Во вторник с каравелл отправили в дар Альмансору захваченные на джонках и островах десяток аркебуз, шесть кулеврин, четыре бочонка пороха. Отплытие назначили на завтра. Весь день возили пресную воду, готовились к походу. Для охраны фактории и обучению воинов раджи стрелять из пушек остались добровольцы.

Для заключения мира с испанцами, вечером на берег из дворца прибыл раджа Бакьяна. Альмансор со свитой придворных сопровождал его. Впереди шли воины с обнаженными мечами.

– Я навечно посвящаю себя службе королю Испании, – торжественно провозгласил старик, – и ради него буду хранить брошенную португальцами гвоздику до прибытия сюда испанского флота.

Несмотря на хлопоты Альмансора, злополучные четыреста бахаров так и не сдвинулись с места, лежали в покинутой джонке. Сейчас это уже не имело значения. Корабли стояли перегруженными.

– Я посылаю моему повелителю раба, – он показал рукой на молодого красивого парня, – и десять бахаров гвоздики.

Капитаны вяло запротестовали.

– Вам мало? – смутился раджа.

– Мы возьмем только два бахара, – пояснил Элькано. – В трюмах нет свободного места.

– Я сохраню гвоздику до вашего возвращения, – согласился старик. – А эти птицы не потребуют много места, – улыбнулся раджа и сделал знак служителям подать золотое блюдо. – Они прилетают из Рая, мы называем их Божьими птицами. Владельцу птицы не грозит опасность, он непобедим!

На дне подноса лежали две мертвые Райские птицы, о которых моряки слышали дома. Они оказались величиной с дрозда, имели маленькие головки с длинными клювиками, тоненькие ножки и сказочной красоты перья, покрывавшие тельце, подобно султану.

– Они летают только при ветре, приносят счастье тому, кто их увидит, – добавил царек, любуясь переливами красок.

– Мы доставим их дону Карлосу, – пообещал Элькано.

Он сдержал слово, привез в Испанию пять Райских птиц. Карл V подарил одну своему брату, австрийскому эрцгерцогу. Хуан-Себастьян сам передал ее Фердинанду.

* * *

На следующее утро после дождя на небе загорелась яркая радуга, одним концом упиравшаяся в туманный склон горы, вторым – уходившая к белым мелким облакам. Туземцы говорили детям, будто лесные духи вскарабкиваются по цветным полоскам на небо и отправляются путешествовать на соседние острова. Отец Антоний утверждал, что радуга является символом завета человека с Богом, хорошим предзнаменованием для больших серьезных дел. Господь благословляет моряков в дальний путь.

Все жители города и гости собрались проводить испанцев в дорогу. Раджи соседних островов привезли письма дону Карлосу с просьбами взять под свою защиту, прислать солдат со священниками. Их красивые пироги – не то птицы из-за обилия перьев, не то рыбы, вынырнувшие со дна лагуны – покачивались на волнах рядом с каравеллами. Северовосточный муссон колыхал цветастые балдахины.

Моряки прочитали последнюю молитву, разошлись по местам. Волнуясь и торопясь, кормчие руководили приготовлениями. На ютах кораблей стояли капитаны. Заскрипели лебедки, натянулись якорные канаты. «Виктория» слегка вздрогнула, накренилась на корму, как бы готовясь к бесконечному бегу, потянулась назад, выпрямилась, задрейфовала по ветру. Поржавевшие якоря с обрывками водорослей повисли в воздухе. Радостное и щемящее чувство неизвестности охватило моряков, тянувших канаты, опускавших паруса, освобождавших от привязи каравеллу. Новые полотнища расправились, выпрямили красные кресты святого Якова, разгладили буквы девиза. Паруса наполнились дыханием океана, потянули вперед к выходу из гавани.

Но на «Тринидаде» не могли выбрать якоря, застрявшие между камней или увязшие в грунте. Чтобы не вырваться вперед, Элькано приказал ослабить шкоты.

Островитяне зашумели в пирогах, ударили в литавры, заскользили вослед. С берега закричали женщины, замахали руками; забегали по воде ребятишки, смиренно дожидавшиеся отправления эскадры. От фактории прозвучал одинокий салют. Там полдюжины бородатых мужчин со слезами на глазах смотрели на развевающиеся вымпела. Уплывала родина, уплывали друзья. Никто не принуждал их жить на Тидоре, но было тяжело и грустно издали смотреть на свои каравеллы.

На флагмане не могли поднять якоря. Лебедки струнами натягивали канаты, корпус судна кренился к волне. Суетились кормчие, ждали на реях матросы, висевшие на канатах, готовые опустить парусину. Вдруг из трюма раздался голос Панкальдо:

– Вода поднялась выше пайолов!

Карвальо спустился вниз. Лебедки застыли на месте, ослабили якорные канаты.

– Что там? – наклонился над крышкой люка Эспиноса.

– Течь, – ответил Жуан.

– Большая? – допытывался капитан, глядя на корму «Виктории».

– Не пойму.

– На рассвете не было, – оправдывался вахтенный штурман. – Я проверял.

– Чего молчишь? – нервничал альгвасил, не слушая Пунсороля.

– Кажется, сильно течет, – сообщил Карвальо. – Вели откачивать воду.

Альбо дал команду матросам взяться за помпы.

– Да, сильно течет, – как бы самому себе, подтвердил Карвальо. – Надо искать пробоину.

– Приплыли… – тихо сказал кто-то на палубе.

– Нам спускаться или нет? – спросили с мачты.

– Матерь Божья… Затонем на глазах у дикарей!

– Что случилось? – слышалось со всех сторон.

– Здорово течет – выходить в море нельзя! – Карвальо высунулся из трюма.

– Придется разгружать корабль, – решил Альбо.

Заработали насосы, выплюнули за борт мутную воду.

– Долго нам тут сидеть? – недовольно проворчали сверху.

– Порку Мадонна!.. – выругался Пунсороль. – Крепите дополнительные насосы!

– Хлещет, словно через трубу, – доложил поднявшийся на палубу Карвальо. – Ганс, дай сигнал «Виктории», – приказал канониру. – Эй, воробушки, слазьте вниз лодки грузить!

Матросы на реях потянулись к вантам. Немец ушел заряжать пушку.

– Сколько дней потребуется на ремонт? – Эспиноса кивнул на трюм.

– Один, два… Может, больше, – предположил Жуан.

– Откуда начнем разгружать? – поинтересовался итальянец. – С носа или кормы?

– Кабы знать… – развел руками главный кормчий. – Вели ныряльщикам проверить обшивку.

Матросы спрыгнули в воду, отфыркивались, сплевывали, ныряли под днище. Обнаженные загорелые тела скользили вдоль каравеллы. Пузырьки воздуха всплывали на поверхность, лопались, покачивались на волнах.

– Что там? – нетерпеливо выведывал капитан.

– Трава да ракушки, – сообщил черноголовый Леон, – досок не видно.

– Вероятно, от груза разошлись швы, – сказал Альбо.

Вдогонку «Виктории» ударила пушка. Туземцы радостно завизжали.

Они не понимали, почему второй корабль не спешит за первым.

Элькано обернулся и заметил, как на флагмане оголили мачты, убрали стакселя. Праздничное настроение сменилось неприятным предчувствием.

– Приготовиться к повороту! – приказал он, стал наблюдать за происходившим вокруг «Тринидада».

Там новые добровольцы сменяли уставших ныряльщиков. Многим хотелось получить обещанный Эспиносой золотой за обнаруженную пробоину. В ожидании сообщения счастливчика, свободные члены команды столпились у бортов. Рабы откачивали воду.

Так продолжалось довольно долго, пока «Виктория» разворачивалась в море и возвращалась на прежнее место. Эскорт туземцев послушно следовал за ней. Элькано заякорился, убрал паруса, прибыл на флагман. Ныряльщиков у корпуса судна осталось не более дюжины.

Осмотрев трюм и убедившись, что насосы лишь в состоянии удерживать воду на одном уровне, капитан «Виктории» согласился с предложением Альбо.

– Необходимо облегчить корабль, иначе пробоину не найти, – заключил он.

– Куда выгрузить груз? – Пунсороль обратился к Эспиносе.

– Прямо на берег, – указал Карвальо.

– Чем скорее, тем лучше, – поддержал Элькано.

– Выстави охрану с легкими пушками и аркебузами, – удрученно велел командующий.

– Не доверяешь Альмансору? – сообразил Элькано.

– Сейчас для туземцев самый удобный момент воспользоваться нашим трудным положением.

– Я подведу для прикрытия «Викторию» к земле, – пообещал Хуан-Себастьян.

– Не надо, – устало промолвил командир. – Не дай Бог, начнется шторм – вас выбросит на песок.

– Сразу не вынесет… Успеем уйти.

– Делай, как хочешь, – согласился Эспиноса.

Лодки заскользили по заливу, началась торопливая работа. Пироги туземцев ушли в город. Праздник не состоялся.

Три недели шла погрузка гвоздики. Сколько нужно времени, чтобы вынуть ее из воды? Об этом не хотелось думать. Двухнедельная отсрочка выхода в море грозила сменой ветров. А ведь надо после ремонта сложить товар на прежнее место. Значит, к сроку разгрузки и латания дыры нужно добавить еще столько же дней! Получается, – месяц. Было от чего потерять голову.

Весь день откачивали воду, освобождали трюм. Вода не убывала, поднималась с каждым часом. Уставшие, раздраженные пловцы, утратившие надежду отыскать пробоину, исследовали днище. Раджа прислал для помощи пироги, предложил использовать под склад ближнюю постройку. Пушки «Виктории» зорко следили за берегом, но никто не нападал на испанцев. Наоборот, туземцы помогали ускорить транспортировку грузов.

С наступлением ночи работа прервалась. Пироги легли на песок. Зловеще скрипели рукояти насосов. Желтый свет фонаря отражался в черной трюмной воде. Офицеры совещались в каюте адмирала. Матросы под куртками спали на палубе.

* * *

Утром со своими ныряльщиками прибыл Альмансор. Около получаса они добросовестно искали пробоину, но им тоже не повезло. Раджа сильно огорчился.

– Завтра я привезу других людей, способных дольше находиться под водой, – сказал он морякам. – Они живут на соседнем острове, где поднимают со дна жемчужные раковины.

– Нам неудобно злоупотреблять твоим гостеприимством, – осторожно заметил Эспиноса. – Ты сделал для нас очень много.

– Аллах велел помогать другу, – с жалостью и состраданием ответил раджа. – Сколько бы вам ни пришлось чинить свою пирогу, чувствуйте себя, как в собственной стране. Я дал клятву, целовал королевское знамя, буду относиться к вам, как к своим детям.

День прошел, как предыдущий. Возили на берег гвоздику. Там ее подхватывали туземцы, переносили в сарай на краю города. Пироги и шлюпки возвращались к флагману за новым грузом. И так бесконечно, пока светило солнце и скрипели подъемные блоки.

Восемьдесят бочонков воды слили за борт, загрузили в них продовольствие, отправили на берег. Посовещавшись, сняли тяжелые пушки, разоружили каравеллу. Иного выхода нет – вода по-прежнему прибывает.

Вечером собрался совет. В раскрытые створки окна каюты врывался теплый южный ветер, сменивший северо-восточный, словно Господь послал его морякам для выхода из лабиринта островов. С палубы доносился монотонный размеренный звук работающих помп. Особая вахтенная команда ведрами вычерпывала из нутра корабля воду. Уставшие офицеры молча сидели за столом, исподлобья поглядывали друг на друга.

– Вам надо уходить, – прервал тишину Эспиноса. – Зря теряете дни.

– А как же вы? – поднял голову капитан «Виктории».

– Управимся.

– Не страшно оставаться?

– Разве вам будет легче?

– Опасно возвращаться поодиночке, – тихо предостерег Пунсороль.

– Может, нам не придется возвращаться, – мрачно пошутил Карвальо.

– Тогда тем более – надо уходить! – сказал командующий. – Помощи ждать неоткуда.

– Верно, – вздохнул кто-то в сумраке каюты.

Слабый свет лампы вздрагивал на сгорбившихся фигурах. Сумрачно чернели впадины глаз.

– Попутный задул – вам будет удобно идти, – Карвальо повернул голову к окну.

– Опасно одним, – повторил итальянец.

– Корабль – крепкий, путь – известен, – ответил командир. – Дойдут! А нам все равно не выдержать. Мы с Жуаном много думали…

Карвальо кивнул в подтверждение слов Эспиносы.

– Нам бы дотянуть до Дарьена! Новое море спокойнее Индийского океана, в нем нет штормов.

– Хочешь назад до Нового Света? – изумился Элькано.

– До перешейка, а там будет видно… Мы не доплывем до Испании.

– Очень рискуете, – баск не одобрил план. – В тех водах никто не плавал.

– Первыми пройдем, – усмехнулся Жуан. – Починим пробоину, дождемся западных ветров, повернем на север. Может быть, там есть богатые земли.

– А вдруг пустыня?

– А если Офир[13]? – передразнил Жуан.

– Не смейся, – обиделся капитан «Виктории».

– У нас нет выбора, – закончил кормчий. – Либо здесь ждать помощи, либо искать спасение на западе.

– Первое лучше, – посоветовал Хуан-Себастьян.

– Нас мало для встречи с португальцами, – заметил Эспиноса.

– Верно, – согласился Пунсороль.

– Путь на запад до перешейка через Тихое море в несколько раз короче, там нет вражеских судов, но я бы хотел вернуться домой через Индийский океан, – признался Альбо.

– Почему? – удивился альгвасил.

– Страшно вспомнить, что мы пережили с Магелланом. Хочу увидеть новые земли.

– Теперь нам голод не грозит. У нас достаточно продовольствия.

– Нет, – замотал головой штурман. – Позволь мне плыть с Элькано?

– Жаль… Я не держу тебя, – насупился командир.

– Нужно обменяться частью команд, – предложил баск. – Пусть люди сами выберут дорогу домой.

– Хорошая мысль, – поддержал Жуан. – Оба избавимся от недовольных попутчиков.

– Вы забыли еще об одном варианте, – подал голос Альбо. – Если с «Виктории» снять половину груза, мы все вернемся в Испанию на одном корабле.

– Рано хоронишь «Тринидад» – возразил Карвальо. – Он еще поплавает!

– Кинталады уменьшатся в четыре раза. Это вызовет бунт, – решил Эспиноса.

– Ты прав, – уступил Элькано. – Мы не объясним чиновникам, почему покинули флагман.

Офицеры вышли на палубу. Молодой месяц клыком акулы торчал из черного моря, излучал холодный свет, растворявшийся в темно-фиолетовом небе с редкими мерцающими звездами. С той стороны шла мелкая зыбь, чуть покачивавшая тяжелые корабли. Помпы ритмично вздыхали, позвякивали, стучали у грот-мачты. Тихо переговаривались отдыхавшие матросы. Капитаны подошли к открытому люку, нагнулись, стали вглядываться в глубину. Разговоры смолкли. Раздавался плеск воды, доски разбитого ящика ударялись в бочонок с солониной.

– Как уровень? – Эспиноса подозвал боцмана.

– Держится по пояс, – доложил моряк.

– Может, ил затянет пробоину? – с надеждой спросил командующий.

Кормчие переглянулись.

– Надо килевать или вытаскивать на берег, – ответил голос из темноты.

– Да, конечно… – осознал оплошность командир.

* * *

Утром к флагману причалила пирога Альмансора. Раджа привез ловцов жемчуга – индейцев средних лет со светлой кожей и длинными волосами, скрепленными за спиною лентами. Ныряльщики развязали косы, ушли под воду. Они скользили вдоль борта, ощупывали доски, приближали головы к заросшей водорослями обшивке. Испанцы догадались, что туземцы следят за волосами, ищут щель, засасывающую воду. Они делали это неторопливо, будто привыкли искать дыры в заходящих на остров джонках. Властитель терпеливо ждал результатов осмотра под навесом пироги.

Прошло около часа. Ловцы жемчуга вынырнули на поверхность, вылезли из воды в лодку. Они тоже ничего не нашли. Неудача расстроила Альмансора.

– Кто теперь отправится в Испанию, приведет большие корабли? – сокрушался властитель. – Кто поплывет к повелителю дону Карлосу дать знак обо мне?

Завоевательные планы раджи дали трещину, как днище «Тринидада».

– Чем мне помочь вам? – уныло спросил царек. – У меня есть сто двадцать плотников. Они умеют чистить днища, ремонтировать пироги.

– На это уйдет много времени, – ответил альгвасил, догадываясь о мыслях союзника.

– Они способны починить ваш корабль, – Альмансор расхваливал мастеров. – Вы можете отдыхать, пока они будут работать. Потребуется только два человека из вашей команды для наблюдения за ними.

Эспиноса сделал вид, будто задумался над предложением.

– У вас ни в чем не будет недостатка. Клянусь местом заката звезд! Клянусь тем, что вы видите, и тем, что не видите! – вспомнил Альмансор строки Корана. – Клянусь ночью и зарей – вы будете в полной безопасности!

– Я верю тебе, – согласился командир. – Завтра «Виктория» отправиться в Испанию, а мы починим корабль и вернемся с западными ветрами в наши земли.

– Я пришлю лоцманов, – обрадовался раджа.

* * *

Вечер и ночь «Виктория» готовилась к походу. Впервые два корабля расставались на длительное время; впервые люди получили право выбора: с кем плыть и каким путем. Если раньше при адмирале у берегов Патагонии большинство мечтало скорее вернуться в Испанию, то теперь боялись умереть в дороге от голода или утонуть с перегруженным судном. Некоторые моряки, напуганные открывшейся течью, вообще не хотели уплывать с острова, просили оставить их на Тидоре до прихода новых кораблей. Разговоры и споры не утихали до утра. С восходом солнца окончательно определились составы команд. На «Виктории» с Элькано собралось сорок семь человек, не считая тринадцати индейцев, чье желание не спрашивали. Командиром флагмана считался Эспиноса, однако, народ оставался с Карвальо, исполнявшим его обязанности, особенно сейчас, когда полицейский не знал, что делать с прохудившимся судном. Пигафетта записал в дневнике: «На острове остался Жуан Коваджо (Карвальо) с пятьюдесятью тремя нашими». Кроме них, на фактории жили фактор и шестеро солдат. На «Викторию» следом за Альбо перешли отец Антоний, летописец, юнга Педро.

Наступил день прощания – день святого Фомы, суббота 21 декабря. С утра прибыл Альмансор с двумя лоцманами, которым сразу заплатили за провод каравеллы через лабиринт. «Плати работнику прежде, чем высохнет пот на его спине», – повторил слова пророка довольный сделкой раджа. Туземцы тотчас предложили выйти в море, воспользоваться задувшим попутным ветром. Капитан приказал вначале отвезти на берег 60 кинталов груза, чтобы не повторилась история с «Тринидадом». Недовольные матросы раздраженно выполняли приказание, их кинталады сократились.

На флагмане приостановили работы. Под всхлипывание насосов люди писали письма домой. К полудню закончилась разгрузка «Виктории», письма передали капитану. Настала пора прощания.

Люди плакали, не хотели покидать палубу уходившей каравеллы, забыли склоки и обиды, неизбежные в походе на крохотном пространстве под сетью канатов или в душном тесном кубрике. Осталась позади смута, когда многие стояли против адмирала и, сраженные дерзостью португальца, очутились в кандалах вместе с кормчим, занявшим ныне капитанскую каюту. Трудности и опасности сплотили эскадру, сделали моряков братьями, самыми близкими людьми. Встретятся ли они когда-нибудь, увидят ли родные берега? Не зальет ли соленая вода помутневшие глаза, не проткнет ли душу отравленная стрела? Сотни неприятностей поджидают их на каждом шагу.

Они менялись на память одеждой и оружием. Надевали на шеи священные ладанки, целовали кресты. Тяжело было смотреть на прощание мужчин, понимавших, что ничего нельзя заранее предугадать в море на краю земли. Они просили друзей не помнить зла, и если Господь спасет от беды, приведет к родному очагу, присмотреть за близкими, не покинуть сирот в нищете.

Боль и радость смешались на палубе. Моряки думали, будто не пройдет и года, как друзья увидят Гвадалквивир, Баррамедскую Божью Матерь, Севилью… Они не знали, что две трети эскадры погибнет от голода и болезней. Что под палубой в бочках уже портится плохо просоленное мясо, что раненый флагман никогда не оправится от ран и не пересечет Тихий океан, что португальцы заперли порты, снаряжают флотилию для захвата кораблей Магеллана, что союзники отвернутся от них в минуту опасности. Впрочем, это они понимали и потому спешили.

Моряки Эспиносы покинули «Викторию», расселись в лодках и пирогах. Эхо прощального салюта прокатилось по гавани, легкие пушки ответили с «Тринидада». Вздулись под южным ветром паруса, каравелла в сопровождении десятков пирог направилась к острову Маре. Звенели литавры, палили аркебузы, летели последние напутствия. «Виктория» набирала ход, оставляла за кормой сопровождавший эскорт. Вскоре лишь быстроходные пироги с Альмансором провожали испанцев.

На подходе к Маре они встретили четыре лодки с лесом, предназначенным для них. Расплатившись с туземцами и погрузив дрова, каравелла взяла курс на юго-запад. Позади на зелено-голубой поверхности моря покачивались пироги. Как веха на мелководье торчало знамя раджи с пучком перьев красных попугаев, стоивших бахар гвоздики за одну птичку. За ним зеленели склоны острова Маре, а дальше из воды вырастала гора Тидоре. Отсюда в маревой дымке она выглядела выше и величественнее. Краски поблекли, размылись, небо побелело, желтое солнце лимоном повисло над горой.

Отец Антоний вздохнул, перекрестился, поднял худую длань, благословил остров – последнее, что мог сделать для оставшихся христиан. Элькано отвернулся от солнца, расправил плечи, вдохнул полной грудью свежий ветер, наполненный запахом леса и цветов. Он не любил Эспиносу с Карвальо. Кровь Мендосы алела на первом, похоть и жадность съедали второго.