно умеет плавать, без круга и вообще без всего. И если он, папа, хочет, то Дэвид готов доказать это, и то-то выйдет славный сюрприз, который наверняка поможет излечить папу от болезни.

Все это Дэвид провозгласил вслух для Бена, но никакой реакции не последовало, несмотря на повторяющийся вопрос:

– Ты хочешь посмотреть? Так хочешь или нет? – В интонации Дэвида, помимо разочарования, появились нотки злости. Он потряс Бена за плечо. – Давай же! Хочешь?

Ну и ладно, хочет или нет, а Дэвид покажет ему, сделает это на глазах у отца, пока тот пялится на бассейн.

* * *

Мэриан отнесет поднос с обедом для миссис Аллардайс попозже – сперва надо вернуть тех двоих обратно в дом. Она поставила две кружки с холодным консоме и кувшин с грейпфрутовым соком на другой поднос, красный пластиковый, и понесла его к кухонной двери. Покрутила ручку, но одной рукой дверь открыть не получилось. Подняв колено, чтобы поддержать поднос, она снова повернула ручку, уже настойчивее, и потянула дверь на себя. Та не подалась.

– Черт возьми, – буркнула Мэриан, водрузила поднос на кухонный стол и попробовала еще раз.

Дверь была заперта. Пальцы нащупали внутренний замок, она попробовала повернуть его вправо, потом влево, аж рука от усилий побелела, – но дверь по-прежнему не отпиралась! Не могла же она закрыться сама…

С нарастающей внутри паникой она бросилась к окну и отчаянно вытянулась, чтобы разглядеть за подъемом газона бассейн, скрытый от глаз. А потом, так ничего и не увидев, она все поняла. Ладони взмыли к лицу, и она забормотала почти беззвучно:

– Нет! Господи! Нет!

Мэриан бросилась к входной двери, но та тоже оказалась запертой, и тогда она закричала, и этот ее крик заполнил весь дом:

– НЕТ!

* * *

Дэвид доплыл до середины бассейна и там, запыхавшись, остановился и принялся неуклюже шлепать руками по воде. Повернувшись лицом к Бену, смотревшему, казалось, прямо на него, мальчик попробовал выкрикнуть:

– Ну что я тебе говорил…

Но тут же нахлебался воды.

Он давился и старался задрать подбородок, однако вода плескала ему в лицо, поднимаясь все выше и выше, словно чья-то невидимая рука баламутила поверхность и гнала волны прямо на него, все быстрее и яростнее. Дэвид вдохнул, поперхнулся и закашлялся от жжения в легких; он все хаотичнее и отчаяннее размахивал руками и звал на помощь Бена, превратившегося в далекое размытое пятно. Вода захлестывала его с головой, перекатывающиеся волны тянули все ниже и ниже.

Руки Бена, лежащие на коленях, начали трястись от усилий, которые требовались, чтобы побороть придавившую их тяжесть. Взгляд был прикован к середине бассейна, к чему-то вроде сгустившейся тени на фоне полной белизны, заполнявшей его сознание… а потом внутрь проник какой-то далекий глухой крик. Немощные руки поднялись до подлокотников шезлонга под зонтиком, сиявшего теперь самыми яркими красками, и, пока Бен пытался подтолкнуть себя кверху, его рот открылся, испустив чудовищный беззвучный стон. Шезлонг зашатался под его весом. Бен встал и на целый дюйм сдвинулся за пределы зонтичной тени, потом еще на один… а потом упал лицом вперед.

Стон, исказившись, оборвался; две тонкие струйки крови текли из глаз Бена, и их сразу же поглощал безупречно гладкий раскаленный бетон, к которому прижималось его лицо.

* * *

Они все были заперты, все до единой. Мэриан вбежала в гостиную, почти ничего не видя от ужаса и отбрасывая все, что бы ни попадалось ей на пути, не важно, ценное или нет. Наконец она добралась до выхода на террасу. Он был заперт, как и все другие двери в гостиной. Она обернулась, ища глазами что-нибудь, чем можно разбить стекло, и тогда заметила, что обои на стенах зримо свежеют, словно кто-то вливает в них краску, лепнина, розетки и карнизы сами собой вырезываются на потолке и все в комнате становится умопомрачительно роскошным.

Мэриан сразу догадалась, что произошло у воды. Она билась в стеклянную дверь на террасу, пока та не разлетелась на осколки. Тогда она побежала к бассейну и своими глазами увидела, что именно стояло за нескончаемым одобрением дома.

* * *

Лестница была почти непреодолима. Мэриан несколько раз останавливалась и бессильно клала голову на руку, покоившуюся на перилах, а потом снова заставляла себя идти. Добравшись до коридора на втором этаже, она заколебалась, словно вдруг позабыв, куда шла. Затем взгляд ее остановился на двойных дверях в конце коридора и надолго задержался на них. Мэриан двинулась было к ним, но вновь остановилась – у ее с Беном комнаты. И снова колебания. Она вошла внутрь, шагнула в ванную, сняла мокрую одежду и насухо вытерла волосы. Ни о чем не думая; слишком опустошенная, чтобы вообще о чем-нибудь думать, она делала все чисто автоматически.

Остановив выбор на длинном золотисто-голубом платье, Мэриан надела его и расчесала свои седые волосы. Затем вышла в коридор и, не глядя по сторонам, направилась в верхнюю гостиную.

Разумеется, портреты уже появились, на самом краю стола. Бен и Дэвид, оба с одинаково пустыми и безжизненными взглядами, устремленными на что-то, что навсегда останется где-то вне досягаемости Мэриан. Бен. И Дэвид. Она дотронулась до фотографий. И если бы в ней сохранились хоть какие-то слезы, хоть какие-то эмоции, она спросила бы: «Почему я не с ними? Почему меня спасли?»

Спасли…

Мэриан уселась в нарядное кресло; ее руки на подлокотниках то сжимались, то разжимались. Она слышала знакомый гул, она пристально смотрела на дверь – молча, ощущая, как внутри ее медленно нарастает нечто более сильное, чем все, что она когда-либо чувствовала в жизни. Сильнее гнева, ненависти, предательства и потери… полной необратимой потери.

Больше ничего нет, мысленно сказала она сама себе; а потом сказала снова, вслух, по-прежнему не отрывая глаз от двери:

– Больше ничего нет. Ничего. Теперь все в порядке, все так, как должно быть.

Подождав немного, она встала и направилась к двери.

– Ничего нет, совсем ничего не осталось.

Мэриан остановилась, ее взгляд следовал за изгибами резного лабиринта. Она подняла руку и прикоснулась к нему, ладонь сжалась в кулак, который ударил по двери, всего один раз.

– Вот так все и заканчивается? – спросила она. – Все это так и остается между нами? После того, как я все вам отдала?

Кулак разжался, и пальцы, как будто даже не по ее воле, медленно заскользили по резной поверхности, лаская ее.

– Миссис Аллардайс? – позвала она негромко. – Миссис Аллардайс? – Она прижалась лицом к двери. – Иногда вы так близки ко мне… и я видела вас так ясно во всем, что есть в вашем доме… Зачем этой двери по-прежнему разделять нас?.. Ведь я отдала вам все. – Она терпеливо собралась с силами, которые наполнили ее голос и ее руку, и принялась молотить по двери. – Мне больше нечего отдавать! – кричала она. – Нечего. Нечего. Нечего. Нечего. Нечего…

И тогда она услышала щелчок, а дверь под ее ладонью начала двигаться, еле заметно. Внезапность этого щелчка посреди ее криков ошеломила Мэриан. Она застыла на месте, а потом улыбнулась; чувство изумления и триумфа мало-помалу меняло ее лицо. Рука опустилась на ручку и потянула дверь на себя. Гул нарастал, становился тем глубже и мощнее, чем шире становилась щель, чем настойчивее нажимала дверь на Мэриан даже после того, как она отняла руку.

Дверь под верхним резным слоем оказалась на удивление массивной, невероятно толстой, словно защищавшей вход в некое гигантское хранилище. Улыбка застыла на лице Мэриан, когда она увидела, что эта махина продолжала открываться сама по себе; гул все усиливался, сотрясая и ее саму, и всю комнату своей мощью, и исходящий оттуда тонкий луч света все набирал силу. Мэриан налегла на дверь, пытаясь остановить неотвратимое движение, отрезать всепоглощающую силу гудения и чудовищно яркий свет, выбеливающий все вокруг. Но дверь открывалась все шире, и Мэриан чувствовала, что кричит, кричит на безбрежность и громадность силы, выпущенной на нее. А после она не чувствовала ничего и ничего не слышала, а лишь видела в самом сердце белизны какую-то точку, тень, которая, знала Мэриан, и была источником света, устремившегося на нее. Ближе. Ближе. Черты беспорядочно мелькают, затем соединяются, проступая из тени. Безобразно старая, подавшаяся вперед в великолепном кресле… глаза, обращенные на Мэриан, сверкают огнем. Они приближаются, вгрызаясь глубже, выжигая из нее все – горе, любовь, воспоминания. Мэриан воздела руку, желая прикоснуться к фигуре, и это был жест полного принятия. Тогда сверкающие перед ней глаза померкли, фигура растворилась, оставив пустое кресло. Кресло для Мэриан. Которая закрыла глаза и начала медленно двигаться вперед, слушая голоса, заполнившие необозримую тишину.

– Наша матушка…

– Наше сокровище…

– Возвращена нам…

– Во всей своей нежности…

Мэриан встала перед креслом.

– Своей славе…

– Своей красоте…

– Своей юности…

Она повернулась.

– Навсегда с нами…

– Навсегда…

– Навсегда…

И села.

– Навсегда…

Она сжала подлокотники кресла и ощутила мощь гула не снаружи, но внутри себя, ощутила, что эта мощь исходит из нее самой и разливается по всему дому и угодьям, вплоть до малейшего хрустального предмета, до самого робкого из молоденьких побегов. А где-то вдалеке раздался грохот большой двери, захлопнувшейся и запечатавшей то ли сейф, то ли склеп.

* * *

Они материализовались почти немедленно, повинуясь безошибочному сигналу интуиции, – Аллардайсы и Уокер. Они в безмолвном благоговении следовали из комнаты в комнату по дому своей матери, который никогда еще не выглядел таким роскошным, сияющим и безупречным.

– Во всяком случае, с прошлого раза, – сказал брат, сидя в кресле-каталке.

Они обошли и объехали территорию – столько, сколько смогли за один день. Деревья и кусты разрослись в полную силу, трава приобрела насыщенный зеленый оттенок, дом, белый и безукоризненный, блистал на холме.

– Ах… – сказала Роз.

Уокеру приказали убрать все, что могло омрачить этот пасторальный вид.

Дом сфотографировали с того широкого луга, чтобы зафиксировать момент совершенства, и через некоторое время фотографию принесли в нишу, соединяющую гостиную и оранжерею. Уокер подошел к стене, завешанной такими же фотографиями, и обернулся через плечо к Роз и брату.

– Тут уже места нету, – сказал он.

– Ну так найди какое-нибудь, – ответила Роз, всучив ему молоток и гвоздик для рамки. – За что мы тебе платим?

Уокер привстал на цыпочки и поднял фотографию повыше, начав новый ряд поверх всех остальных рамок.

– Может, так? – спросил он.

– Годится, – сказал брат.

Уокер пристраивал фотографию на видном месте, Роз одобрительно наблюдала за ним, а брат выбрался из своего кресла, чтобы отметить этот прекрасный момент.