Ремонт «Тринидада» подходил к концу. Подновленный корпус покачивался на воде. Заканчивались плотницкие работы, начиналась оснастка корабля.

Пунсороль с Панкальдо перебирали на складах снаряжение. Мастера канатного дела плели веревки, обрабатывали противогнилостными растворами. Парусные умельцы латали дыры на запасном комплекте, усиливали накладками штормовые. Механики чистили насосы, смазывали помпы жиром, натирали до блеска медные корпуса. Оружейники придирчиво осматривали орудия, скоблили золою дула аркебуз. Факторы в сотый раз пересчитывали расходы, записывали в счетных книгах новые статьи. Священник призывал разнеженную паству на подвиги во имя Господа. Цирюльник лечил ослабевшего Карвальо. Здоровье Жуана на короткое время улучшилось. Он вставал с тюфяка, садился на пол веранды, смотрел на море, где покачивался корабль без мачт и парусов, как ободранная птица.

Вечером приходили офицеры, рассказывали о делах, строили планы. Кормчий слушал их, пока не засыпал, быстро и легко ронял голову на грудь. Санчо Наварре поправлял одеяло, крестил капитана, садился сторожить его на веранде, любовался огнями города. Мимо проходили туземцы, с любопытством поглядывали на скромный матрас вождя белых моряков. Санчо гнал их рукою, чтобы не сглазили, не навели порчу на больного человека. На ночь Карвальо устраивался на воздухе – в доме ему становилось душно. Сверху над штурманом растягивали ткань для защиты от насекомых.

Скоро он вновь почувствовал безразличие к жизни, перестал покидать постель, интересоваться ремонтом корабля. День для него сделался короче, ночи – длиннее. В час, когда на судне колокол сзывает на палубу втору ночную вахту, Жуан просыпался, будто кто-то толкал его в бок. Он слышал голос флагмана, хотя в гавани не отбивали склянки. Португалец смотрел на темное полотнище над головой, вздрагивающее от порывов ветра или от прикосновения жирных мохнатых мотыльков, прислушивался к звукам. Рядом храпел солдат, стерегущий никому не нужную одухотворенную вещь. Раньше командир побил бы его за это, но теперь радовался, что меньше причиняет людям хлопот. Слышались смех, женские голоса. Из леса доносились тревожные звуки, испугано кричали птицы. Невидимое море подступило к дому. Волны вгрызались в песок, вода с шипением уходила в лагуну.

Карвальо приподнял край полога, выглянул наружу. В темноте мелькали десятки слабеньких огоньков, желтых, розовых, голубых. Светящиеся насекомые проносились мимо веранды, устраивали хороводы, гонялись друг за другом. В воздухе раздавался гул от множества крыльев. Временами он становился резче, что-то ударялось в ткань, замолкало. Потом, загудев, улетало прочь. Жуан смотрел на мерцающие огоньки, пока они не расплывались, а деревья перед домом не растворялись в ночи.

Он вдыхал ароматный воздух и как бы через туманную дымку наблюдал за движением существ, ему мерещилось, будто души людей приближаются и удаляются от него. Розовые женщины зависали над прогретой землей. К ним спешили холодные белые мужчины. Летали вокруг желтые, голубые дети. Кормчий напрягал зрение, и видения исчезали, возникали кусты с жужжащими над ними насекомыми. Было приятно обманывать себя, думать о душе, о Боге, о вечности – о чем задумываются всерьез, когда становится тяжело. В такие минуты к португальцу приходили приятные мысли, как накануне Рождества, когда в доме горят свечи и пляшут огоньки.

На улице свежело. Голоса затихали, море громче напоминало о себе. Закончив брачные игры или поймав на фонарики добычу, светящиеся насекомые исчезали, заползали под листья. Карвальо лежал один, спрятавшись от мира под навес, словно в гроб.

Случались и тяжелые мучительные ночи. Тело ломило, возникало нервное возбуждение. Кормчий ворочался с боку на бок, ложился на живот, на спину. Подтягивал ноги к руди, распрямлялся струной, напрягался и расслаблялся, стонал. Легче не становилось. Что-то зудило его внутри, корежило, будто просыпался Дьявол, не изгнанный священником. Разбитый и уставший от борьбы, Жуан впадал под утро в утомительное и неприятное оцепенение, нечто среднее между сном и бодрствованием.

Однажды днем он сильно испугался, впервые за последний месяц внимательно посмотрев на свои ноги. Они покрылись густыми черными волосами. Не знак ли то врага рода человеческого? Уж, не с чертями ли ему придется иметь дело за грехи? Карвальо тотчас послал за капелланом, покаялся в грехах, постарался не пропустить ни одного, прыгал по годам и кораблям. Успокоившийся кормчий понял, что волос у него не прибавилось, а ноги стали вполовину тоньше, высохли, заострились суставами. Он пожелтел, сморщился. Пепельного цвета волосы сыпались на подушку. Жуан попросил принести зеркало, заглянул в него – и ему стало страшно. Он понял, что умирает.

«Почему? За что? – хотелось спросить Господа. – Когда впереди честь и слава, когда опасности позади, Ты отнимаешь у меня жизнь! Разве это справедливо? Чем я хуже других?»

Он перебирал в уме гостивших на Тидоре моряков, будто выбирал себе замену. Искал причины, по которым не мог предстать перед Творцом, покинуть команду, умереть на краю земли. Перечислив их, Карвальо закрывал глаза и ждал. Господь не отвечал.

В теплый февральский вечер дождь стучал по соломенной крыше. Струйки воды стекали на землю, вымывали лунки с плавающими в них песчинками. Листья на веранде блестели и вздрагивали. Сквозь мутную пелену Карвальо видел берег с кораблем, темневшим на серой поверхности залива. Он слегка покачивался, походил на купающегося в луже воробья. Дальше в глазах пилота вода и небо сливались, образовывали сплошную вибрирующую полосу. Неожиданно «Тринидад» поплыл в сторону, словно сорвался с якорей, задрейфовал по ветру, быстро ускоряя движение. Жуан испугался, посмотрел на берег, заметил ли кто-нибудь беду? Дома и пальмы погнались за судном, что-то противно зашумело. Стараясь задержать город, кормчий ухватился за подушку. Голова кружилась, боль усиливалась, и вместе с нею шипение, свист в ушах. Он почувствовал слабость, повалился лицом в постель. По телу пробежала судорога, горлом хлынула кровь.

Перепуганный Санчо закричал, будто в случившемся крылась его вина, забормотал молитву. Из-под дома выскочил заспанный цирюльник с куриными перьями в волосах, схватил таз, бросился к кормчему. Из надрезанной руки медленно поползла густая темная кровь. На шум собрались моряки.

Карвальо лежал на спине: запястье обмотано тряпкой, на землистом лице остатки запекшейся крови. Желтые воспаленные глаза смотрели на товарищей.

– Жуан, тебе надо исповедаться и причаститься, – склонился над ним Эспиноса.

– Поздно… – выдавил из себя португалец. – Все кончено.

Крупные капли дождя вместо слез катились по лицу командира. Солдаты и матросы в промокших куртках ждали у веранды.

– Что он сказал? – шепотом спросили задние.

– Не желает каяться, – ответили рядом.

– Ох, богохульник… – испугался канонир.

– Зачем ему каждую неделю исповедоваться? – оборвал разговоры плотник.

– Ты готов? – альгвасил не решился произнести последнее слово.

– Нет… – сознался Жуан. – Мне страшно.

– Господь милостив…

– Знаю, но к Этому нельзя подготовиться.

– Не волнуйся. Все будет хорошо. Молись, – быстро проговорил Эспиноса, поглаживая пилота по мертвой холодной руке.

– Хуан… – слабо выдохнул Карвальо. – Я не успел…

– Мы спасем его! – пообещал командир. – Вернемся за ним.

– Хуан… – повторил взволнованный отец.

– Клянусь тебе! – Эспиноса поднял руку.

– Хуан…

Альгвасил беспомощно посмотрел по сторонам. Дождь барабанил по сгорбленным спинам моряков, не решившихся подняться на маленькую веранду. Порывы ветра качали ветви деревьев, приподнимали края прикрывавших дома пальмовых листьев.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа! – произнес священник, приблизившись со свечой к умирающему.

Эспиноса поднялся с колен, встал рядом. Капеллан сунул свечу в руки Карвальо для обряда. Жуан пришел в себя, но вскоре начал бредить.

– Перенесите его внутрь дома, – посоветовали во дворе.

– Хоть помрет по-человечески, – смелее сказал матрос. – Капитан ведь все-таки!

Командир поднял голову. Впервые в его присутствии Карвальо вновь назвали капитаном.

– Сгорел-то как… Совсем ничего не осталось, – тихо пожалел солдат. – Два месяца мучался, пока Господь сжалился.

– Грехов на совести много накопил, – зло прошипел канонир.

– Не больше, чем у других, – вступился плотник.

Шепот стих. Шум дождя переплетался со словами молитвы. В лесу заспорили птицы. Священник закончил обряд, перекрестил кормчего, отошел в сторону.

– Перенесите капитана в дом! – громко распорядился Эспиноса и приблизился к матрасу.

Офицеры последовали за ним. Сознание покинуло Жуана, он слабо звал сына. Умирающего подняли на руки вместе с постелью и осторожно понесли по веранде в комнату с затхлым запахом старых вещей португальца. Два сундука, доспехи, пара мечей, шлем с перьями попугаев, потертый стул сеньора Магеллана и прочие вещи стояли вдоль стен. В дом плотно набился народ. Шел пар от мокрых людей, молча стоявших в ожидании. Затем они по одному стали прощаться с кормчим.

Карвальо умер ночью, когда дождь кончился и в наступившей тишине капли стекали с листьев. Рядом плакал Санчо, за период болезни привязавшийся к командиру. Отблеск свечей отражался в застывших глазах португальца, одним из первых пошедших за Магелланом.

* * *

Карвальо похоронили за городом на освященной земле по христианскому обряду, собравшему толпы туземцев, привлеченных необычностью шествия команды в парадных одеждах с пением псалмов, горящими свечами, салютами из аркебуз и пушек. Жуану оказали капитанские почести, достойные офицера Испанского королевского флота.

«Господь дал маленькую землю для жизни португальцам, но весь мир для смерти», – вспомнил грустную пословицу его соотечественник.

* * *

Отгремели прощальные салюты, завяли цветы у креста, осела под ливнями земля на могиле. Жизнь шла своим чередом.

На «Тринидаде» устанавливали мачты. Заканчивалась тяжелая изнурительная работа, требовавшая усилий всего экипажа. Подновленное мачтовое дерево, ванты, блоки, канаты с десятками наименований, в зависимости от назначения – занимали свои места. Корабль прихорашивался, рос в высоту.

С берега зачастили пироги, подвозившие товары и продовольствие. Корпус каравеллы постепенно оседал, меньше покачивался на волнах. Кормчие лазили в трюм смотреть, не разошлись ли доски обшивки, не появилась ли течь? Все шло благополучно. Можно было думать о дне отплытия.

За время ремонта Эспиноса посетил соседние острова, завязал торговые отношения, велел факторам разведать дорогу к дальним архипелагам, заключить союзы до прихода испанской флотилии. Так поступали португальцы, проникая от Индии на восток и юго-восток. Торговые эмиссары привлекали на свою сторону царьков, стравливали друг с другом или мирили, если возникала необходимость.

Дворец Альмансора у подножия вулкана приобрел очертания крепости. Вокруг него возвели высокий земляной вал с частоколом. Для длительной осады вырыли колодцы, устроили склады с продовольствием. Старые пушки с захваченных по пути на Молукки судов расположили на валу и у ворот крепости. Сотни лучников могли спрятаться за прикрытия. Картечь и стрелы делали смертельно опасными подступы к дворцу. Раджа стал грозным соперником сыновей Абулеиса.

Канониры научили туземцев обращаться с кулевринами, вернулись на берег, занялись перевозкой орудий на «Тринидад». Если бы они предвидели будущее, то отдали бы их радже, не тратили напрасно силы. Но людям не дано знать, что ждет их в море или на берегу.

Властитель часто навещал испанцев, с интересом наблюдал за работой.

– Зачем мачты перевиты металлическими кольцами? – спрашивал Пунсороля.

– Чтобы не сломались надвое, если треснет дерево, – отвечал кормчий.

– Лучше посадить у бортов гребцов с длинными веслами, – предлагал Альмансор.

– У нас есть такие корабли, – рассказывает пилот. – Они быстроходны, маневренны, но не годятся для походов.

– Моя пирога способна доплыть до любого острова! – с гордостью заявляет раджа.

– Мы в этом не сомневаемся, – льстит касику штурман. – Ваши лоцманы знают дорогу до Бандана и Лусона, вы дадите нам одного?

– Мамули проводит вас, – обещает властитель. – Когда вы собираетесь выйти в море?

– Недели через две, – подсчитывает на пальцах Пунсороль, чтобы Альмансор понял его.

– Почему каюта капитана находится на корме, а не на носу корабля? – выведывает хозяин острова.

– Там суше, меньше брызг.

– Зачем на палубах в одних местах сплошные закрытые борта, а в других – только поручни?

– Для слива воды при шторме.

– Зачем на носу птицы с человеческими головами? Они указывают путь?

– Это ангелы – олицетворение Святой Троицы: Бога Отца, Сына, Святого Духа. Они хранят нас от несчастий.

– У Аллаха тоже есть ангелы, – замечает властитель, – но они не плавают по морям. Зачем Богу Отцу Святой Дух? Она Его жена?

– Нет… Это… Это… – теряется Пунсороль.

– Третий бог? – подсказывает Альмансор.

– Его духовная сущность, – отрицательно мотает головой итальянец.

– У нас один Аллах, а у вас много богов, как у язычников, – хмурится властитель. – Да еще рожавшая женщина, называемая Девой, вознеслась среди них…

– Наш Бог един в трех лицах, – объясняет штурман.

– Что за странный бог с тремя носами? – улыбается раджа. – Я слышал, есть многорукие и многоногие боги, но три лица… Ты что-то путаешь!

– Вам нужно поговорить с капелланом, – предлагает Пунсороль.

Они переходят на другой борт, властитель вновь засыпает кормчего вопросами.

* * *

Ветер приносит прохладу, полощет развешенную на веранде одежду Карвальо. Санчо стряхивает пыль, выворачивает ее наизнанку. Из раскрытого сундука пахнет нафталином.

– Штаны из синего бархата, потертые на заду и коленках! – кричит солдат в раскрытую дверь, где молодой нотариус составляет опись вещей покойного. – Он ходил в них на Себу, когда капитан-генерал крестил Хумабона, – добавил Санчо.

– Помню, помню… – кивает головой в сторону веранды склонившийся над разложенными на коленях бумагами мужчина с крупным носом над густыми черными усами. Ему приятно сидеть на стуле адмирала, пользоваться золоченой чернильницей Карвальо.

– Рубашка из тонкого светлого полотна хорошей сохранности, с дырой по шву на левой руке, – продолжает Санчо, внимательно осматривая, нет ли вшей.

– Угу… – бормочет в усы нотариус. – Дыра большая? – серьезно спрашивает он.

– С ладонь, – поясняет солдат.

– Угу… – кивает нотариус и ждет следующую вещь.

– Кожаный колет, – говорит Санчо, – старый, но прочный.

Он примеривает его на себя, разминает ремешки.

– Чего замолчал? – слышится из комнаты.

– Шапка из голубого атласа с мелким жемчугом, – перечисляет солдат.

– Угу… – строчит мелкие буковки нотариус.

– Больше в сундуке ничего нет, – Санчо появляется на пороге.

– Фу… Вырядился! – неодобрительно ворчит нотариус.

Солдат снял шапку кормчего, поскоблил пальцем жемчужину.

– Жемчуг почти новый, не пожелтел еще, – похвалил он шитье.

– Деньги нашел? – поторопил его чиновник.

– Нет.

– Куда Карвальо засунул их?

– Не знаю.

– Наверное, положил во второй сундук.

– И забыл запереть?

– Старье не воруют, – решил Санчо.

– Тебе в колете не жарко?

– Нет.

– Снял бы…

– Зачем? Немного поношу и отдам наследникам.

– Он завещал все Хуану.

– Пропадет добро, – вздохнул Санчо. – Где теперь искать парня? Небось, уж нет в живых.

– Наше дело переписать и доставить в Испанию, – ответил нотариус. Санчо откинул крышку нового сундука, начал складывать вещи на пол. Чиновник писал. Денег там не оказалось.

– Кроме тебя, сюда никто не заходил? – спросил он солдата.

– Здесь было много народу.

– Ничего подозрительного не заметил?

– Нет.

– Может, кто-нибудь перебрал вещи?

– Как бы он сюда попал? Я запер замок.

– Тогда тебе придется ответить за пропажу денег.

– Сеньор Эспиноса послал меня присматривать за больным, а не за золотом, – обиделся солдат.

– Давай дальше… – устало промолвил нотариус. – Засунь барахло в ящик и принимайся за оружие.

Санчо сложил одежду, с сожалением снял колет, сунул в сундук.

– Меч из Бильбоа с ручкой из слоновой кости с золотой инкрустацией, – восхищаясь работой мастера, произнес он.

– Угу… – прогудел нотариус, скользивший пером по бумаге.

– Хороша сталь… Ни единого пятнышка!

– Угу…

– Говорят, часть островов, открытых сеньором Магелланом, стали его собственностью?

– Так записано в соглашении с королем, – подтвердил нотариус.

– Хуан вслед за отцом тоже наследует земли?

– Не думаю…

– А Эспиноса с Элькано?

– Вряд ли… В контрактах офицеров нет такого пункта. Иначе вместо возвращения в Испанию они бы бесконечно кружили по островам.

– Кинжал в три четверти локтя с рукоятью в виде золоченой змеи, – продолжил Санчо.

– Угу…

– Сапоги старые, тяжелые… Бог мой, в них что-то есть!

Он осторожно приподнял за голенище сапог и посмотрел внутрь.

– Деньги! – радостно воскликнул солдат, вытаскивая мешочки. – Неужели это все золото?

Нотариус поднялся со стула, подошел к нему.

– Повезло Хуану! – Санчо высыпал деньги на пол. – Я никогда столько не видал. Вы не ошиблись, это все ему?

– Несколько реалов сеньор Карвальо завещал на помин души, часть возьмет король за незаконные операции, немного потребуется на нотариальные расходы, а прочее – сыну.

– Я думаю, здесь есть наша доля, – осторожно заметил Санчо.

– Что ты говоришь? – любуясь золотом, вяло возмутился нотариус.

– Разве я не заслужил пару монет? – возразил солдат. – Мы ведь могли не найти мешочки!

Плотно сжав губы и нахмурив брови, нотариус задумался.

– Это мне, а это – вам, – Санчо отложил в сторону две кучки, и, заметив, что тот колеблется, добавим из своей две монетки.

– Нет, – отгоняя искушение, замотал головой нотариус. – Я попрошу сеньора Эспиносу заплатить тебе особое жалование.

– Ну хоть по одной… – взмолился Санчо. – На память о капитане.

– Нет… – нерешительно отказался нотариус.

Солдат схватил несколько монет и спрятал за пазухой.

– Ладно, только по одной! – не устоял от соблазна нотариус, поспешно беря горсть, пока Санчо тактично отвел глаза в сторону.

* * *

На «Тринидаде» установили мачты, стянули их вантами и штагами, подняли на тросовых бейфутах реи, укрепили в горизонтальном положении топенантами. Каравелла оделась парусами, заблестела бронзой пушек. В трюмах стало тесно от благовонного груза и продовольствия. Матросы перевезли свои вещи, поделили места в кубрике. Офицеры заняли две каюты на корме. Туземцам, пожелавшим отправиться в Испанию, позволили самим выбирать углы на палубе. Ждали попутного ветра для выхода в море.

Альмансор присылал продукты, беседовал с Эспиносой о предстоящих совместных военных действиях. Ему не терпелось отомстить соседям за убийство отца, посадить на Тернате сына или внука. Волновали его и португальцы, но они жили далеко, редко появлялись на острове.

По случаю завершения ремонтных работ устроили праздник. «Тринидад» палил из пушек, пускал в небо ракеты. Пироги с зажженными факелами плавали по заливу, звенели литавры и колокольчики. Горели костры, танцевали обнаженные женщины, поднимали вверх набедренные повязки. Пальмовое вино согревало тело, кружило голову, возбуждало желание. В воздухе проносились светящиеся бабочки, манили в глубь леса. Жизнь казалась прекрасной и бесконечной.

А в эти дни для похода на Молукки в португальских колониях готовилась эскадра под предводительством Антониу ди Бриту. Капитан-генерал не спешил, ждал сведений об испанцах. Вернувшиеся моряки, сопровождавшие джонку до Бакьяна, не слышали о Магеллане, советовали не торопиться. Бриту не предполагал, что вслед за ними к острову подойдет эскадра Эспиносы и в короткое время закупит гвоздику, подготовится к возвращению на родину. Сыновья Абулеиса, опора португальцев на Молукках, решили не вмешиваться в распри двух могущественных владык, не отправили лодку на Банду с известием о прибытии испанцев. Пусть короли сами определят, кто из них сильнее, а они присягнут победителю.

Бриту крейсировал в португальских водах, уверенный, что как только у островов Пряностей покажется соперник, ему сразу станет известно. Осведомители молчали, португалец напрасно терял дни. Он надеялся встретить испанцев севернее Тимора, где пролегал маршрут кораблей с гвоздикой, и не думал, что Элькано возьмет круто на юг в неисследованные воды Индийского океана, и уж тем более не ожидал возвращения «Тринидада» через Тихий океан. Остатки эскадры Магеллана под носом капитан-генерала ускользнули от португальцев.

В начале марта на Тидоре отгремели прощальные залпы. Упали с реев паруса, наполнились ветром. Взмахнули золотыми крыльями ангелы на носу «Святой Троицы», полетели к родным берегам. Пятьдесят четыре человека, в том числе примкнувший к эскадре Афонсу ди Лороза, отправились на север мимо знакомых островов.

На фактории обосновались трое кастильцев: фактор, канонир, солдат. Четвертый испанец уплыл на Банду разведать пути, познакомиться со страной. Пятый по приказу Эспиносы – на Моро, расположенный в шестидесяти лигах от Молукк.