Противные ветры заставили «Тринидад» повернуть на север. В начале мая у 5 градуса северной широты испанцы обнаружили острова Сонсорол, расположенные на крайнем западе Каролинской цепи. Два крохотных участка суши в Тихом океане не представляли ценности для моряков. Запастись продуктами не удалось.

Борясь со штормовой погодой, восточными ветрами и холодом, продолжили путь на северо-восток, где между 12 и 20 градусами северной широты наткнулись на Марианские острова, прошли мимо четырнадцати из них. Вероятно, около острова Агриджан, лежащего у 19 градуса северной широты, бросили якоря, чтобы набрать свежей воды и выменять продовольствие.

На берегу виднелись хижины, бродили люди, с интересом наблюдавшие за кораблем. Хинес де Мафра, Гонсало Виго и Хуан Родригес, по кличке Глухой, погрузили в шлюпки пустые бочонки и товары для обмена, отправились в поселок. Морякам следовало обратить внимание на то, что туземцы не спешили подплыть на пирогах к каравелле и завязать торговлю, а толпились у воды, выжидали, размахивали руками. Голод и жажда – плохие советчики, торопили посланцев.

Лодка быстро подходила к берегу. Толпа росла, к ней присоединились воины с деревянными дубинками в руках.

Глухой с Хинесом работали на веслах, поглядывали на плечистого Гонсало, правившего у кормы. Перед ними на банке лежали шапочки, бусы, дешевые железные ножи, ленточки, колокольчики. Неподалеку от кромки воды Виго опустил кормовое весло, взял в руки колокольчик и красную шапку, чтобы издали показать индейцам добрые намерения, заинтересовать обменом. Мелодичный звон колокольчика разлился над заливом.

Подброшенная волной лодка опустилась на песок, увязла носом, накренилась на бок. Моряки выпрыгнули из нее, втащили выше, чтобы не смыло в море. Индейцы обступили гостей, но не осмеливались подойти к ним. Матросы взяли товары, двинулись к островитянам. Виго звенел колокольчиком, будто сзывал гусей на кормежку. Потряхивая «драгоценностями», испанцы подошли к туземцам.

– Посмотри! – Виго протянул пожилому островитянину разноцветные шелковые ленты. – У тебя есть ко-ко-ко? За каждую из них, – он показал на тряпочки, – мне надо вот столько курочек, – и матрос покачал перед носом вождя растопыренными пальцами обеих рук.

– Ко-ка? – пробормотал индеец.

– Да, – обрадовался Виго. – Ко-ко-ко! Десять куриц – одна лента.

– Бе-э… – услыхал он рядом Хинеса, предлагавшего ожерелье. – Нам нужны козы.

Глухой мычал, показывал ножи. Старик взял ленточки, повертел в руках, передал соседу.

– Десять куриц… – повторил Виго, мешая туземные слова с испанскими. – Я привезу целую связку.

Старик больше не обращал на него внимания, потянулся к стеклянным бусам Хинеса, изумительно горевшим в лучах вечернего солнца.

– Это дороже, – пояснил Виго и начал помогать товарищу, менять бусы на коз. – За буйвола дадим пару связок. – Он приставил к голове пальцы, изобразил рога и заревел. Индейцы повеселели. – Веди буйвола – и забирай пару ниток, – закончил матрос, показывая на пальцах количество.

Вождь поднял ожерелье над головой, что-то одобрительно сказал соседу, полюбовался цветом, передал ожидавшему рядом воину. Затем отстранил моряка, попытавшегося забрать бусы, направился к Глухому.

– Э нет! – Виго встал между ним и матросом. – Сначала рассчитайся за товар, а потом смотри другой.

– Ко-ка? – спросил старик, недовольный поведением гостя, перечившего ему.

– Кока, кока… – закивал утвердительно Виго, вновь подставил пальцы ко лбу и произнес, – бе-э…

Туземцы засмеялись.

– Веди коз или отдай бусы! – повысил голос Хинес.

Родригес заметил неладное, спрятал ножи. Старик попытался отстранить надоевшего ему моряка, но Виго крепко держался на ногах, требовал вернуть товар. Внимательно разглядывая куртку испанца, вождь на минуту призадумался, потом приказал воинам раздеть его. Трое туземцев вцепились в матроса.

– Вы чего? – обиделся Виго. – Я не меняю одежду.

Его не слушали, бесцеремонно вытряхивали из куртки.

– Ах, так! – Виго рассвирепел. – Ну, я вам покажу!

Он легко отбился от туземцев и, грозя кулаком, пошел на старика.

– Эй, раскрашенная рожа, я выдеру твои перья! Отдай бусы, а то голову сверну!

Вождь попятился перед рослым моряком, но не вернул вещи. По знаку аборигена воины с дубинками накинулись на испанцев. Ножи Глухого замелькали в воздухе.

– Дай мне! Я выпущу им кишки! – отбиваясь кулаками от наступавших дикарей, Виго кричал Родригесу, но тот не слышал. – Хинес, отходи к шлюпке!

В потасовке не все индейцы приняли участие. Многие ожидали поодаль, наблюдали за происходящим. Здоровенный Глухой распорол-таки воину живот. Кровь пролилась на песок. Прочие аборигены замерли в нерешительности, удивленно смотрели на корчившегося товарища, словно испанцы в мирной игре нарушили правила. Моряки попятились к воде. Туземцы спохватились, закричали, замахали руками, упрекая гостей в жестокости, надвинулись на них. Матросы взяли в руки весла.

Первыми в драку полезли воины с дубинками. Безоружные островитяне окружили лодку, громкими воплями подбадривали сородичей. Легко и споро орудуя веслом, как колотушкой сторожа, Родригес отгонял толпу с одной стороны борта, Виго и Хинес – с другой. Глухой разметал нападавших, разбегавшихся от него, как тараканы в трюме, и хотел заступиться за товарищей, но заметил спешащих из деревни дикарей с копьями и дротиками. Дело приобретало плохой оборот.

– Му-у-у! – жутко замычал он, показывая рукой на приближавшихся врагов.

– Шлюпку на воду! – скомандовал Виго, отбивавшийся от туземцев.

Хинес ухватился за борт, начал раскачивать ее, однако не мог сдвинуть с места. Родригес разгонял веслом вернувшихся индейцев.

– Помоги! – взмолился Хинес, но Глухой не слышал, а Виго не мог из-за теснивших его воинов.

– Помоги мне, Господи! – отчаянно закричал матрос, напрягаясь всем телом и увязая в песке.

Но и на этот раз ничего не получилось. Когда копьеносцы были уже близко, Родригес свалил замертво островитянина, покалечил второго, заметил тщетные усилия товарища и столкнул шлюпку на воду. Дротик вонзился в борт рядом с ним.

– Виго, – позвал Хинес, – отходи!

Увлеченный преследованием, тот удалился от друзей. Туземцы воспользовались этим, отрезали матроса от воды.

– Мы погибли! – застонал Хинес.

Глухой схватил крышку бочонка вместо щита и побежал на помощь к товарищу. Безоружный Хинес остался один перед десятками спешащих к побоищу дикарей. Свистели брошенные впопыхах дротики, летели копья. Матрос приготовился к смерти. Ему вдруг стало все безразлично и ничуть не страшно, будто аборигены торопились не к нему, и не в него полетят пущенные в упор стрелы. Тут грянула пушка с «Тринидада». Ядро упало рядом с лодкой, подняло столб воды. Брызги с ног до головы окатили командовавшего сражением вождя. Словно ошпаренный кипятком, старик отскочил в сторону, бросился к поселку. Это послужило сигналом воинам. Они начали отходить, приседая и падая всякий раз, когда раздавались выстрелы. На песке лежали двое убитых и раненый с вывалившимися наружу кишками. Родригес и Хинес опустили весла в уключины.

– Постой, – промолвил Виго. – Надо добить дикаря, – он кивнул на стонавшего туземца.

– Господь позаботится о нем, – возразил Хинес.

– Му-у-у… – неодобрительно замычал Глухой.

– Грех это! – сказал Хинес, когда Виго взял весло и направился к раненому.

– А если бы они нас? – не оборачиваясь, ответил матрос.

Он подошел к воину, поднял обеими руками весло, всадил рукоять в грудь туземца. Хрустнули кости, несчастный затих. Виго вытащил валик, обтер о песок, пошел к шлюпке.

– Господь зачтет мне доброе дело, – произнес он с улыбкой. – Все равно дикарь бы подох.

– Му-у-у… – покачал головой Родригес.

Под грохот орудий шлюпка вернулась на «Тринидад». Пушки прицельно били по поселку, крушили дома, ломали заборы. Туземцы собирали скот и детей, в панике метались по берегу. Солдаты в доспехах ждали на палубе возвращения лодки, чтобы высадить десант, захватить продовольствие.

Когда латники вошли в деревню, она опустела. В ней нашли растительную пищу, несколько забытых в суматохе кур да пару коз в загоне у последнего дома. Санчо Наварре пытался преследовать туземцев, но застрял в джунглях, был вынужден вернуться на берег, где его отряд поймал невесть откуда появившегося индейца, не знавшего о сражении. Пленного доставили на «Тринидад».

– Ты знаешь дорогу на соседние острова? – спросил Эспиноса.

– Да, – ответил молодой парень, сраженный видом разрушенного поселка и ожидавший смерти. – Она пересекает бег солнца. Надо подставить ветру правую щеку, тогда через день увидите остров.

– На севере есть земли, – решил Леон, «подставивший» правую щеку восточному ветру. – Запасемся мясом на островах.

– Давайте наберем хотя бы воды, – вздохнул раздосадованный капитан. – Если бы мы сразу высадили солдат, то они бы не вернулись с пустыми руками. В следующий раз я не повторю ошибки.

– Надо переждать здесь противные ветры, – предложил Пунсороль.

– Тут нечего есть, – возразил альгвасил, – только напрасно потеряем дни.

– Мы рискуем израсходовать провизию, взятую на Тидоре и Хальмахере, – поддержал капитана Леон. – Лоцман приведет нас к богатым островам, там решим, как дальше поступить.

– Запасайте воду! – приказал Эспиноса. – Завтра поплывем на север.

* * *

Пленный горе-лоцман не сумел привести каравеллу к северным Марианским островам, расположенным западнее Агриджана. Они остались с левого борта «Тринидада», поднимавшегося к Северному тропику. Судно уходило в пустынную область Тихого океана. Где-то посередине между островами Кадзан (Волкано) и Минамитори (Маркус) испанцы пересекли линию тропика и оказались одни в океане. Последние острова, где можно было запастись продовольствием, лежали позади либо западнее курса каравеллы. Так и хочется воскликнуть: если бы они знали!

После отплытия с Хальмахеры начался голод. Плохо просоленное мясо гнило, превращалось в кишевшую червями зловонную кашу. Рис поддерживал силы моряков. Цинга – вечная сестра голода, появилась на палубе. Десны пухли, кровоточили, покрывались язвами. Люди слабели, с трудом передвигали отечные ноги, раздавались вширь, словно дьявол раздувал их испорченным газом.

Когда больные цингой первый раз пересекали океан, стояла прекрасная погода с попутными ветрами и чистым небом. Корабли неделями плыли на запад, не требовали особых усилий измученных команд. Теперь бесконечно штормило, дули восточные ветры. Волны отбрасывали каравеллу назад. Вахтенные не выдерживали работы с парусами. Большие физические нагрузки и отвратительное питание способствовали распространению болезней, лишали людей последних сил.

В надежде выбраться из зоны встречных ветров, «Тринидад» уходил на север выше географической широты Панамы. Но и там судно ожидали голод, шторм, противные ветры. Потребуется два поколения моряков, чтобы отыскать дорогу на восток через Тихий океан.

* * *

В конце мая непонятная хворь начала косить людей. Моряки слабели. Их мучили рвота, боли в желудке, головокружения. Это происходило от крайнего истощения организма, но морякам почудилось, будто нечто ужасное появилось на корабле. Возможно, у кого-нибудь горлом вышла аскарида – круглый глист до двадцати сантиметров длиною, иначе не объяснить, почему все решили, будто у них в организме завелись черви, пожиравшие внутренности. С каждым днем голод и цинга усиливались. Вместе с ними росли тревога и уверенность в существовании червей.

Мысль о червях возникла не сама собой. Даже если не было аскариды или иного гельминта, случайно вышедшего из моряка, то все равно существовали десятки легенд о червях, сосущих кровь живых людей, поедавших плоть. В сказки верили, как в морских чудовищ, гигантских рыб и птиц, способных поднять на дерево буйвола. Не мудрено, что вслух высказанная мысль показалась реальностью. Найти ей подтверждение не составило труда. Мутит желудок – черви расползлись, заболело в груди – пьют кровь. Вполне здоровые моряки ощутили у себя симптомы наличия червей.

Некоторые отрицали существование паразитов, объясняли болезни естественными причинами, посмеивались над товарищами. Ни первые, ни вторые не могли привести убедительных доводов в пользу наличия или отсутствия червей. А ведь неизвестность больше всего пугает человека. Следовало покончить с сомнениями. Случай представился в начале июня, когда умер первый несчастный.

Матрос погибал долго и мучительно, прошел через все стадии развития цинги. Его иссохшее тело лежало в кубрике под вонючей тряпкой, пропитанной калом, хлеставшим из него трое суток подряд, пока больной с открытыми глазами полными отчаяния, не затих в куче зеленых испражнений. Моряки потребовали у цирюльника вскрыть тело и найти червей.

Если бы матроса перед смертью раздуло, как случается гораздо чаще из-за цинги, никто бы не удивился, но здесь человек исхудал до предела. Тонкая желтая кожа обтянула кости, глаза ввалились в череп, нос заострился, синий живот прилип к позвоночнику, руки и ноги сделались похожими на рычаги с головками посредине, ребра обозначились широкими застывшими червями.

– Я не могу сделать это, – повторял цирюльник, брезгливо глядя на застывший труп. – Святой отец не позволит.

– Режь! – наседал на него Санчо.

– Грех это!

Облаченный в ризу капеллан ждал с дарохранительницей в руках.

– Сначала надо прочитать литию об упокоении усопших, – посоветовал Ганс Варг.

Толпившиеся в кубрике матросы обернулись к капеллану. Тот нерешительно пожал худыми плечами.

– После литии вскрывать нельзя, – заявил Санчо.

– Почему? – не поверил Виго, державшийся подальше от трупа.

– После молитвы только в саван и за борт… – пояснил солдат, разбиравшийся в обычаях.

– Скажите им, святой отец… – взмолился цирюльник. – Грех – резать мертвую плоть!

Измученный болезнью и страхом капеллан лишь крепче сжал в дрожащих руках драгоценный ковчег со святыми дарами для приобщения больных и немощных.

– Если бы он жил, ты бы разрезал его? – спросил Санчо цирюльника.

– Он бы умер от этого.

– Значит, ты боишься не заразы, а греха?

– Да, – признался лекарь.

– Тогда святой отец заранее все простит, – пообещал солдат, оглядываясь на капеллана.

– Простит, – поддержал канонир, подталкивая священника вперед.

– Нужно позвать сеньора капитана, – заколебался старик.

– И Деву Марию, – усмехнулись в кубрике.

– Зачем? – возразил немец. – Вы ближе к Богу!

– Вдруг там действительно черви? – испугался капеллан. – Они расползутся по кораблю! Мы погибнем!

– Мы все равно умрем с голоду, – сказал Виго из-за спины.

– Чего рассуждать? – в десятый раз уговаривал Санчо. – Давайте разрежем и посмотрим!

– Скажите ему, чтоб не боялся греха… – попросил Ганс капеллана.

– Да, да… – согласился тот. – Начинай, братец… Господь простит тебя.

Цирюльник нехотя вынул скальпель, откинул с трупа грязную тряпку. Зловоние в кубрике стало нестерпимым. Виго брезгливо поморщился.

– На кого стал похож человек… – жалостливо промолвил кто-то позади. – Одна кожа да кости.

Лекарь перекрестился, вонзил нож в живот, сделал надрез. Что-то толстое красно-желтое шевельнулось внутри. Санчо вздрогнул, отскочил в сторону. Цирюльник разрезал живот, и матросы увидели блестящие кишки.

– Это не черви, – облегченно вздохнул канонир.

– Они внутри, – решил сосед.

Лекарь пересилил себя, вынул кишки, затем другие внутренности, но червей не нашел.

– Разрежь их, посмотрим. – велел Санчо, на всякий случай, отступая к немцу.

Лекарь подчинился. На изрытом морщинами лбу выступили капельки пота. От мерзкого запаха глаза цирюльника слезились. Пахло калом, кровью, чем-то резким, отвратительным. Он вспорол кишки, но и там червей не оказалось. Разрезал печень, почки…

– Может, в груди? – сообразил Ганс.

– Хватит! – не выдержал капеллан.

– Надо посмотреть, – оттолкнул его солдат.

– Прекратите! – потребовал священник, словно резали живого человека.

– Сейчас… – Санчо от напряжения затаил дыхание. – Немного осталось.

Цирюльник разрезал грудину, засунул под ребра руку, вытащил розовый кусок легкого. Лицо хирурга позеленело, его мутило.

– И там нет, – пожалел Ганс, будто не удалось поймать спрятавшихся червей.

– Где же они могут быть? – Санчо обернулся к товарищам.

Лекарь пожал плечами и отошел от трупа. Его вырвало.

– Зашивайте сами, – пробормотал, шатаясь и держась за балку руками.

– Ты хорошо пощупал? – допытывался солдат.

– Сам проверь, – огрызнулся лекарь.

– Может, сверху разрезать?

Цирюльник не ответил. Вытер тряпкой руки и с трудом вышел на палубу.

– Теперь можно жить спокойно, – невесело заметил кто-то.

– Ночью они вылезли из зада и расползлись, – предположил другой.

– Горе нам!

– За что Господь карает так ужасно?

– Есть за что… – пробасил конопатчик.

– Чего теперь делать с ним? – спросил немец солдата.

– В саван зашьем вместе с потрохами.

– Как с литией? Святой отец давно ждет.

– Пусть читает, коль пришел.

– Получается не по обряду, – покачал головой канонир.

– Человека загубили, а червей не нашли, – осуждающе донеслось из угла кубрика. – Как он воскреснет для Божьего Суда?

– Была бы голова на месте, а прочее – ерунда! – заверил Санчо.

– Позовите парусного мастера зашить покойника в домовину, – велел канонир.

Капеллан выступил вперед, забормотал молитву.

Часа через два труп в саване вынесли на палубу, опустили на доску. Холодный штормовой ветер шевелил тряпку. Серое вечернее небо покрылось тучами. Скользкая от брызг палуба уходила из-под ног. Доску с телом подняли на плечи, положили поперек борта, наклонили край… Зашитые в холст артиллерийские камни потянули на дно истерзанный труп.

Начался мрачный отсчет смертей людей, обошедших половину мира.

* * *

«Виктория» на попутных ветрах уходила от мыса Доброй Надежды на северо-запад к экватору. Продовольствие быстро исчезало. Запасы с устья Большой Рыбной реки лишь ненадолго предотвратили голод. За мысом умерли Андрее Бланко и Эстебан Бретон, мечтавшие о возвращении на родину и поддержавшие капитана в стремлении любой ценой вернуться в Испанию.

Несмотря на то, что каравелла покинула зону штормов, потеряв только фок-мачту, положение на борту становилось ужасным. Запах пряностей пропитал корабль, вызывал тошноту и головокружение. Цинга обезобразила лица, изуродовала тела. Более половины команды не могла нести вахты, работать с парусами. Открылась течь, требовалось день и ночь откачивать в трюме воду.

«Кораблю на одном якоре, а жизни на одной надежде не выстоять», – говорит старая матросская пословица. Вслед за Андресом и Эстебаном умерло еще несколько человек. У товарищей не хватило сил зашить трупы в холстины. Их выкинули за борт, как протухшее мясо. Бесстрастный летописец не запомнил имена моряков, отметил лишь: «Когда мы опускали трупы в море, христиане пошли ко дну с обращенными вверх лицами, а индейцы – перевернутыми вниз». Кто знает, может, праведники тянулись к Богу, а язычники – к демонам океана? Или моряков привязывали спинами к доскам, а рабов – животами вниз?

Ничего нет ужаснее привычки человека к смерти.

«Дух человека переносит немощи; а пораженный дух – кто может подкрепить? – спрашивает царь Соломон и добавляет: – Человек, не владеющий своим духом, похож на разрушенный город без стен»

(Притч. 18, 14; 25, 28).

Занемог, исхудал Антоний. Одеяние мешком повисло на теле. Тонкие пальцы скользят по страницам книги. Губы шепчут молитву обнажают беззубые распухшие десны:

Режет форштевень воды Атлантики, бегут вдоль борта прозрачные буруны. Дышит парусами каравелла, лебедем покачивается на волнах. Уже ходит колесом над головой по небу солнце, единственный свидетель тоски и отчаяния. Скоро судно минует экватор, в журнале Альбо появятся записи северных широт. Сколько жизней будет стоить этот бесконечный путь? Голос францисканца крепнет, выплескивает наружу переполнявшую его обиду:

Антоний окончил читать и задумался. Взгляд усталых глаз пополз по палубе, по лежавшим раздувшимся телам, еле живым и страдающим, остановился на товарище. Летописец чувствовал себя лучше других, много работал, выполнял обязанности матросов. На руках его виднелись кровавые мозоли от рукоятей насосов.

– Что с тобой? – спросил итальянец, напуганный видом друга. – Тебе стало хуже?

– Скоро придет мой конец, – грустно промолвил священник, находясь под впечатлением от псалмов. – Господь сокрушил меня за гордыню.

– Откуда ты знаешь? – Антонио сел на палубу рядом с францисканцем.

– Ночью я зрел видение. Святая Варвара спустилась на корабль. Она появляется тогда, когда люди могут умереть без покаяния не отпетыми.

– Она дала тебе знак?

– Нет, но я знаю: скоро наступит моя очередь.

– Надо немного потерпеть, – начал успокаивать его итальянец. – Франсиско говорит, через неделю пройдем экватор, а там недалеко до островов Зеленого Мыса.

– У меня осталось несколько дней. Я должен успеть что-то сделать, но не знаю – что. Я не вел дневника, не торговал, не составил завещания, ибо мне нечего и некому передать. У меня есть только Библия. Я подарю ее тебе, когда не смогу читать.

– Не надо так говорить, – попросил приятель. – Ты нездоров, но непременно поправишься. Мы голодали с сеньором Магелланом, так неужели погибнем на пути домой? Ты вернешься в Испанию, напишешь книгу, как обещал капитан-генералу.

– Мои дни сочтены, как пяди… – возразил монах.

– Разве у тебя не остались дела на земле?

– Я хочу найти последние слова. Ради чего жил на земле, что скажу Господу. Это самая важная мысль. Когда я узнаю ее, мне станет легко.

– Ты сокрушаешься, что пошел за Магелланом?

– Я поплыл бы с ним второй раз, даже если бы лишился не только зубов, но и рук. Мне тяжело, но я не жалею о прошедших годах.

– В чем же дело?

– У нас все получилось не так, как мы хотели. Этому должно быть объяснение. Я должен многое понять, найти слова.

– Ты ищешь уже сказанное другими людьми. Ты проводил в могилы десятки моряков, слышал их слова.

– Это были чужие мысли. Каждый человек должен сам дойти до них. У всех свой путь и свои слова. Я думаю, они приходят на пороге смерти, когда человек обретает высшую мудрость, способен понять смысл жизни.

– Ты всегда говорил ясно и понятно, знал, ради чего живешь.

– Я тоже так думал, а теперь возникли сомнения. Иногда мне жаль себя. Зачем мы страдали? Ради сотен бахаров гвоздики? Неужели наша жизнь стоит меньше?

– Мы нашли пролив, пересекли неведомый океан, открыли сотни островов. Разве этого мало?

– Для кого? Для сеньора Магеллана, покойного плотника, казненного Мендосы или дона Карлоса?

– Для всех, – растерялся летописец.

– Здесь что-то не так. Я не знаю, но хочу понять. Иначе жизнь окажется бессмысленной. Екклесиаст говорил: «Все суета». Он ошибся. В каждом событии, в каждом поступке человека существует воля Божья. Почему она уродливо преломляется в нем? Отчего у гроба человек боится Судии?

– Ты тоже боишься? – удивился Антонио.

– Это оттого, что не узнал главного, – пояснил францисканец.

– Мне не нравится, когда люди готовятся к смерти, – покачал головой итальянец. – Смирение приближает ее.

– Человеку надо быть готовым ко всему. Тогда он легко воспринимает кончину. Наши страдания происходят от нежелания смириться с неизбежностью, от незнания последних слов.

– Наверное, они не существуют, – усомнился летописец.

– Скоро я узнаю об этом.