После отплытия «Виктории» Карвальо почувствовал усталость. Ему захотелось посидеть, полежать, подремать среди напряженного рабочего дня, чего раньше не делал. Кормчий не придал этому значения, усталость накопилась за долгие месяцы. Теперь можно было отдохнуть. Прошел день, другой, а ему не стало легче. Он много спал, хорошо ел, но что-то разладилось в организме. Как человек после жестокой битвы не в силах поднять рук, так он утомился от постоянного напряжения. Жуан пролежал еще день и еще один… Усталость не проходила. Тут он заметил, что совсем не хочет женщин.

Открытие поразило его, потому что раньше, как бы он не уставал, «шпага» жаждала борьбы. В жизни Жуана было много неприятностей из-за женщин… Теперь возникла апатия. Это было ненормально, он забеспокоился. Карвальо часами лежал под навесом из пальмовых листьев на веранде дома рядом с факторией, разглядывал голых красавиц и думал, хочет ли их, сможет ли… Вопрос оставался без ответа. Жуан боялся, что если ему приведут туземку, то придется отослать ее домой.

Найти причину отсутствия желания оказалось легко. Жуан решил, будто Господь дает знак начать новую жизнь, думать больше о душе и меньше – о теле, изъеденном цингой и болезнями. Карвальо покаялся священнику. Просветленный и успокоившийся, кормчий пролежал еще пару дней, пока не понял, что дело не в Творце и праведной жизни, а в хиреющем организме, не способном восстанавливать силы. Он велел крикнуть лекаря, начал лечиться. Ему пустили кровь, чем окончательно доконали. Через две недели Жуан уже не мог ходить, лежал на тюфяке, поглядывал по сторонам. Но и сейчас он не сомневался в скором выздоровлении.

Дела на берегу не прекратились. Расторопный Леон Панкальдо, ставший младшим кормчим вместо уплывшего Альбо, помогал Эспиносе и Пунсоролю руководить разгрузкой «Тринидада». Туземцы переносили товары к фактории в соседние освобожденные дома. В городе образовался испанский район, где хранилась гвоздика и жили моряки. Кто-то посоветовал окружить его стеной, укрепить пушками, но из-за лени и беспечности предложение отклонили. Зачем тратить силы, если через месяц возвращаться на палубу?

С матраса, нового капитанского мостика, Карвальо видел, как раздели опустевший корабль, сняли мачты, а затем сотни индейцев с испанцами вытащили корпус на песок. Черный, заросший травой и ракушками, он выглядел старым и гнилым. Из него бежала вода, как из дырявого бурдюка, мерзкая слизь сохла на бревнах. Жуан ощутил нечто символическое в том, что слег, когда его кораблю потребовался основательный ремонт. «Завтра вместе с каравеллой начну выздоравливать», – сказал себе португалец.

На следующий день скребками чистили днище, заставляли туземцев тряпками с песком оттирать загрунтованные доски. Пробоину не нашли. Под тяжестью поклажи в нескольких местах разошлись швы.

Главный кормчий глядел на работу и думал, что с его души тоже надо снять накопившуюся грязь. Из-за болезни в голову Карвальо приходили мысли, казавшиеся раньше смешными. Так часто бывает с замкнутыми людьми, очутившимися за бортом жизни, наблюдающими за ней со стороны.

Иногда к нему подходили моряки, но не задерживались. Жуан не имел друзей, родственники потерялись. Некоторые матросы, не простившие капитану грубостей, смеялись над ним. Только португальцы, приплывшие в Испанию по зову Магеллана, оставались с ним, сохраняли привязанность друг к другу. Упершись спинами в стены, товарищи сидели на корточках, как любили делать индейцы, изредка отвечали на вопросы. Их можно было не задавать, кормчий видел и знал, что будут делать с кораблем.

Вспыхнули костры, черный дым от подгоравшей смолы рванулся в небо. В чанах закипело варево. Конопатчики сменили плотников у «Тринидада». Судно поправлялось, а капитан слабел.

Альмансор прислал ему врача – старого седого мавра с просвечивающей бородкой. Он тщательно осматривал, ощупывал кормчего, делал странные движения вдоль ног и позвоночника, будто хотел вогнать в члены заряд энергии. Жуан ощущал жар от рук целителя, шевеление своих волос на ногах, когда над ними совершались таинственные обряды. Часа на два-три ему становилось лучше. Иногда после лечения кормчего трясло. Он замерзал в жару, требовал одеяло, укрывался с головой. Постепенно озноб проходил, тело согревалось, выступал пот. Он вылезал наружу без сил, пил настои трав. В такие моменты штурман давал зарок не подпускать к себе знахаря, пользовавшегося дьявольскими силами.

– Странная болезнь… – качал головой цирюльник, исполнявший обязанности врача. – Ничего не болит, а человек тает на глазах.

– Бесы одолевают капитана в минуты трясения, – испуганно говорил капеллан. – Надо изгнать их постом и молитвой.

– Молитва никому не вредила, – подхватывал цирюльник. – Что до поста, – так он и так не ест.

Они брали Библию с крестом и покрывало с алтаря, подступали к Жуану. Накрыв ему голову и дав в руки книгу, капеллан читал экзерсисы на изгнание бесов. Но то ли сам был грешен, то ли черти попались упорные, а только Карвальо спокойно дышал под накидкой, да руки чуть вздрагивали на Библии.

– Хоть бы затрясло его! – взмолился святой отец. – Я бы точно знал, что он одержим Дьяволом.

– Нет в нем беса, – возражал цирюльник. – Пусто у него внутри. Яма в нем.

– Яма? – не понимал священник.

– Как в покойнике, когда душа отлетает, – пояснял кровопускатель. Не было в португальце ни ямы, ни Дьявола. Чем больше он болел, тем меньше мыслей сохранялось в голове. Постепенно Жуан смирился с болезнью и не заметил, как стал думать о смерти. Сначала мысль о ней испугала португальца. Он застонал, встрепенулся, словно хотел отогнать ее вместе с хворью. Слабость не прошла, а мысли вернулись. Во второй раз душа меньше заныла, затем успокоилась. Со стороны казалось, будто кормчий целыми днями сосредоточенно думает, а он погружался в забытье, равнодушно смотрел на подновлявшуюся каравеллу. Если в первые дни мерилом болезни являлось отсутствие желания женщины, то теперь им стала созерцательная бездеятельность. Карвальо часто ловил себя на том, что не хочет думать о жизни, смерти или посторонних вещах, исчезнувших незаметно, как все, что с ним произошло.

Одно волновало португальца – судьба сына. Жуан чувствовал вину, давившую его, заставлявшую стонать по ночам. Он мог не пустить Хуана к султану, спасти, обменять на пленных или отправиться за ним и разделить участь заложника. Единственным успокоением было то, что сын не являлся во снах, не звал к себе, а значит, не погиб и, возможно, обретет счастье. Баррутиа не оставит Хуана без присмотра, пока новая флотилия не войдет в гавань Брунея.

Жизнь вокруг была заманчиво прекрасна. Моряки освободились от ощущения опасности. Альмансор силой, хитростью, подарками прекратил дворцовые интриги против испанцев. Регулярно посылал гостям продовольствие. Часто выходил на берег к кораблю, наблюдал за ремонтом. Подданные раджи помогали морякам, приобщались к основам судостроения. В душе честолюбивого властителя зародилось желание создать флот, не хуже европейского.

В загородном дворце у подножия вулкана гремели выстрелы. Ганс обучал аборигенов ремеслу канонира. Санчо рубил мечом деревянные щиты, хвастался приемами фехтования. Трещали аркебузы, разлетались в стороны перья зазевавшихся птиц. По совету Эспиносы вокруг дворца возводились земляные укрепления, копались рвы на случай штурма города португальцами. Постепенно деревянный дом, с множеством комнат и служебных помещений, превращался в крепость.

Болезнь Карвальо плохо повлияла на дисциплину. Раньше кормчий крепко держал команду в руках, не скупился на побои. Теперь после дел моряки расходились по городу, где у них появились друзья и подруги. Испанцы научились отличать свободных женщин от замужних, старались не портить отношений с соседями. Утром на работу являлись с большим опозданием, иногда вообще не показывались, огрызались на окрики офицеров. Пока эти мелочи не затрудняли починку «Тринидада», рядом слонялись индейцы, готовые помочь за пару стеклянных бусинок. Опасность росла с иной стороны. Возникли разговоры, будто жизнь на острове лучше, чем в Испании. Зачем рисковать, плыть в неизвестность на старом перегруженном корабле?