Атия не шевелясь лежала на полу.

Силлиан с Тристаном склонились над ней, но, сколько бы они ни трясли ее, она не приходила в себя.

– Пропустите меня, – скомандовал я.

Богиня Дня облизала губы, возникнув между мной и Атией.

Когда моя мать, повелевавшая Балансом, исчезла, Имера осталась единственным препятствием на моем пути.

Теперь, спустя годы тирании и ярости, проклятий и жестоких наказаний ради насыщения жажды власти моих родителей, передо мной стояла лишь одна задача.

Единственная до боли ясная мысль.

Убей ее. Закончи это.

– Прочь, – прикрикнул я.

Я схватился за топор Кайны, и ее печаль пролилась внутрь меня. Мои руки скучали по родному кинжалу – Кадуцею, – зажатому в казавшихся безжизненными пальцах Атии.

Я хотел получить его назад.

Я хотел вернуть ее.

И я никому не позволю мне помешать.

– И к чему тебе мстить теперь? – спросила Имера.

Она оглядела освобожденных монстров, переживших первую световую атаку.

– Пленники на свободе, заклятие пало, и ты отомстил, забрав жизнь отца. Еще не конец, Эйон? Неужели тебе этого недостаточно?

– Отомстил?

Так вот чего, по ее мнению, я желал больше, чем справедливости и правосудия. Имеру так развратила роль создателя, отраженная в божественной сущности внутри нее, что ей сложно было представить, что можно хотеть чего-то не связанного с жадностью и эгоизмом.

– Тебе не понять, что можно руководствоваться обстоятельствами, а не жаждой мести, и действовать из любви, а не ненависти, – возразил я. – Я начал эту войну в стремлении узнать, кто я на самом деле. И завершу все, потому что уже знаю, кем я хочу быть.

Я шагнул вперед, держа в руке топор.

– Сейчас все закончится, – пообещал я.

Я обернулся к воинам-монстрам, зарычавшим от одной мысли о том, чтобы в клочья разорвать мою мать, отделяя от ненавистного тела кусок за куском.

– Я сам прикончу ее, – предупредил я.

Я бросился на Имеру.

Мы столкнулись в водовороте ударов, ее кулак врезался мне прямо в живот, и я с силой отлетел назад. Следом подоспели мои сестры и брат. Коса Тентоса снова была поднята высоко над головой, словно копье.

Но нашей матери было достаточно лишь вытянуть руки вперед, посылая противникам в глаза лучи чистого солнечного света.

Они отступили назад, ошеломленные нападением.

– Глупые дети! – взревела Имера. – Предали своих же создателей!

Монстры больше не медлили ни секунды.

Они яростно набросились, и я заметил короткую вспышку паники в глазах Богини. Имера взмахнула своей магической рукой, и кольцо огня окружило ее фигуру защитной стеной.

Монстры отпрянули назад, шипя от пламени.

– Остановитесь! – приказал я, пытаясь сдержать их. – Я же сказал, она моя!

Стоит им напасть, моя мать, вероятно, прикончит их. Возможно, не всех сразу, но гибель еще хотя бы одного монстра от ее рук переполнит мою чашу терпения.

Она уже и так пролила слишком много крови.

Я поднялся и направился вперед, прыжками продираясь сквозь огонь. Пламя обжигало мне щиколотки.

Но боль ничего не значила для меня.

Занеся в воздух топор Кайны, я обрушил его на щеку матери. От удара о землю, словно осколки стекла, посыпались искры света.

Богиня упала, сильнее закипая от гнева.

Отчаянное существо, изо всех сил цеплявшееся за власть в проигранной битве.

При всем своем могуществе она явно оставалась в меньшинстве. Против нее выступали четверо детей Богов и армия чудовищ. Имера не могла победить и понимала это.

Но она уже и не стремилась к победе.

Богиня Дня встала на ноги.

Ей хотелось уничтожить как можно больше, пока оставались силы это сделать.

– Фирия! – позвал я сестру.

– Знаю! – крикнула она в ответ.

Из лука Фирии полетели стрелы. Сразу три устремились к нашей матери. На лету они разделились, и две проткнули ее протянутые ладони, а третья пронзила грудь.

Сердце.

Пламя от стрел расползалось по рукам Богини, грозя охватить ее целиком.

Настала очередь Тентоса вступить в бой. Он наслал на мать свои тени. Окружив Богиню со всех сторон, сгустки смертоносного дыма кромсали, оставляя на коже царапины и порезы, как от ножа.

Имера закричала, и стены темницы начали рушиться. По камню пошли трещины, и сквозь них можно было разглядеть настоящую Оксению, скрывавшуюся за пределами этой тюрьмы.

Благословенный мир.

– Лахи! – скомандовал я. – Теперь ты!

Сестра уже приготовилась нанести удар.

– Довольно, мама, – ласково сказала она, опуская руку ей на плечо. – Позволь мне забрать это.

Имера ахнула, когда моя сестра стала вытягивать из ее сознания воспоминания и злобу, выдергивая кусочки зла один за другим, прямо как сорняки.

Лахи задрожала.

– Я не могу забрать все. Оно слишком сильно укоренилось в ее голове.

Она упала на колени рядом с матерью.

Тентос подбежал к Лахи, успев поймать ее, пока она совсем не лишилась сил.

– Лишь малую часть, – задыхаясь, проговорила она. – Я стерла лишь малую часть.

– Тише, сестра, – успокаивал Тентос, ласково убирая ей волосы с лица.

– Этого достаточно, – подтвердил я, склоняясь над телом матери.

Богиня, свесив голову, сидела на коленях, оцепенев от действий Лахи, хоть та и забрала всего несколько ее воспоминаний.

Мы закончим войну, лишь удостоверившись, что Верховные Боги никогда не вернутся назад.

«Так положи этому конец, Эйон. Сайлас. Бог Вечности и войн, новой и старой».

Воздух вокруг нас замерцал, когда мать попыталась прийти в себя.

– Вы не сможете победить, – процедила Имера, тяжело дыша. Ее белая кровь стекала по груди, где до сих пор горела стрела Фирии, и гулко капала на пол. Богиня вся была в крови и пламени. – Вам не удастся спасти Нефаса от Баланса.

Ее взгляд упал на Атию, и мой подбородок задрожал.

– Она не нуждается в моей помощи, – возразил я.

И поднял топор Кайны высоко в воздух:

– Она сама за себя постоит.

Без лишних раздумий я опустил топор и рассек череп матери.

Богиня не издала ни звука, когда лезвие вошло внутрь.

Я чувствовал, что поступил неправильно, несмотря на то что отлично понимал справедливость такого исхода. Мне никогда не нравилось убивать, это не приносило мне удовлетворения даже во время войны. В моих венах текла Вечность, и это значило гораздо больше, чем просто возможность жить бесконечно долго. Я обязан был поклоняться этой бесконечности и презирать все, что имело свой срок.

Я отступил, когда монстры стали подбираться к телу матери, желая посмертно поглумиться над ней. Каждый однажды пойманный воин жаждал оторвать свой кусок от старой Богини и удостовериться, что она никогда больше не восстанет.

Наблюдая, как мать умирает, как свет покидает ее некогда ослепительно яркие глаза, я знал, что все это послужит на благо мирам. Спасет и людей, и монстров.

И поможет Атии.

Но прежде чем чудовища осознали, что пора прекратить, из тела падшей Богини и создательницы дня вырвался свет. Его сияние не было похоже ни на что виденное мной раньше. В нем не было жара и ярости, как во вспышках, посланных Имерой, чтобы убить нас. Свет, напротив, казался бесплотным. Божественным.

Монстры отскочили кто куда.

Лишь после этого поток света устремился вверх, пробиваясь сквозь крышу темницы и целясь прямо в солнце, скрытое пеленой ночи. К звездам и источнику яркости нашего мира, к остальной вселенной за его пределами.

Он вернулся к первозданной форме, в которой пребывал до того, как познал зло.

Стены темницы вокруг нас рассыпались в пыль.

Все закончилось.

Я бросил топор и подбежал к Атии.

Ее руки остыли и обмякли, а кожа выглядела слишком бледной и липкой под моим прикосновением.

– Атия! Останься со мной, прошу! – я опустился на колени и обнял ее.

Я цеплялся за нее, как утопающий за спасательный круг.

Если она умрет, все потеряет смысл.

Во всей бесконечности своей бессмертной жизни я никогда прежде не знал чувства, когда ты насколько сильно поглощен другим, что не можешь с достоверностью сказать, где кончается один и начинается второй. Мы будто слились воедино, и все самые достойные частички меня были заключены в ее улыбке и прикосновениях.

Атия одновременно была и монстром, и чудом. Созданием из света и теней.

Без нее этот мир превратится в бессмыслицу.

– Ты не можешь умереть, – ужасался я.

Рука Атии будто бы рефлекторно сжала мою ладонь, но через пару мгновений вновь ослабла.

– Скажи мне, как тебе помочь, – упрашивал я, смахивая серебряные пряди с безжизненного лица. – Скажи, что я должен сделать.

Но она не шевелилась, и я поднес палец к ее губам, чтобы стереть кровь, стекавшую на подбородок.

Я знал, что она могла захотеть сдаться – обрести покой после жизни, проведенной в тоске и бегах, в страхе и противостоянии Богам. Но мир нуждался в ней.

Я нуждался.

Ей еще так много предстоит сделать, познать, прожить.

У Атии была сила изменить этот мир, и я хотел стать тому свидетелем.

– Выбери меня, Атия, – прошептал я. Я прижался к ней губами, орошая слезами ее ледяные щеки. – Выбери нас.