Более двух недель «Виктория» шла к югу мимо десятков островов, населенных людоедами, враждующими между собой. В лабиринте вздымающихся из воды гор, плоской земли с густыми лесами, отмелями, встречными течениями она часто меняла курс с юго-западного на юго-восточный и снова возвращалась на запад-юго-запад. Команда не имела покоя ни днем, ни ночью. Ровное дыхание океана между островами было прерывистым и резким. Налетали шквалы, грозившие выбросить каравеллу на рифы, песчаные банки. В мягкой прохладной темноте ночи на берегах горели костры, слышались воинственные крики. И хотя туземцы не отваживались напасть на корабль, вахтенные до боли натирали глаза, следили за мерцающими огнями.

Иногда навстречу попадались пироги с неопрятными косматыми людьми, прикрытыми полосками древесной коры шириною в два пальца. Они не имели властителей, подчинялись выборным деревенским вождям. Держались настороженно, не желали торговать.

На острове Кафи жили жестокие, коварные пигмеи – в половину человеческого роста. Лоцман сказал, будто Альмансору с большим трудом удалось покорить этих карликов. На другом обитали люди с птичьими головами, скрывавшиеся днем от знойных лучей солнца в зарослях бамбука и банановых пальм, поэтому их не удалось рассмотреть. А вот с амазонками испанцам повезло. Кормчие специально прошли близко с островом одиноких женщин – прекрасных воительниц, убивавших мужчин, посягавших на их территорию. Они беременеют от ветра и без жалости умерщвляют мальчиков. Моряки увидели у бедных тростниковых лачуг рядом с курами и овцами брюхатых неопрятных амазонок – знать, ветра здесь дуют изрядные – и неопределенного пола ребятишек. Безоружные женщины занимались обычными хозяйственными делами. На краю острова испанцы заметили обреченных на смерть мужчин, случайно забредших сюда и не подозревавших о своей ужасной участи. Они неторопливо выбрасывали из лодки на песок серебристую рыбу. Туземцы заметили каравеллу, отложили дела и долго глядели вслед. Лоцман объяснил разочарованным испанцам, что амазонки оставили в поселке беременных подруг со старухами для присмотра за девочками, а сами ушли воевать, так как это их любимое занятие. Лоцману поверили и пожалели о том, что не предупредили мужчин об опасности.

На соседних островах жили звери с человеческими головами. По ночам гигантские рыбы вылезали на берег, подстерегали людей, тащили в море. Когда в темноте с земли доносились странные пронзительные звуки, индейцы на палубе в испуге перешептывались, произносили загадочное слово «гаруда».

Пигафетта узнал его значение и записал в дневнике: «Это огромные птицы, способные перетащить на дерево буйвола или слона. Дерево называют „кам пантанги“, оно растет в местности „Пусатовер“, приносит плоды крупнее огурца – „буа пантанги“. Брунейские мавры говорили, будто видели двух птиц у раджи, получившего их из сиамского государства. Из-за бурных водоворотов лодки не могут приблизиться к месту, где растет „кам пантанги“. О дереве впервые узнали после того, как одну джонку втянуло в водоворот, и она разбилась в щепы. Экипаж утонул. Только мальчик, привязавшийся к толстой доске, спасся чудесным образом. Он взобрался на дерево и спрятался под крылом птицы. На другой день птицы поднялись и полетели к берегу поймать буйвола, а мальчик вылез из-под крыла. От него узнали про „гаруда“, и откуда происходят приносимые морем плоды». Хотя по фольклору малайцев гигантские птицы обитали к северу от Большой Явы в Китайском заливе, голоса их слышали и здесь.

Плыть мимо островов было опасно. На каждом шагу моряков подстерегали злые духи, разворачивавшие ветра, гнавшие навстречу потоки воды. По ночам вдоль бортов проплывали змеи, способные проглотить человека. Они были значительно меньше хорошо известных в Европе морских змей, пожиравших целые корабли, но любой подозрительный всплеск воды вызывал оцепенение и ужас.

На дне в водорослях прятались огромные раковины моллюсков, всасывавшие свои жертвы. Крабы, размером с хижину, отрубали руки и ноги ротозеям. Лодки не отваживались плавать над нечестью. От сознания ее присутствия, легкий холодок пробегал по телу моряков. Можно было бы не верить рассказам, но непременно находились свидетели, видевшие чудовищ, слышавшие их голоса.

Чиркнул камень на мелководье по борту, и сразу зоркие глаза различили на глубине не валуны, а черно-зеленые клешни. Плеснула рыба в тишине, – показались на закате золотистые чешуйки змеи.

8 января на горизонте появился Малуа (Алор). Неподалеку от него лежал Арукето, где в подземных пещерах жили люди величиною в локоть с ушами до пола. Одно ухо заменяет им подстилку для сна, вторым они укрываются вместо одеяла. Карлики коротко стригут волосы, ходят голые, питаются растительной и рыбной пищей. Моряки хотели привезти диковинных человечков домой, но погода с утра портилась, становилась хуже.

Небо потемнело, пошла по морю зыбь. На попутном ветре «Виктория» плыла в фордевинд на Малуа, как вдруг зашквалило. Паруса беспомощно захлопали, облепили мачты, как женские юбки ноги на ветру, потянули каравеллу назад, разворачивая и креня на левый борт. К счастью, тяжелый корабль не лег парусами на воду. Когда порыв ветра ослаб, судно выпрямилось, закачалось, вернулось на прежний курс. Рядом поверхность воды сильно зарябилась, с гребней волн сорвались брызги, полетели на север, откуда шла каравелла. Шквальный ветер разутюжил море, отчего оно выглядело вогнутым, словно донышко плоской тарелки. Рябь поползла к «Виктории».

Матросы высыпали на палубу. Капитан с Альбо вышел из каюты, приказал убрать часть парусов, зарифить грот. Скорость упала, и тут заметили, что идут против сильного встречного течения. Судно почти застряло на месте.

Ветер с кормы окреп, волны становились круче. Шквалы сильнее трепали корабль, грозили порвать паруса. Небо сделалось тяжелым, гнетущим. Облака уже не ползли, а летели, клубились, как от пожара, обгоняли каравеллу, неслись к острову с высокими горам, откуда навстречу вырывались шквалы, пытавшиеся задержать их. За сушей облака перемешивались, образовывали спускавшуюся к воде серую стену, придавившую гребни волн, выглядевшие ниже и спокойнее. То было обманчивое ощущение, порожденное слабым человеческим зрением. На самом деле там грохотал шторм, валы обрушивались друг на друга.

Течение и шквалы мотали «Викторию» в стороны, относили в море. Когда встречные порывы слабели, и попутный ветер гнал ее к земле, она рывками двигалась вперед. Моряки собирались переждать шторм в гавани за цепью гор.

Скрипели мачты, хлопали паруса, брызги летели на палубу. Вахтенные с трудом удерживали румпель, вырывавшийся из рук, сбивавший с ног промокших моряков. Корпус каравеллы стонал и покачивался. Из трюма отсасывали просочившуюся воду. Кормчие меняли паруса, пробовали идти в лавировку Крупные волны догоняли корабль, били в борта, заставляли вздрагивать людей, молившихся в кубрике с отцом Антонием. Перепуганный штурман клал каравеллу в дрейф и быстро лишался того, чего добились изнурительным трудом. «Викторию» отбрасывало назад.

День клонился к вечеру, сгущались сумерки. Ветер перестал свистеть, завыл, заревел над головой. Небо почернело, опустилось к воде, уперлось в верхушки гор, сохранило просвет между бушующим морем и густыми темно-синими тучами. Они уже не летели за остров, повисали над судном, набухали, заряжались электричеством. Земля по-прежнему лежала вдали. Испанцы тщетно пытались пробиться к ней. Было опасно застрять в шторм между островами. Это понимали все. Каждый старался помочь общему делу. Одни работали на парусах, другие откачивали воду, третьи укрепляли плохо закрепленные грузы, четвертые молились, давали обеты совершить паломничества в честь Путеводной Богородицы.

С наступлением ночи встречные шквалы ослабли. Корабль пошел ровнее, заметно подступил к чернеющим силуэтам гор. На мачтах потрескивали заряды электричества, надвигалась гроза. Альбо с опаской поглядывал на малайского лоцмана, уверенно направлявшего корабль прямо на остров. Теперь опять шли в фордевинд. Ветер и волна били с кормы, косые паруса сменили на зарифленный грот.

Каравелла зарывалась бушпритом в воду. Казалось, холодные потоки хлынут на ют, зальют палубу. В последний момент «Виктория» выпрямлялась на гребне, поднимала нос в темноту, проскакивала метров десять и оседала на корму, как запнувшаяся лошадь. Волна с шумом вырывалась из-под носа, текла навстречу земле. Корабль останавливался, ждал следующего вала, чтобы пролететь еще несколько метров к берегу. Ванты натягивались струнами и ослабевали, вызывали жуткое ощущение ненадежности такелажа. Однако мачты стояли и паруса работали. С каждым ударом склянок остров приближался. Горы прикрывали каравеллу от ветра, шквалы все чаще возникали позади нее. Если бы не встречное течение, судно давно бы придвинулось к земле. Появилась возможность расправить грот, поднять дополнительные паруса, чтобы преодолеть проклятую реку посреди моря.

Под утро лоцман привел каравеллу в уютную гавань, с трех сторон закрытую от ветра высоким берегом. Ослабевшие волны врывались внутрь, растекались в стороны низкими длинными гребнями с пенными барашками. Они добегали до берега, дробились на рычащие потоки, исчезали в песке. Ветер плутал в зарослях леса, таинственно шевелящегося в темноте. Пошел дождь. На юге вспыхнули молнии, послышались раскаты грома. Гроза огибала остров. Рыхлое туманное небо клубилось, сыпало на землю редкие крупные капли, ползло в море за грозой. Тучи поднимались из-за гор, словно спали на склонах и, разбуженные громом, спешили собраться в кучу.

«Виктория» заякорилась кормой к берегу, носом к волне. Опущенные паруса валялись на палубе.

* * *

На следующий день моряки проснулись в полдень после утомительной ночи и занялись ремонтом корабля. Сочились швы, требовалось тщательно проконопатить борта. Капитан приказал разбить лагерь на берегу.

Шторм стихал, небо светлело, но оставалось затянутым бесцветной мутной пеленой. Волны в заливе утратили пенные гребни, поголубели. На песке буро-зеленой полосой лежали выброшенные бурей водоросли. В них шумно возились птицы, дрались, перелетали с места на место. В лесу волнами колыхались листья, словно шквалы рябили воду. Раздавался треск ломавшихся веток, кричали попугаи.

На попутных волнах шлюпка быстро достигала берега, высаживала матросов с котлами, бочонками, инструментами, прочими необходимыми для лагеря вещами и возвращалась к судну. На палубе «Виктории» ждал новый груз, солдаты с аркебузами, конопатчики. Все видели, что после шторма застряли надолго, отчего настроение было подстать погоде – хмурое и раздраженное.

– Посмотрите, кто к нам идет! – весело закричал юнга Сибулета, показывая рукой на цепочку туземцев.

Рыжеволосый Солданьо поднял голову и засмеялся. Симон с Мартином потянулись за мушкетами.

К лагерю подкрадывались индейцы, прикрытые кусками буйволовой кожи, украшенной раковинами, свиными клыками, хвостами, козьими ремешками. Они держали в руках бамбуковые луки с длинными стрелами. Деревянные шпильки поддерживали на головах воинов взбитые высоко закрученные волосы. Стражники заворачивали свои бороды в листья и засовывали в бамбуковые трубки. За ними шли голые мужчины и женщины с мешками из древесных листьев.

На расстоянии тридцати шагов воины остановились, подняли луки, но не выстрелили в смеющихся моряков. К ним подошли обнаженные мужчины, спрятались за спинами сородичей. Женщины с мешками ждали в стороне.

Сибулета сделал несколько шагов к индейцам, кинул в толпу красную шапку, из тех, что десятками раздавали на островах. Воины шарахнулись в стороны, замахнулись на нее бамбуковыми копьями. Шапка лежала неподвижно. Юнга засмеялся громче, предложил жестами взять ее в подарок. Убедившись, что тряпка не кусается, стражники наперегонки кинулись поднимать ее. Они забыли о моряках, желали получить по кусочку ткани. Соплеменники окружили споривших. Юнга смело пошел к ним.

– Хуан, остановись! – поднял ружье Мартин.

Сибулета не слушал его. Солданьо застегнул серебристый шлем, взял в руки меч.

– Стой, пропадешь! – повторил Мартин.

– Они мирные… – ответил парень.

Туземцы обернулись к нему. Сибулета дернул воина за хвостик.

– Ух-ты, какая красота! – засмеялся он, приглашая друзей подойти к туземцам.

Индеец растеряно посмотрел на моряка потом на соплеменников, желая спросить у них, как нужно вести себя, не оскорбил ли пришелец духов прикосновением к хвостику. Аборигены молчали, счастливцы привязывали красные тряпочки на хвостики. Туземец застенчиво улыбнулся, обнажил белые зубы.

– У нас много добра, – сказал Сибулета. – На всех хватит.

Он жестами изобразил гору шапок, показал на корабль, где они ждут индейцев. Те радостно закивали.

На помощь товарищу подошел Солданьо в кожаном колете с мечом. Его золотистые волосы и стальной блеск мориона поразили туземцев. На минуту они забыли о юнге и разглядывали солдата как величайшую редкость.

– Не тронь! – отстранил испанец тянувшиеся к нему руки. Островитянам хотелось прикоснуться к пришельцу, убедиться, что это настоящий человек.

Подошли женщины с мешками растительной пищи. Рядом с фруктами и овощами лежали грязные корни.

Индейцам привезли самые дешевые простые подарки. Они обрадовались и до вечера мешали морякам заниматься делами, с любопытством разглядывали мелочи, доставленные с корабля. К ужину аборигены засобирались домой, забрали подарки и гуськом тронулись в путь. Долго вдоль берега тянулось странное войско, сопровождаемое голыми родственниками.

Ветер к ночи не стих, хотя заметно ослаб и не гнал высокую волну. Серая пелена рассеялась. Небо стало выше и просторнее, солнце дремало за плывущими на запад белыми облаками. Там они сделались перламутровыми, посинели и порозовели. Затем угасли, потемнели, словно опять сбились в тучи.

* * *

Перед вечерней службой, устроенной Антонием на палубе, собрались все моряки. Разговоры шли о шторме, ремонте, встрече с туземцами. Среди неспешного говора кто-нибудь понижал голос и замечал, что надо бы вернуться назад, чтобы не потонуть на этой развалюхе. Люди смолкали, прислушивались, не скажет ли еще чего осторожный сосед, но разговоры переходили на другое. Мало-помалу поднимался шумок, пока в ином месте не высказывалась эта простая мысль, возникшая под чавканье насосов в часы бури. Опытные кормчие понимали, что неприятного разговора не избежать, но будет лучше, если он произойдет, когда возвращение станет бессмысленным.

После молитвы за распределением дел на завтра искра сомнения неожиданно вспыхнула пламенем. Недовольный поручением матрос заявил капитану о желании вернуться на Тидоре.

– Вы добровольно отправились со мной в Испанию, – напомнил Элькано, вглядываясь в лица моряков. Он находился среди них и не видел дальних. – Вас кто-нибудь принуждал?

– Мы не знали, что корабль окажется ненадежным, – ответил юнга Аймонте и спрятал глаза.

– Ты испугался?

– Он правильно говорит… – поддержал товарища Солданьо. – Мы проплыли только три недели, а насосы не останавливаются!

Команда на миг прислушалась к скрипу коромысел.

– «Тринидад» сначала тоже лишь немного потек… – заметили в задних рядах. – Может, вернемся? – нерешительно предложили в толпе.

Элькано покраснел, будто его оскорбили. Альбо приподнялся на цыпочки посмотреть на недовольных спутников, но было трудно отличить говоривших.

– Вы все так думаете? – баск взял себя в руки.

– Нет, сеньор капитан, – послышались голоса, – мы хотим плыть домой.

– До дому год пути! – прикрикнул на толпу рыжеволосый солдат, будто накануне разговора товарищи были за возвращение на Тидоре, а теперь переменили мнение.

– Почему? – возразил Альбо. – Нам потребуется шесть или семь месяцев. Я не вижу причин для беспокойства. Любой корабль после такого шторма даст течь.

– Верно, – подхватил боцман Мигель Родос. – Спросите Ричарда, он каждую доску простучал!

От устремленных на него взглядов плотник почувствовал неловкость, переступил с ноги на ногу, пожал плечами и, словно чему-то удивляясь, пробормотал:

– Гнили нет.

– Видите! – победно заключил боцман. – Что я вам говорил?

– Зачем силой держать друг друга? – сказал цирюльник. – Пусть Солданьо с дружками вернется на пироге с лоцманами к сеньору Карвальо.

– Дело говорит, – похвалили его в толпе.

Элькано задумался.

– Лучше жить на острове с дикарями, чем так рисковать, – обиделся Солданьо.

– Вот и оставайся, – промолвил кто-то.

– Оружие и порох дадите?

– Самим понадобится… – пробурчал низкий голос.

– Значит, подыхать нам тут?

– Чего из-за вас время терять? Меня жена дома ждет.

– Сколько человек хотят вернуться на Тидоре? – строго спросил Элькано.

Никто не ответил.

– Я спрашиваю: сколько человек отказываются плыть в Испанию? – повысил голос капитан.

И вновь тишина.

– Солданьо, ты раздумал? – насмешливо осведомились у рыжего.

– У меня нет на заду крылышек, а в пироге я не желаю, – отказался солдат.

– Даже с бабами? – пошутили над ним.

– Даже с тобой! – огрызнулся воин.

– Ты чего молчишь? – вызвали юнгу. – Или тоже перетрусил?

– Я что… Я ничего… Я за всех думал, – торопливо произнес Аймонте.

– В последний раз спрашиваю: есть желающие? – крикнул Элькано.

– Уже уплыли, – ухмыльнулись моряки.

– Тогда позовите священника! – приказал баск.

– Я здесь, сеньор капитан, – францисканец вышел вперед.

– Приготовьте людей к присяге! – велел Элькано. – Пусть именем Господа поклянутся вернуться в Испанию или умереть!

Наступила торжественная тишина. Антоний вновь раскрыл створки алтаря, зажег свечи.

* * *

Со следующего дня дела пошли своим чередом. У туземцев для варки смолы выгодно выменяли воск. За один фунт старого чугуна они давали пятнадцать фунтов превосходного воска. Приносили кур, кокосовые орехи, перец, пригоняли коз. Этого было недостаточно, а дать больше они не могли. В надежде получить продукты внутри острова, испанцы силой захватили проводника, заставили показать дорогу в деревни.

Боцман Мигель Родос, произведенный в кормчие, с индейцем, толмачом и дюжиной солдат отправился на поиски продовольствия. Отряд вышел из полосы прибрежного леса и очутился среди полей, на которых клочками виднелись участки обработанной земли. На них туземцы выращивали два сорта перца: продолговатый и круглый. Первый – «лули» (цвета ореха в зимние месяцы) цеплялся за деревья и шесты, тянулся подобно плюшу к солнцу. Второй – «лада» (черный), пониже и гуще, походил на деревья. Между участками в траве змеились протоптанные тропинки.

Размякшая после дождя земля пахла сыростью. Прогретый воздух струился над полями. Очертания леса колебались в мареве, расплывались беспокойной зеленой волной. Аромат цветов и подсыхавшей травы, особенно острый вдали от воды, вызывал грустные воспоминания о покинутых родных, об испанских деревнях у подножия гор с каменными наростами замков, белеными соборами и колокольным звоном. В раздетом небе, скинувшем лохмотья туч, парили чужие птицы с черными крыльями. Они тоскливо кричали, лениво кружили над островом, высматривали добычу.

Солдаты пересекли поле, углубились в лес. Стало прохладно и сумрачно. Колючки вонзились в босые ноги. Вскоре у путешественников пропало желание забираться в дебри, искать спрятавшиеся поселки. От старых листьев, трухлявого гнилья, тинных луж поднимались душные испарения, скапливавшиеся под густыми высокими деревьями, будто на дне банки с гадами и жабами. Вокруг трещали насекомые. Пауки величиною с кулак зловеще шевелили мохнатыми лапами, уползали в росистые листья, прятались в трещинах коры. Каждый укол, каждая ссадина казались смертоносным ядовитым укусом. Пробивавшийся сверху зеленоватый свет делал лица людей болезненными. Жалобно стонал незнакомый звереныш, кто-то резко противно хохотал, свистели и кричали птицы. Они скрывались в ветвях, только неожиданные шорохи да хлопанье крыльев заставляли вскидывать арбалеты.

Дорогу преградил узкий ручей на удивление с чистой прохладной водой. Его берега обильно поросли травой, густым низким кустарником. Проводник повел отряд вверх по течению. Чаще стали попадаться звери; выползли змеи, охотившиеся на мелких грызунов и не боявшиеся людей. Индеец знаками предупреждал об опасности.

Туземный поселок из десятка хижин расположился на берегу ручья на просторной поляне, куда сверху, будто через трубу, проникало солнце. Здесь было суше и чище. Дома возвышались на двухметровых сваях, чтобы дикие животные не забрались внутрь. Они почти не отличались от береговых построек: грубые стены из жердей, крыши из сухих пальмовых листьев, внутри цветные циновки, примитивная красная глиняная посуда, пучки трав и цветов с заговорами, перья, крылья птиц, кости в горшках, человеческие черепа на тонких шестах. Здесь не было ни коз, ни свиней; лишь мелкие куры да ручные обезьянки разгуливали вдоль домов. Испанцам почудилось, будто их заманили в ловушку.

Индейцы держались миролюбиво. С удовольствием приняли подарки, всей деревней разглядывали пришельцев, принесли три круглых корзины – что могли дать взамен. В первой лежали неведомые плоды и коренья. Во второй – связанные за лапы курицы, живые и дохлые лесные птицы. В третьем – завернутые в широкие листья отвратительно пахнувшие куски мяса. Пигафетта в ужасе отшатнулся. Мясо оказалось человеческим.

Туземцы знаками показали дорогу, где на равнине жило сильное богатое племя, имевшее коз, свиней, буйволов, чьи черепа виднелись на соседних домах рядом с костями пленников. Идти туда никто не захотел. Моряки не подозревали, что островитяне едят мясо сородичей. Было опасно искать людоедов, имея позади голодное племя, пожиравшее собственных детей.