Несмотря на неприятный инцидент, отношения с аборигенами сохранились хорошими. Довольные подарками пленники пригласили моряков посетить Балибо, а правитель Амобана решил проявить больше уважения к гостям. Гром приветственного салюта звучал в его ушах, убивал охоту напасть врасплох на пришельцев и получить богатую добычу. Прижимистый туземец сообразил, что с моряками выгоднее торговать, получать от них хорошие деньги за белое сандаловое дерево, корицу, соль, продовольствие.

Элькано запретил команде без надобности покидать судно, посещать празднества на берегу. Причиной тому явились забота о безопасности людей и распространенная повсюду болезнь святого Иова (сифилис), называемая здесь «фон франки» (португальская болезнь). Распознать ее не составляло труда: у зараженных на руках появлялись крупные нарывы, тело покрывалось красными пятнами, особенно на груди. Запрет вызвал ропот негодования, но перечить капитану не осмелились.

Пока Пигафетта посещал внутренние районы острова, населенные людоедами, пытался склонить их на сторону испанского короля, в порту шла погрузка «Виктории». Элькано спешил, нервничал.

Запаса соли на острове не хватило для консервации мяса, а искать ее в другом месте – не было времени. Индейцы в избытке привозили только рис и фрукты. Корзины с зерном потеснили в трюме гвоздику.

– Зачем нам много продовольствия? – спрашивали моряки офицеров. – Капитан намерен идти без остановок в Севилью?

– Скоро придется выбросить старый груз, чтобы разместить новый, – ворчали недовольные матросы.

Они угадали. Капитан принял невероятное решение – оставить часть груза на острове. Команда взорвалась от негодования.

– Наша доля снизится, мы вернемся нищими! – возмутились бунтари, упрекавшие Элькано в стремлении разорить людей.

– Пусть всем добавит по кинталаде, – попросили моряки.

– Позволит держать женщин на палубе, – добавили молодые.

– Сами виноваты! – упрекали сторонники Магеллана, не простившие кормчему мятежа в Сан-Хулиане. – Зачем выбрали баска капитаном?

– Долой его! Давай другого командира! – шумели в толпе.

– Пусть даст обещание без нас ничего не предпринимать!

– Гони дикарей от борта! Не позволим вынимать гвоздику из трюма!

Моряки сбились в кучу махали руками, сжимали кулаки, но единства среди них не было. Многие выжидающе наблюдали за товарищами.

– Что случилось? – Элькано вышел из каюты с коротким абордажным мечом. – На нас напали туземцы? – От неожиданности толпа притихла. – Почему вы молчите?

– Непорядок, сеньор капитан… – ответил Солданьо. – Вы собираетесь бросить часть груза в Амобане.

– Не суй нос не в свое дело, – спокойно сказал баск.

– Он не желает разговаривать с нами! – возбужденно закричал матрос в рваных штанах, обнаженный до пояса. – Надо судить его!

– От вашего решения уменьшится доля моряков, – вежливым, но твердым голосом пояснил рыжеволосый солдат.

– Каждый из вас получит свои кинталады, – пообещал Элькано, – но вторая часть[14] заработка немного снизится.

– Я не желаю терять деньги! – заявил матрос в рваных штанах.

– Выгружай свою гвоздику, а нашу не тронь! – поддержал соседа длинноволосый солдат.

– Почему мы должны страдать из-за баска?

– Хитро придумал! Себя не обворует!

– Надо прогнать его! – переговаривались в толпе.

Капитан шарил глазами по команде, выискивал зачинщиков, подсчитывал сторонников. Офицеры не глядели на него.

– Пусть объяснит, зачем делает это? – потребовал длинноволосый солдат.

Толпа надвинулась на командира, окружила полукольцом, прижала спиною к стене.

– Нам нужно много продовольствия, а корабль перегружен… – торопливо промолвил Элькано и сразу пожалел об этом, ведь экипажу покажется, будто он испугался. – Две недели назад мы бы потонули у Малуа, если бы не пробились к гавани, – спокойно добавил обычным тоном.

– Зачем нам столько продовольствия? – протиснулся вперед оборванец. – Кормить встречных туземцев? – он дерзко с вызовом захохотал.

– В Испании не продашь тухлое мясо, – усмехнулся длинноволосый.

– Нам не представится возможности пополнить запасы в пути, – сказал Хуан-Себастьян.

– Разве на индийском берегу нет гаваней с богатыми городами?

– Есть, но они португальские! – повысил голос баск. – Мы обойдем их стороной.

– Он с ума сошел! – изрек оборванец, бесцеремонно ткнув пальцем в капитана. Элькано покраснел от гнева. – Он погубит нас, – заключил бунтарь.

– Вы поклялись именем Господа! – вспылил баск.

– Он обманул нас! – воскликнул все тот же солдат.

– Пусть вдвое увеличит нашу долю в общем грузе, – послышался голос прятавшегося за спинами Солданьо.

– Хорошо бы…

– Так будет по справедливости! – загудели моряки.

– Я не могу сделать этого, – командир попытался успокоить заволновавшуюся толпу. – Количество кинталад и доли в грузе утверждены королем!

– Слышали… Знаем… Какое нам дело до этого? – раздалось со всех сторон.

– Вербовщики обещали всем иную жизнь!

– Долой его! Выберем Альбо капитаном! – гремел матрос в рваных штанах.

– Это бунт! Я имею право карать зачинщиков! – решил капитан.

– Ох, напугал! – издевался оборванец.

– Альбо! Альбо! – орал длинноволосый солдат.

– Франсиско не натворит глупостей, – одобрили в толпе.

Взбешенный дерзостью насмешника, баск придвинулся к нему. Меч уперся в голый живот.

– Только тронь! – посерьезнел матрос и, распаленный друзьями, предупредил: – Тебя разорвут на части!

– Еще одно слово – и я прикажу насыпать тебе полный саван гвоздики! – пригрозил командир.

– Отнимите у него меч! – испугался солдат.

– Ты делаешь… – начал оборванец, но не договорил.

Элькано всадил в него кортик. Толпа ахнула и отшатнулась в стороны. Споры прекратились. Длинноволосый очутился в круге. Покачнувшись, матрос повалился на командира. Тот схватил его за волосы и выдернул окровавленный клинок. Раненый со стоном упал на палубу. Алая струйка потекла к ногам Элькано.

– Симон, Мартин, взять его! – баск показал рукой на длинноволосого.

Солдат попятился назад, но его вытолкнули навстречу стражникам.

– Помилуйте, сеньор капитан! – взмолился моряк. – Дьявол попутал.

– Повести его! – тихо приказал командир.

– Убейте меня… – выдавил из себя корчившийся в муках матрос.

– На рею обоих! – скомандовал Элькано.

Никто не шелохнулся. Симон с Мартином связывали просившего о пощаде солдата.

– Вздернуть за ноги! – дико закричал капитан, наступая на толпу. – Или я найду других им для компании! Солданьо! – вспомнил Элькано. – Казни его! – и направил окровавленный кортик на раненого.

– Я? – ужаснулся рыжеволосый.

– Ты получишь его долю, – недобро усмехнулся баск.

– Не надо мне ее! – замахал руками солдат.

– Ты не понял, щенок! – командир подошел к нему. – Твое брюхо не жестче!

Лезвие кортика запачкало рубашку рыжеголового.

– Будет исполнено, сеньор капитан… – залепетал солдат.

– Позвольте несчастным исповедаться, – вышел из толпы Антоний. Элькано взглянул на монаха, как смотрят на случайно подвернувшуюся ненужную вещь.

– Пошел прочь! – оттолкнул он францисканца.

Солданьо схватил матроса за ноги и поволок к грот-мачте. Вскоре бунтари болтались на концах реи. Кровь матроса стекала по груди на лицо, капала в голубую воду.

Ночью Солданьо и юнга Аймонте исчезли с корабля.

* * *

После возвращения из внутренних районов Тимора, Пигафетта подробно на десятках страниц описал увиденное и услышанное в пути. Причем последнего получилось гораздо больше первого. Приведем отрывок рукописи, свидетельствующий о ценности сделанных открытий, не вызывавших сомнений у современников:

«Властителю Китая подвластны семьдесят коронованных государей, некоторые из них имеют под своей властью от десяти до пятнадцати царей. Гавань государства носит название Гуантан (Кантон). Из числа многих городов главнейшим является Нанкин (Пекин), Комлаха – резиденция повелителя Китая.

Вблизи его дворца живут четыре главных сановника – один к западу от дворца, второй – к востоку, третий – к югу, четвертый – к северу. Каждый из них дает аудиенцию посетителям с его стороны. Все цари и властители Большой и Верхней Индии подвластны китайскому государю. Знаком подлинной верности вассалов служит возвышающийся на площади мраморный зверь „чинга“, который сильнее льва. «Чинга» вырезан на печати властителя Китая. Прибывающие в страну обязаны иметь изваяние этого животного, сделанное из воска или слоновой кости, в противном случае они не допускаются в гавань.

Если властитель выходит из повиновения государю, с него сдирают кожу, солят, высушивают на солнце, набивают соломой или чем-нибудь иным, подвешивают вверх ногами на площади со сложенными над головой руками, чтобы все видели, будто он выполняет „зонгу“ – обряд покорности.

Никому не позволено видеть государя. Когда он желает посмотреть на народ, то объезжает дворец верхом на искусно сделанном и затейливо украшенном павлине в сопровождении шести главных жен, одетых как он. Затем входит внутрь змеи, называемой „нага“, изготовленной с величайшим великолепием и помещающейся в большом дворе. Государь с женами входит внутрь, никто точно не знает, кто из них властитель. Он смотрит на народ через стекло в груди змея. Через стекло можно увидеть властелина с женами, но нельзя опознать государя, женатого на своих сестрах, дабы царская кровь не смешивалась с чужой.

Китайская джонка.

Банкнота достоинством 1 сингапурский доллар,

Сингапур, 1987 г.

Двор окружен семью стенами, на каждой из них десять тысяч человек охраняют дворец. Они остаются до звона колокола, когда на смену придут другие стражники. Они меняются день и ночь. В стенах есть ворота. У первых ворот стоит человек с большим мечом в руке, он носит название „сагу хоран“ с „соту боган“. У вторых ворот – пес, „сагу хаин“. У третьих – стражник с железной палицей, „сагу хоран“ с „покум бесин“, у четвертых – воин с луком в руке, „сагу хоран“ с „анат панан“, у пятых – копьеносец, „сагу хоран“ с „тумак“, у шестых – лев, „сагу хориман“, у седьмых – два белых слона, называемых „гаджина путе“.

Во дворце семьдесят девять зал с прислуживающими государю женщинами. В покоях круглые сутки горят факелы. Чтобы обойти дворец потребуется целый день. В верхней части дворца расположены четыре залы, куда иногда допускают важнейших сановников для беседы с государем. Один зал снизу доверху отделан медью. Второй – серебром, третий – золотом, четвертый – жемчугом и драгоценными каменьями. Когда подданные государя приносят в качестве дани золото или ценные предметы, их вводят в залы и они говорят: „Да будет это для умножения чести и славы нашего раджи Сантоа“.

Все вышесказанное и многое другое нам передал мавр, сам видевший это.

Жители Китая – светлокожие, ходят в платье, едят за столом, имеют крест, но неизвестно ради какой надобности.

В этой стране изготавливают мускус. Животное, производящее мускус, – кошка, напоминающая кошку цибет. Она питается сладкой древесной корой толщиной с палец по названию „чамару“. Они приставляют к кошке пиявку и отнимают, когда та раздуется от крови. После этого выжимают пиявку в блюдо и выставляют на солнце в течение четырех или пяти дней. Затем кровь окропляют мочой и выносят на солнце. Так получается превосходный мускус. Владелец животного уплачивает государству определенную сумму. Известные нам зерна мускуса – истолченное в мускусе козлиное мясо, но не кровь. Кровь тоже может быть в виде зернышек, она быстро испаряется. Дающие мускус кошки называются „кастор“, а пиявки – „линта“.

Когда на Большой Яве умирает именитый человек, тело сжигают. Его главную жену украшают гирляндами цветов, проносят на сидении через селение. Улыбаясь и утешая родственников, она говорит: „Не плачьте, сегодня вечером я буду ужинать с супругом, а ночью спать с ним“. После этого ее подносят к костру, на котором лежит труп. Обратившись к родным и продолжая утешать их, она кидается в огонь, сжигающий ее мужа. Не поступи она так, ее перестали бы считать честной женщиной или верной женою покойному супругу».

Этот ужасный обряд долго сохранялся среди индийских индуистов, сиамских буддистов и на острове Бали.

* * *

В ясную звездную ночь со вторника на среду, 11 февраля 1522 года, «Виктория» покинула гавань, взяла курс на запад-юго-запад вдоль побережья Тимора к Индийскому океану. Лоцманы Альмансора высадились в Амобане.

Дул ровный попутный ветер, волны мягко ударяли в корму. Под форштевнем хлюпала вода. С левого борта темнели силуэты гор. Лес почернел, как все вокруг, прикрыл тучей склоны. Казалось, за вершинами лежит бесконечная земля, как расстилающееся справа безбрежное море. Звезды цветами горели в вышине, розовая луна низко висела над волнами. Там у горизонта в туманной дымке звезды утратили блеск и чистоту, походили на осколки мутных раковин и белые камешки. Чем выше они взбирались по небосводу, тем ярче горели огоньки, тем больше становилось их повсюду, крупных и мелких, желтоватых и серебристых. Они гроздьями нависали над парусами, падали в воду, превращались в светящихся рыб и медуз, чей таинственный блеск мелькал рядом с кораблем.

– Древние египтяне говорили: «Когда человек узнает, что движет звездами, сфинкс засмеется, и жизнь на земле иссякнет», – задумчиво произнес Антоний.

Над ним шевелились серые полотнища с темными крестами. Тонкие путы держали готовые сорваться и улететь ветрила.

– Разве не сила Господня движет светилами? – спросил Пигафетта, сидевший рядом с монахом и наслаждавшийся покоем.

– На них живут ангелы, – промолвил священник. – Знать бы, на какой из них мой…

– Наши ангелы остались на севере, – ответил Пигафетта.

– Они летят за кораблем, – возразил францисканец.

– Что им делать на чужом небе?

– Ангелы вон там… – монах показал рукой на запад.

– Где? – оживился итальянец, будто хотел поймать муху.

– Ты грешен, тебе не дано увидеть, – разочаровал его приятель.

– А ты? – обиделся Пигафетта.

– Я тоже. Господь лишил меня силы удерживать людей от глупости.

– Опять поругался с капитаном?

– Он непохож на сеньора Магеллана, своеволен и груб.

– Мне тоже не нравится Элькано, – согласился Пигафетта, – но ему удалось навести порядок на корабле. Он знает толк в навигации.

– Элькано не любил капитан-генерала.

– И завидовал Карвальо, – продолжил ломбардиец.

– Я слышал, баск запер в каюте расходные книги? – поинтересовался священник.

– Команда выбрала его счетоводом. Он взял гири и весы – без чего нельзя вести торговлю.

– С ним не поспоришь… – вздохнул священник. – Трупы на реях смердели несколько дней, пока матросы не взмолились убрать их с глаз.

– Хороший урок! – покачал головой летописец. – Даже лодки с туземцами боялись подойти к «Виктории».

– Что говорят о сбежавших моряках?

– Больше не слышали о них.

– Храни их, Господи! – попросил францисканец. – Элькано не простил бы солдату с юнгой мятежа, как не простил сеньору Магеллану своего наказания.

– Они догадывались об этом или испугались дальнего плавания, – предположил Пигафетта.

– Я не знаю дороги до Африки. Сколько надо пройти без остановок? – спросил монах.

– Почти две тысячи лиг.

– Две тысячи? – воскликнул пораженный францисканец. – Неужели это возможно? Ты не ошибся: две тысячи лиг?[15]

– Это значительно меньше перехода через Тихое море.

– Две тысячи лиг! – повторил священник, не веря приятелю.

– Среди островов плавать приятнее, – улыбнулся Пигафетта, – зато мы не наскочим на рифы, не встретим португальцев, не согрешим с женщинами.

– Теперь понятно, зачем потребовалось много продовольствия, – сказал монах.

– Одно плохо: мы не достали нужного количества соли.

– О, Боже! – испугался священник. – Придется пить морскую воду?

– Нет, мясо может испортиться.

– Нас ждет голод?

– Не думаю. Иначе бы Элькано не отважился плыть напрямик.

– Господи, если бы я знал… – вырвалось у капеллана.

– Высадился бы на острове?

– Крестить язычников – тоже богоугодное дело, – серьезно напомнил францисканец.

– Пока они не съедят пастыря, – усмехнулся Антонио.

– Я хочу умереть на земле.

– Это ты успеешь… – весело начал Пигафетта, но встретившись взглядом с другом, умолк.

* * *

На следующий день Тимор скрылся позади. «Виктория» изменила курс на юго-юго-запад, пошла круче к ветру. Следуя привычке иберийских моряков ходить напрямик вдоль невидимых широт и долгот, Элькано решил спуститься до сорокового градуса южной широты, чтобы без помех плыть к мысу Доброй Надежды.

Такая практика объяснялась неумением точно определять долготу – положение в океане, поэтому всегда существовала большая вероятность приплыть не туда, куда собирались. Достигнув необходимой широты, шли точно по солнцу и звездам на запад или на восток, пока не упирались в землю. Главную роль играл компас. Неприятности возникали вместе со штормами, забрасывавшими каравеллы неизвестно куда, после чего они выплывали вместо Африки к Южной Америке, как случилось с флотилией Педру Алвариша Кабрала, случайно вслед за Висенте Пинсоном открывшим Бразилию.

Началась обычная корабельная жизнь. Вахты по расписанию меняли друг друга. Утром и вечером колокол сзывал людей на молитвы. Первую ночную вахту возглавлял капитан, вторую – Франсиско Альбо, третью – Мигель Родос. Днем командовал на палубе боцман Жуан Акуриу следил за порядком в трюме, подгонял нерасторопных моряков. Цирюльник и лекарь Эрнандо Бустаменте стриг волосы, вскрывал нарывы, заговаривал кровь, знал десятки молитв на разные болезни.

В тени у борта плотник Ричард Фодис неторопливо резал из полена святого с курчавой бородой и торчащими ушами. Мелкие белые стружки лепестками падали на палубу, разлетались на ветру. Плотник пристально разглядывал деревяшку, дул на нее, слюнявил палец, тер им там, где хотел выбрать резцом. Святые плотника оставались на островах с медными крестиками отца Антония. Гордость и грусть наполняли сердце нормандца: радость от хорошо выполненной работы, волнение за судьбу детища.

Канониры Ролдан Арготе и Маэстро Педро осматривали пушки, подтягивали крепление талей, натирали жиром трущиеся места, раскладывали на солнце мешочки с порохом, чинили аркебузы. Длинное узкое лицо Ролдана становилось серьезным, будто на горизонте маячили паруса неприятеля с вымпелом, требующим сражения. Маэстро Педро улыбался, много говорил, часто сплевывал сквозь зубы. Они вспоминали стычки с индейцами, спорили о том, кто с какого раза попал в цель. Ганс Айрес подходил к ним и заявлял, будто стреляет лучше. Спор вспыхивал с удвоенной силой, после чего шли осматривать следующее орудие или лезли в пороховой погреб, где в бочках хранился порох, лежали в ящиках рубленое железо, свинец, фитили, пыжи, всякие принадлежности.

Юнга Сибулета подсаживался к канонирам, плотнику, матросам, солдатам, ведшим бесконечные разговоры о туземках и ночах любви. Не выслушав до конца одних, переходил к другим, лез по вантам на марсы, разглядывал океан, скатывался вниз и попадал под ноги боцману. Акуриу придумывал парню работу, грозил кулаком, обещал проверить, но забывал, а тот вскоре опять появлялся на палубе. Юнга перестал расти, был худым и нескладным, с густыми волосами до плеч.

Облокотившись на поручни и опустив голову, Мартин Мендес часами смотрел на воду. Работы для нотариуса не было. От скуки он помогал писцу, читал Библию, цитировал священные тексты не хуже францисканца. Большие знания рождали печаль. Слова протестантской ереси Ганса Варга приходили в голову Мартина. Когда он смотрел на разбегавшуюся от форштевня воду, богословские сомнения исчезали, возникала умиротворенность. Вода покоряла и очаровывала нотариуса, играла множеством оттенков – от янтарного цвета до бирюзового.

Окасио Алонсо, высокий матрос с раскосыми глазами, светловолосый Диего Кармона, курчавый Николай Грек бросали кости. Желтоватые кубики с черными крапинками катятся по доскам, застревают в щелях. Мелкие медные монетки переходят из рук в руки, прячутся за щеку. Звенят кости в кружке, стучат о палубу. Царапает ногтем по борту Диего, помечает долг соседа. Расстроенный Окасио обижается, злится на друзей.

Васко Гальего в тесной каюте кормчих листает звездные атласы. Отец завещал ему стать пилотом, заслужить дворянский герб. Тяжело дается наука, неохотно делятся штурманы секретами, заставляют выполнять грязную работу. Васко молод и честолюбив, он добьется успехов.

Солнце огненной дугой проходит над кораблем, клонится к горизонту. Золотятся паруса, наполняются кровью кресты. Сизый дымок поднимается от печи – в трюме готовят ужин.

Хуан Аратья, Андрес Бланко, Эстебан Бретон кипитят в котлах воду, режут мясо, промывают рис. Потрескивают дрова, греются широкие плоские кирпичи, душно становится в утробе корабля, как в жарко протопленной хижине. И не верится, что за стенами не деревенский двор с гусями и свиньями, а нераспаханная ширь Индийского океана.

Тяжелый огненный диск погружается в воду. Небо вспыхивает багровым пламенем, ослепительная дорожка ложится к кораблю. Поверхность воды заблестела, заиграла бликами, словно огромное зеркало отразило последний свет. Паруса заалели, расцвели. Длинные тени легли на волны. Вода с восточной стороны потемнела, сделалась бездонной. А на быстро синеющем голубом небе уже покачивалась бледная, прозрачная луна.