К вечеру на крупной пироге с Тернате прибыл португальский купец Педру Афонсу ди Лороза. Невысокий, худой, с черными длинными волосами и загорелым скуластым лицом, он стоял на носу лодки в светлой рубахе, спускавшейся на бедра и перехваченной поясом. Из-под нее торчала мятая повязка, похожая на короткую юбку. На ногах были деревянные сандалии с высокими кожаными ремнями. Португалец походил на древнего грека, плывущего на галере.

Афонсу легко вскарабкался на флагман, поздоровался с моряками. Купца провели в каюту Эспиносы, накормили, напоили вином. Элькано прибыл на встречу.

– Я живу в Индии шестнадцать лет, – начал исповедь ди Лороза, удобно расположившись в кресле с бокалом в руках и наслаждаясь забытым европейским комфортом, – из них десять лет сижу в Молукке.

– Десять лет? – не поверил альгвасил. – Вы не сбились со счета?

– Нет, сеньор капитан, – вежливо улыбнулся Афонсу, – здесь на островах вы научитесь запоминать каждый прожитый день, хвалить Господа за то, что он прошел без приключений.

– Раньше в Европе не слышали о них, – упорствовал Эспиноса.

– Вы ошибаетесь, – мы давно открыли острова, но держали в тайне от соперников. Раз в год сюда приходили корабли. Я готовил крупные партии гвоздики, чтобы капитаны не теряли дни, возвращались с попутными ветрами в Индию, а затем в Португалию. Так продолжалось несколько лет. При жизни покойного Абулеиса дела шли хорошо. Он дружил с португальцами. Его главный советник Франсишку Серран помогал нам. В последние месяцы царствования властителя наши отношения ухудшились. Кто-то интриговал против нас. Возможно, сами моряки стали ненавистны местному населению, они принесли сюда сифилис. Мы подозревали Серрана, дружившего с Магелланом.

Когда ваши корабли покинули Севилью, Мануэл послал две эскадры перехватить каравеллы по дороге к островам. Одна спустилась к югу Африки, курсировала у мыса Доброй Надежды на тот случай, если бы вы пошли нашим путем; вторая – пересекла Атлантику, ждала в устье Ла-Платы у мыса Святой Марии.

– Теперь я понимаю, почему Фернандо спешил, – вздохнул Карвальо, вспоминая дни у бразильских берегов. – Мы разминулись с нею на несколько дней.

– Мы сидели там почти месяц, – уточнил Альбо, внимательно слушавший рассказ.

– Зачем сейчас говорить об этом?! – прервал их Эспиноса. – Хвала Господу, не допустившему нашей встречи!

– Опасаясь, как бы Серран не помог Магеллану подчинить острова, Мануэл послал из Малакки эскадру с приказом арестовать Франсишку посадить под арест. Советника хитростью заманили на корабль, якобы для отчета вице-королю Индии и получения награды за годы службы, с почетом доставили в Малакку, откуда отправили в Калькутту. Там через посредника Франсишку получил письмо от Магеллана с известием о выходе испанской флотилии. Серран все понял. Ночью на шлюпке он бежал назад в Малакку, затем на Тернате. Здесь Франсишку уговорил Абулеиса и соседних властителей перейти на сторону Испании, дать отпор португальцам.

На Тернате прибыл Тристан ди Менезиш[8], тщетно склонявший Серрана на свою сторону. Потеряв надежду образумить португальца, Тристан подкупил туземную женщину отравить его.

– Как? – удивился альгвасил. – Это сделал не Альмансор?

– Люди говорят разное… Когда в Лиссабон пришло сообщение, будто сеньор Магеллан перешел в другое море (Тихий океан), король выслал приказ главному капитану Индии, дону Лопишу ди Сикейре, направить вам навстречу шесть судов в Молукку

– Значит, «Сан-Антонио» благополучно вернулся домой! – воскликнул Альбо, радуясь за товарищей, пусть и дезертировавших в Патагонии.

– Представляю, что они поведали о нас, – ответил Карвальо. – Теперь придется отмываться от грязи в следственной комиссии. В Севилье нас считают мятежниками и ворами.

– Это мы еще посмотрим, кто ответит за свои поступки! – пообещал Эспиноса.

– Эскадра не могла выплыть на Молукки, – продолжил ди Лороза, – так как турецкий султан направился в Малакку. Сикейра выслал ему навстречу, к проливу Мекки в страну Джуда, все имевшиеся корабли и шестьдесят весельных судов. Султан не дошел до Индии. Португальцы нашли у города Адена несколько брошенных сломанных галер, сожгли их.

После похода главный капитан Индии направил сюда галион с двумя рядами пушек под командованием Франсишку ди Фарьи. Из-за мелей и противных ветров судно не пробилось к островам, вернулось в Малакку. Сейчас оно стоит где-нибудь неподалеку. Я думаю, не один ди Фарья стережет вас вблизи островов. На Тернате заходила каравелла с двумя джонками, собирала сведения о вас.

– Мы слышали о них, – кивнул Эспиноса. – Альмансор обещал привезти нам брошенную португальцами гвоздику.

– Жить стало трудно, – пожаловался Афонсу. – Царьки шепчутся между собой, устраивают заговоры. Португальцы боятся моей измены, стремятся убрать с островов, зовут в Малакку. Я помню, как там хотели расправиться с Серраном.

– Переходите к нам на службу, – предложил Элькано.

– Правильно, – подливая гостю вина, поддержал товарища Эспиноса. – В Малакке и на Тернате вам грозит опасность.

Португалец пригубил бокал.

– На корабле вас не достанут, – уговаривал Элькано.

– Господству Португалии пришел конец, – заметил альгвасил. – Сюда придут десятки кастильских кораблей. Маленькая флотилия главного капитана Индии не сумеет противостоять мощи императора Испании, Германии и Нидерландов. Подумайте над этим.

– Я понимаю, что пора возвращаться домой, – задумался ди Лороза, – но Кекиле не отпустит меня.

– Кекиле? – Карвальо вспомнил раджу, парившегося целый день на солнцепеке в бархатном кафтане. – Он хотел заключить с нами союз.

– Кекиле хитрый и опасный человек, – предупредил Афонсу. – Он служит Португалии и дружит с ее врагами. Пользуясь моим положением на Тернате, он хотел забрать себе гвоздику, оставленную моряками на Бакьяне, но боится стерегущего ее Альмансора.

– Разве нельзя тайно покинуть остров? – осведомился Элькано.

– За мною следят.

– Сообщите Кекиле, будто собираетесь посетить нас второй раз. Перенесите ценные вещи в пироги и плывите не спеша, не вызывая подозрений, – посоветовал баск.

– Я подумаю, – согласился ди Лороза.

Вечер опустился на остров. Потемнели высокие склоны гор, окутались тьмой. Загорелись звезды – жемчужные россыпи бездонного океана. Низкая кровавая луна зажгла белым светом дорожку в океане, повисла фонарем над потухшим кратером вулкана. Теплый ветерок раздувал костры на берегу, поднимал к небу снопы искр, похожие на золотые песчинки.

В каюте пахло прогретым деревом. Слабый желтоватый огонек лампы вяз в густой темноте, скрывавшей от глаз углы с оружием и сундуками, одеждой и навигационными приборами. Вздрагивали тени на лицах офицеров, сидевших за столом, заваленным шкурками от фруктов, свернувшихся раковинами на грязной скатерти. Звенели мутные стаканы с пальмовым вином. Моряки говорили о доме, о новостях в христианском мире, о галионе, стерегущем их по пути на Малакку, о закрытых гаванях, о вражде двух родственных народов, боровшихся с маврами на материке, а теперь готовых без жалости резать друг друга на краю земли.

Склянки пробили полночь. Сменилась вахта, а они обсуждали дела, изредка поглядывали в окно на уснувший город.

* * *

В пятницу, 15 ноября, Альмансор приплыл на корабли поблагодарить испанцев за подаренных рабов, пообещал отправиться на Бакьян за гвоздикой. Расчетливый царек попросил дать ему два подарка для правителей Мутира, которые он вручит от имени короля Испании, чтобы склонить их на свою сторону. Встреча закончилась огненной потехой. Альмансор захотел выстрелить из аркебузы и мушкета. Он не попал в цель, больно ушиб плечо, остался недоволен ими, предпочел ружьям арбалет, который легко и быстро освоил. Раджа всадил три стрелы в пустую бочку и заявил, будто для полного счастья ему не хватает лишь смерти хрюкающих в трюме мерзких животных, оскверняющих его пребывание на флагмане. Взамен свиньям раджа обещал прислать коз и птиц.

Гвоздика.

Монета в 2 рупии,

Индонезия, 1970 г.

Когда пирога Альмансора отчалила от «Тринидада», на палубе раздался предсмертный крик забиваемых животных. Довольный властитель издали махал платком. Однако моряки не выкинули туши в море, тщательно посолили, вывесили на деке корабля, чем омрачили радость хозяина острова.

На следующий день в гавань вошло и направилось в сторону каравелл большое количество пирог. Их было так много, что моряки испугались, приняли меры предосторожности: зарядили пушки, запалили фитили. Услышав разливавшийся над водой звон колокольчиков и литавр, словно цветными блестками игравшими в полуденном воздухе, они успокоились.

В роскошной пироге с двумя рядами весел, украшенной перламутром, цветами, шелком, прибыл властитель острова Жилоло. Величественный старец лет семидесяти в белом одеянии сидел под бархатным балдахином на просторном ковре. Раджа Джессу отказался подняться на флагман, велел придворным уведомить испанцев, что если они стали друзьями властителя Тидоре, то и его тоже, так как он любит Альмансора, как своего сына. Если моряки пожалуют на Жилоло, им окажут великие почести. Испанцы вручили послам дамасский шелк, два локтя красного сукна, зеркала, ножницы, ножи, гребенки, две позолоченные чашки.

Утром следующего дня, в воскресение, могущественный властитель Жилоло, внушавший страх жителям соседних островов, вновь появился в гавани, попросил моряков показать ему, как они ведут войну и стреляют из орудий. Джессу получил удовольствие от вида стальных доспехов и после первого выстрела уплыл восвояси.

Пока командиры принимали раджей, вели переговоры, устраивали военные смотры, в городе шла торговля. На фактории толпился народ. За четыре локтя лент туземцы давали бахар гвоздики, за две бронзовые цепочки ценою в марчелло[9] – 100 фунтов гвоздики. Фактор был доволен.

Мускатный орех.

Монета в 25 рупий,

Индонезия, 1992 г.

Пигафетта гулял по городу в окружении детворы, собирал интересные сведения:

«Я высадился на берег посмотреть, как растет гвоздичное дерево. Оно высокое, толщиной с человеческое тело или около того. У середины ствола ветки широко раскинуты, а на верхушке имеют форму пирамиды. Дерево имеет листья похожие на лавр и кору темного цвета. Гвоздика растет на концах веточек по 10 или 20 штук вместе. На деревьях бывает больше плодов то на одной, то на другой стороне, в зависимости от месяцев года. Белые побеги в период созревания становятся красными, высушенные – темными. Их собирают дважды в год: на Рождество Спасителя и ко дню Иоанна Крестителя, так как климат здесь более умеренный в эти времена года. Если в течение года стоит жаркая погода и бывает мало дождей, то на каждом острове собирают от 300 до 400 бахаров гвоздики. Деревья растут только в горах. Когда их высаживают в долинах, – они вымирают. Листья, кора, древесина издают крепкий запах, как плоды. Если они перезреют, то становятся большими и твердыми. Только шелуха остается пригодной для использования. Гвоздика не растет в других местах, кроме пяти гор этих островов, правда, несколько гвоздичных деревьев обнаружили на Жилоло и на маленьком островке между Тидоре и Мутиром, по названию Маре, но плоды их не так хороши. Каждый день мы наблюдали, как спускался туман, окружал горы, благодаря чему гвоздика становилась лучше качеством. У каждого туземца имеются гвоздичные деревья, хозяева оберегает их, но не разводят.

В этой стране растет мускатный орех. Он походит на наше ореховое дерево, сходство имеют и листья. Когда собирают мускатный орех, он имеет вид маленькой айвы: у него такой же пушок и тот же цвет. Его наружная кожура имеет толщину зеленой шелухи нашего ореха. Под ней находится тонкая оболочка, а в ней мацис (мускатный цвет) ярко-красного цвета, устилающий дно ореховой скорлупы. В ней заключен мускатный орех.

Местные женщины безобразны на вид, ходят нагие. Древесная кора служит им покровами, изготовленными следующим образом. Они кладут кусок коры в воду и выдерживают его, пока не станет мягким. Затем деревянными колотушками бьют по нему, удлиняют до желаемых размеров. Кора становится похожей на пелену шелка-сырца, ее нити производят впечатление ткани.

Хлеб приготавливается из дерева, похожего на пальму. Туземцы берут кусок мягкой древесины, удаляют длинные черные колючки. После этого толкут его и получают хлеб „саго“[10]. Это – единственное продовольствие, которое они берут в морские плавания.

На островах повсюду имеется имбирь. В неспелом виде он заменял нам хлеб. Имбирь растет на небольших растениях, пускающих из почвы побеги длиною в пядь, похожие на тростник. Листья на них подобны листьям тростника, только более узкие. Имбирь производят не побеги, а их корни. В сыром виде он не так вкусен, как в сушеном. Его сушат в извести, иначе он не сохранится».

* * *

Ночь с воскресенья на понедельник, 24 ноября, выдалась теплая и звездная. Вечерний ливень умыл остров, потопил в море дневную духоту. С берега тянуло запахом цветов и сырой зелени. В лесу кричали ожившие птицы. В городе стучала колотушка сторожа, словно неутомимый плотник Ричард Фодис заколачивал гвозди в двери фактории.

Утомленные волны лениво наползали на берег, рокотали с досады, вязли с шипением в песке. Серые полосы пены возникали то тут, то там, указывали границу между водою и островом. Вздыхало и охало промокшее корабельное дерево. Тихо переговаривались дозорные. Из-под навеса, где сушили свинину, несло резковатым запахом крови. Над вентиляционными крышками люков поднимался аромат гвоздки, смешанный с гнилостным и навозным душком. Тусклые огни фонарей золотили стволы орудий.

Вдруг на краю гавани со стороны моря послышался мелодичный звон. Замерцали звездочки факелов. Что-то низкое и широкое медленно подступало к каравеллам. Поднявшиеся из воды огоньки и колокольчики множились, расползались светлячками по заливу. Странная неровная вибрирующая музыка, как свет фонариков, затухавших и вспыхивавших, лилась из мрака, катилась с волнами к берегу. Чудесное видение приблизилось, моряки увидели направлявшиеся к каравеллам пироги. Разбуженные посреди ночи хмурые испанцы подошли к бортам.

Громче и радостнее зазвучали литавры, ударили барабаны. С шумом и криками туземцы проплыли мимо кораблей, развернулись, остановились в заливе праздничными островками. Пирога Альмансора причалила к флагману. Властитель сообщил радостную новость: через четыре дня с соседних островов прибудут лодки с гвоздикой.

Потрескивали в ночи факелы, запах гари смешивался с дурманом цветов, устилавших навес и ковер раджи. С продолговатых весел стекали струйки воды. Послушно застыли гребцы, боявшиеся лишним движением нарушить торжественность речи властителя. Редким северным дождичком капли падали в воду. Загадочно улыбался Сели, словно приготовил испанцам неожиданный сюрприз.

Драгоценное ожерелье царька вспыхивало искрами, желтели золотые чаши на краю настила. Тускло поблескивали железные наконечники копий обнаженных по пояс телохранителей с кожаными щитами, украшенными перьями. Сановники в светлых одеяниях белели на корме. За ними два рослых раба держали большие рулевые весла, мерцавшие перламутровой инкрустацией.

Властитель сказал, будто утром пришлет первую партию товаров. В знак благодарности Эспиноса пообещал отдать ему пленников, захваченных по пути на Тидоре с острова Борнео. Почему только этих? Командиры думали о том, как уладить возникшие конфликты, облегчить путь следующим экспедициям.

На прощание с каравелл дали залп из бортовых орудий. Вырвавшиеся из стволов розовые вспышки пламени привели в восторг островитян. Они сильнее ударили в колокольчики, будто хотели заглушить бой пушек, но вскоре затихли, удивленные и восхищенные ракетами, взмывшими с палуб к умытым ливнем звездам. Желто-красные брызги огня полетели с неба.