Песня матери была создана для танца.

Она намурлыкивала ее всякий раз, когда влажное розовое солнце проникало в мое окно с утра, и вновь на вечерней заре, когда оно садилось, заливая все оранжевой дымкой, игравшей на ее щеках. То были драгоценные мгновения смеха, сотканные из поцокивания языком и уютного гудения.

Мама всегда улыбалась, стоило печальной мелодии вспорхнуть с ее губ и пронестись по воздуху летним ветерком.

Она была счастлива, когда пела ее.

И свободна.

Тристан и Силлиан считали, что все просто: надо приложить лепестки к шарам и произнести нужные слова. Именно так велел сделать Сайлас.

Вот только это были не просто слова. Между ними возникала гармония, гораздо более сложнодостижимая, чем могло показаться на первый взгляд. Я думаю, это был один из тех языков, что никогда не использовались в мире людей.

Симфония звуков, подражавшая голосам целого мира со всеми его чудесами. И каждая нотка этой мелодии в хаотичной красоте танцевала в моей памяти.

Я бросила лепестки в воздух, и десятки ирисов вспорхнули с моих рук.

На миг они воспарили бабочками, трепеща и разлетаясь по каменной темнице. Часть приземлилась на шары, другие опустились на пол рядом. Но стоило мне начать петь, как все они затрепетали.

Я позволила маминой музыке вырваться наружу, заполняя пещеру.

Боги замерли, наблюдая, как лепестки вихрем поднимаются с земли.

Тристан с Силлианом также запустили свои, и они как магниты притянулись к шарам, быстро прильнув к стеклу.

Сначала по гладкой поверхности пробежали трещины. А потом они начали лопаться.

Со стен полетели осколки стекла. Они были столь малы, что рассыпались в пыль у наших ног. Через пару мгновений за ними последовали души. Вокруг творилось какое-то безумие. Потоки бело-голубого света ударялись о стены, гремучая смесь гнева с их общей радостью физически ощущалась в воздухе, когда они проносились рядом.

Посреди этого хаоса наши с Сайласом глаза встретились.

Теплое сияние, исходившее от него, было как маяк. Щеки Сайласа раскраснелись, а костюм покрылся кровью и грязью – он впервые предстал передо мной в таком виде.

Он выглядел как знакомый мне Сайлас, но одновременно был кем-то другим. Кем-то новым.

– Глупое дитя! – закричала Богиня Дня. – Ты понятия не имеешь, кого выпустила.

Я улыбнулась.

Вокруг нас больше не осталось шаров.

Рядом стояли воины. Монстры. Полные ярости.

Чудовища, мертвые и живые, скалили зубы. Души то проявлялись, то исчезали в пространстве. Те, кого Боги поймали еще живыми, сжимали кулаки после столь долгих лет бесформенного существования.

– Вы не сможете победить, – сообщил Сайлас, обращаясь к своим матерям. – Мы превосходим вас числом.

– Но мы Боги, – ответила Имера.

Сайлас указал на своих братьев и сестер:

– Как и мы.

– Но ненадолго.

Из рук Имеры заструился свет. Поначалу ее ладони источали приятное сияние, но стоило рукам дернуться вперед, как оно превратилось в обжигающий белый поток.

Он был ярче, чем любое солнце или звезда.

Освобожденные монстры вооружились.

Имера расхохоталась.

Из рук ее посыпались лучи. Они разлетались, ослепляя воинов. Сайлас и Речные Боги дернулись, заслоняя глаза. Те же, кто не успел укрыться от света, были поглощены им.

Их глаза краснели и взрывались прямо в черепах.

Мой взгляд помутился, но, поскольку мы с Тристаном и Силлианом стояли позади Имеры, нам повезло оказаться в стороне от основной зоны поражения.

Одним ударом она истребила треть освобожденных воинов.

«Сайлас!» – мысленно прокричала я.

Мне нужно было попасть к нему, пока Богиня Дня не собрала силы для второго удара.

Я стала пробираться к нему, но Исорропия неожиданно преградила мне путь, грозно зарычав.

– Наконец мы сразимся один на один, – прохрипела она.

Я нахмурилась, до меня не сразу дошел истинный смысл ее слов. Имера намеренно сдерживала Сайласа и остальных достаточно долго, чтобы Богиня успела самостоятельно прикончить меня.

– Пошла прочь от нее! – завопил Тристан.

Он бросился поперек пути Исорропии, но она ожидаемо оказалась на порядок быстрее, чем он. Богиня лишь щелкнула пальцами, словно отгоняя муху, и Тристан с Силлианом упали на колени.

Они схватились за шеи, лишившись возможности дышать.

– Что ты делаешь? – закричала я. – Остановись!

Исорропия отмахнулась:

– Мне нет дела до расходного материала.

– А до чего тебе вообще есть дело? Точно не до твоих детей и всего мира.

Богиня Баланса промолчала.

Она глядела то на мертвого Скотади, то на еще живую Имеру, изо всех сил противостоявшую воинам.

На Тьму и День, с которыми она соседствовала тясячелетиями.

Исорропия только вздохнула.

А потом рванулась вперед.

Я приготовилась упасть на пол под натиском Богини, но вместо этого она прыгнула через меня.

Внутрь меня.

Мелькнула вспышка ослепительного красного цвета, и я подумала, что мои глаза залило кровью.

Я закричала и отпрянула.

Когда я открыла глаза, я очутилась в совсем другом месте. Стены темницы растворились, а Сайлас и его брат с сестрами исчезли.

Вокруг была зияющая пустота, и я кружила в самом центре.

– Что это? – оторопела я.

Хохот Исорропии эхом разлетелся в пространстве, отражаясь от чернеющих стен жуткого пространства.

– Возможно, ты умираешь.

– Это обман, – закричала я. – Иллюзия!

Исорропия, выплывая из ниоткуда, приближалась.

– Да ты ведь у нас знаток иллюзий, – хихикнула она. – Проверим, какая из них твоя любимая.

Пустота сместилась, и из темноты возник Сайлас.

– Сайлас! – позвала я, бросившись к нему.

Сердце наполнилось облегчением, когда я обхватила его руками.

– Исорропия заперла нас в какой-то иллюзии, и…

Я осеклась, заметив в его глазах мерцание, которого никогда раньше там не было. Тот глубокий серый оттенок, отпечаток зимних ночей, был темнее обычного.

Я отстранилась, отступая.

Это не Сайлас. А Эйон. И различия очевидны.

– Я знаю, что сделала моя мать, – сказал молодой Бог.

Его голос был холодным и отстраненным.

Он грубым движением ослабил галстук.

– Знаю, потому что это я попросил ее. Я ведь верен своей семье, она для меня превыше всего.

Я прищурилась.

– Ты не он, – возразила я, пятясь.

Он выгнул бровь. Слишком резко, слишком жестоко.

– Да ну?

Я стиснула зубы, наблюдая, как заколдованный Эйон подступает ко мне.

– Я доверяю Сайласу, – сказала я.

После всего, что случилось, я чувствовала сердцем, что он не навредит мне, а я – ему. Две родственные души – кем бы мы ни были до нашего приключения, мы сильно изменились.

Теперь он стал моим, а я – его, и ничто на свете не могло поколебать мою уверенность.

– Тебе меня не напугать, – возразила я Богу. – В отличие от тебя, мне известно, где настоящее сердце Сайласа. Имера способна лишь удерживать его какое-то время. Но он обязательно придет за мной, и тогда…

– С Эйоном будет покончено, – заговорил он голосом Исорропии, будто имя ее сына было проклятием. – Как и в прошлый раз. Он все равно не отыщет меня здесь. Я внутри тебя, маленький Нефас. И очень глубоко. Единственный способ убить меня – это прикончить и тебя.

– Тогда прекрати прятаться за маской сына, и покончим с этим!

Заколдованный Эйон завыл, с его губ сорвалось что-то вроде крика банши.

– Так заберемся же еще глубже, – сказала она. – На самое дно.

Эйон исчез в облаке дыма, и на смену ему пришли крики.

Всхлипывания моей матери в день ее гибели. Тогда она молила меня бежать, но на этот раз просила спасти ее.

«Прошу, Атия, – молила она. – Не убегай, не оставляй нас умирать!»

«Атия! – вопил отец. – Во имя Богов, спаси нас!»

Я обмерла, когда их тела возникли передо мной, окровавленные и изуродованные.

«Пожалуйста, – кричал призрак матери. – Не уходи!»

Из ее рта выползли крошечные насекомые. Я вскрикнула, когда они проползли по ее губе и шлепнулись мне на ногу.

Я попыталась отскочить, но проворные твари устремились вверх по рукам, а затем в складки шеи, целясь прямо мне в уши.

– К-как ты это делаешь? – заикаясь, процедила я.

– Я Баланс, – голос Исорропии эхом разошелся вокруг меня, спокойный, как никогда. – Я присутствую во всем, даже в таких ничтожных созданиях, как ты.

Ничтожная.

Это слово прожгло меня своей несправедливостью.

Я не ничтожная.

Будь я такой, Богиня бы не пыталась меня убить.

– Довольно! – прокричала я. – Я и так знаю, что мои родители мертвы!

Я с болью произнесла эти слова, но стоило мне преодолеть себя, как голос затих.

Тела матери и отца исчезли в мерцании.

– А ты знаешь, чья это вина?

Голос принадлежал отцу.

Он показался из темноты, и рядом с ним шла моя мать.

– Атия, – сказал он.

При виде их обоих у меня перехватило дыхание. Родители были так близко, что я могла вытянуть руку и дотронуться до них.

– Отец, – я едва не задыхалась от волнения. Я жаждала произнести это вслух со своих четырнадцати лет. – Мама.

– Мы здесь, – сказал он.

И дал мне пощечину.

Я с силой ударилась об пол. От боли зрение частично затуманилось, а перед глазами заплясали черные точки.

– Думала, мы не вернемся, чтобы добиться справедливости за то, что ты сделала? – спросил он. – Ты оставила нас умирать, Атия. После того как из-за тебя нас поймали, ты сбежала.

Я с трудом хватала ртом воздух, мои губы дрожали от нечестного обвинения.

«Тебя не в чем винить», – сказала я самой себе.

Но тихий голосок в моем сознании, слишко твердый и зазубренный, чтобы быть моим, прошептал: «Ты уверена?»

– Вина – странная штука, – сказала моя мать, глядя на меня сверху вниз. Я сжимала кулаки, продолжая сидеть на земле.

Ее голос был точно таким, каким я его помнила.

Идеальной копией ее убаюкивающей интонации.

Мне до боли хотелось в последний раз услышать ее пение.

– Вина приходит лишь к тем, кто ее заслуживает, – закончил отец, а мама медленно отступила назад, практически растворившись в тени.

– Ты заслуживаешь винить себя за то, что сделала с нами, Атия. Как мы вообще могли любить столь эгоистичное дитя, как ты?

Я сжала губы.

Их слова не подействовали на меня так, как им хотелось.

Может, я и боюсь воспоминаний о ночи, когда умерли родители, но и правду от лжи отличить смогу.

Я вижу различие между испуганным ребенком и коварным Богом.

Страх не реален, если не давать ему власти над собой.

Я бросилась на эту иллюзию, обхватила отца за талию и толкнула на пол. Наши руки и ноги переплелись, и мы вдвоем с грохотом рухнули вниз.

Мой ненастоящий отец опрокинул меня и зарычал; кровавая дорожка прокатилась по его губам, просочившись через зубы.

Сердце стремительно застучало.

«Это не он, – напомнила я самой себе. – Он никогда не был таким».

Мой отец не мог быть столь резок и жесток в борьбе. Он дрался бы легко и изящно, плавно скользя в каждом движении. Он в первую очередь вызвал бы кошмары, а не пошел врукопашную.

Этот заколдованный образ – гнусная ложь.

Как и призрак матери, чьи губы сложились в ехидную улыбку. Чужую улыбку, даже отдаленно не похожую на ту, что я помню.

Я наблюдала за тем, как ее силуэт растворялся в пустоте.

– Ах ты, мелкая гадина, – выплюнул ругательства мой ненастоящий отец.

Он нанес ответный удар. Мое тело всего на секунду коснулось пола, прежде чем меня снова вздернули вверх.

Отец схватил меня за волосы и потянул, словно вытаскивал сорную траву с луга:

– Твои крики насытят меня до того самого дня, когда мир смертных рассыпется в труху.

Я вздрогнула под его взглядом.

Исорропия.

Образ моего отца не просто иллюзия. Это маска.

Во мне закипал гнев. Богиня решила использовать память о родителях, чтобы ослабить меня. Но они всегда только придавали мне сил.

– Родители любили меня, – всхлипнула я. Слезы застилали глаза. – Так сильно, что готовы были на все, чтобы я была в безопасности, даже если это означало всю жизнь прятаться. Они не мой страх. Они – моя сила.

– Я буду смотреть, как твоя душа покидает тело, прямо как в тот раз, когда я наблюдала за душами твоей семьи, – пообещала Богиня.

Я в напряжении сглотнула.

И стиснула зубы:

– Да будь ты проклята.

Я плюнула кровью ей в глаза, и мой отец – точнее, Богиня, нацепившая его лицо, – дернулся назад, сшибая меня на землю.

Секунда, и я выхватила кинжал Сайласа, всаживая его прямо ей в стопу.

Исорропия лишь рассмеялась, возвращая свое настоящее лицо.

– Это не было похоже на смертельный удар, – поддразнила она.

– А он и не должен быть таким.

Мне нужна была только кровь, чтобы высосать силу монстров. Кровь коварной вампирши Сапфир и банши Вэйл. Все, что оставалось на этом кинжале, я подносила к губам, возвращая свою магию.

Я вырвала кинжал из ноги Исорропии и прежде, чем она спохватилась, попробовала кровь на вкус.

Исорропия побледнела, осознав, что я сделала.

– Ай ты, маленькая…!

Но слишком поздно.

Я поднялась на ноги, ощущая, как оставшиеся силы возвращаются ко мне. Мои вены зажглись, магия растекалась по телу. Казалось, я могла взорваться от всей этой мощи.

Бессмертие ушло, но остальное… Остальное, утраченное однажды, снова было со мной.

Последняя из Нефасов обрела свою целостность.

Вся сила моей семьи циркулировала внутри меня.

Я пробудилась вновь.

– Ты хотела страха? – с вызовом обратилась я к Богине. – Я покажу тебе страх.

Это не составило труда. Все, чего страшилась Исорропия, лежало на поверхности ее сознания, еле-еле замаскированное в тумане гнева и ненависти.

Она боялась, что ее свергнут.

Она боялась, что ее захватят.

Она боялась, что ее забудут.

Я горячим клеймом выжигала эти образы у нее в сознании, давая им разрастаться и множиться повсюду. Страх угаснуть, умереть после стольких лет бессмертной жизни и наконец ужас оттого, что никто не потрудится вспомнить о ней.

– Прекрати! – закричала Богиня.

Но я не послушалась.

Мои глаза побелели, а кожа вновь стала голубой, пока страхи захлестывали жертву.

Я не чувствовала ненависть и отчаяние, как с тем человеком, пытавшимся навредить Тристану. В этот раз все было иначе. Я делала то, что необходимо, чтобы спасти моих друзей и весь мир.

Ради того, чтобы никто больше не страдал, как моя семья.

Страх Богини не насыщал меня, как грандиозный пир. Я позволяла ее кошмарам улетучиться, едва они сбывались.

Я пообещала забыть Исорропию в тот самый момент, когда ее не станет.

Ее волосы побелели, и она протянула ко мне трясущуюся руку. Последняя попытка ухватиться за жизнь перед тем, как навсегда исчезнуть.

– Я не уйду одна, – пригрозила она.

Чернота просочилась из кончиков ее пальцев и выстрелила прямо мне в сердце.

Успев заметить, как Богиня рассыпалась на части, я сама провалилась во тьму.

Мир зарябил и исчез.

Когда все вернулось на круги своя, я была дома.

На ферме у полей с маргаритками, где мы жили с родителями. Там, где воздух пах свежими яблоками, которыми мы кормили лошадей.

Мама и папа стояли на кухне и улыбались мне. Их окутывало сияние бесконечного света. Он струился от их улыбок, мягкий и согревающий. Фигуры родителей тускло мерцали передо мной, их души будто пытались задержаться еще ненадолго.

– Вы ведь и вправду здесь, – спросила я. – Это не иллюзия?

Мама покачала головой.

– Ничто не исчезает безвозвратно, – ответила она. – Особенно люди. Мы живем внутри тебя всегда, и крошечные частички наших душ вложены в твою.

Папа обошел кухню и опустил руку мне на плечо. Его прикосновение освободило вздох, который я сдерживала годами. Вздох облегчения от осознания того, что он не ушел насовсем.

Не по-настоящему. А может, вовсе не навсегда.

– Мы наблюдали за тем, как ты взрослеешь, и мы так гордимся тобой, Атия, – сказал отец. – Гордимся той женщиной, которой ты выбрала стать.

Я закусила уголок рта, и слезы залились в складки моих губ.

– Я очень сильно скучала по вам.

– О, Атия, – расчувствовалась мама. – Наша прекрасная Атия.

Ее глаза смотрели мне прямо в сердце, и, опустив взгляд, я заметила кровь. Густую и темную.

Она вытекала из меня, прямо как недавние насекомые.

– Ты можешь побороть это, – продолжала мама. – Зло теплится внутри, но у тебя есть сила, способная изгнать его. Поглотить и трансформировать.

Мелодия этих слов еще ярче осветила комнату.

Можно ли сильнее скучать по голосу человека?

– Выбор всегда за тобой, – сказал мне отец. – Тебе решать, что произойдет дальше.

– Я просто хочу быть с вами, – призналась я, боясь вообразить, что это мгновение когда-нибудь закончится. – Всегда, мы трое рядом – вот здесь. Прямо как теперь.

– Частичка тебя всегда будет с нами, – мама погладила меня по щеке. Я закрыла глаза, утопая в блаженстве. – Но бо`льшая часть тебя понимает, что еще многое предстоит сделать, Атия. Многое увидеть. Многое полюбить.

Я покусывала губы и вдруг почувствовала покалывание в руке, будто кто-то тянул меня к себе.

– Атия! – позвал знакомый голос. – Останься со мной, прошу!

Сердце колотилось так сильно, что готово было выскочить из груди.

– Все эти годы я невыносимо тосковала по вам, – чуть не рыдала я, глядя на родителей. – Я не могу снова потерять вас.

Папа с мамой дружно обхватили и крепко сжали мои руки.

– Ты никогда не теряла нас, – сказал отец. – И никогда не потеряешь. Если хочешь остаться и отдохнуть, ты вольна это сделать. А если хочешь побороться за большее… Решать только тебе.

«Но я хочу и того и другого», – подумала я про себя.

Только в глубине души я знала, чего хочу больше.

– Я так сильно люблю вас, – слезно попрощалась я.

А потом сделала выбор, позволив прекрасной обстановке вокруг меня исчезнуть.