В понедельник 11 ноября, во второй половине дня, когда высоко стоящее солнце насквозь прожигало палубу и создавало нестерпимую духоту в трюме, к кораблям подплыли две пироги. По звуку колокольчиков и литавр испанцы догадались, что к ним пожаловали знатные гости. Роскошь убранства однопалубных пирог не уступала лодке Альмансора. Под просторным шелковым зонтом в первой сидел молодой туземец в красном бархатном наряде с шелковой повязкой на голове. Поверх костюма на нем играло радугой дорогое розовое жемчужное ожерелье. На второй пироге под навесом пряталась красивая молодая женщина в необычном для островитян наряде, похожем на европейское платье. Рядом с нею на ковре плыли мальчик и девочка в традиционных набедренных повязках.

Первая лодка замерла неподалеку от флагмана. Гребцы второй пироги опустили в воду широкие весла, застопорили ход на расстоянии полета стрелы. Мужчина в красном бархате с интересом разглядывал каравеллы. Моряки показывали подарки, приглашали гостей подойти к борту. Острожные туземцы не спешили. Подчеркивая особую торжественность момента, смолкли звуки музыки. Молодой человек важно сидел под зонтом, словно ждал послов для переговоров.

– Сколько на острове раджей? – спросил Эспиноса.

– Один, – ответил Пигафетта. – Альмансор утверждал, будто владеет всей землей.

– Тогда это кто? – удивился капитан. – Ведет себя подобно властителю.

– Наверное, приплыл с соседнего острова, – предположил Карвальо.

– Альмансор враждует с Тернате, – усомнился Альбо, – просил помочь посадить на нем своего внука.

– Странно, – заметил Эспиноса. – Я бы побоялся на двух пирогах войти в гавань противника.

– Ждет нас, – сказал Жуан.

Утомленные жарой, полураздетые офицеры стояли у поручней. Солнечные лучи безжалостно резали голубое небо, давили тяжестью на плечи. Легкий ветерок – дыхание островов – не спасал от жары. Чудно было видеть в такую погоду одетого в бархат туземца. Не зря жарился человек – видимо, существовала на то серьезная причина.

– Разоделся-то как, – вздохнул Альбо, – а сидит с таким видом, будто встретил нас случайно.

– Пора что-нибудь предпринять, – решил Карвальо, когда ожидание с обеих сторон затянулось.

– Педро, – закричал Эспиноса юнге, – хочешь заработать монету?

– Конечно, сеньор капитан, – обрадовался парень.

– Прыгай в лодку, зови гостей на корабль.

– Один?

– Разве не доплывешь?

– Я вплавь могу, – похвастался парень.

– Давай быстро! – приказал альгвасил.

– Это несерьезно, – Альбо осудил капитана. – Царек обидится.

– Я не хочу из-за него ссориться с Альмансором, – пояснил Эспиноса. – Сначала надо узнать, кто такой и зачем прибыл.

– Правильно, – поддержал Жуан. – Большой честью себе навредим. Образуя за кормой воронки от весел, лодка рывками направилась к пироге. Обнаженный до пояса черноволосый юнга в коротких оборванных штанах, с темной от загара кожей издали напоминал прислужников-мавров Альмансора. Лодка быстро подлетела к пироге, лихо крутанула бортом, причалила прямо к роскошному зонтику туземца. Альбо вскрикнул от неожиданности.

– Горяч парнишка! – Карвальо с улыбкой похвалил юнгу. – Поубавил спеси попугаю.

Островитянин выслушал юнгу и по его выразительным жестам догадался о цели визита, однако замахал руками, отказался причалить к кораблю. По его знаку придворный пересел в шлюпку, поплыл на флагман. Быстро и красиво лодка вернулась к «Тринидаду».

– Что за «обезьяну» ты привез? – закричал с палубы Жуан, разглядывая малайца, собиравшегося вскарабкаться на борт. – Боже правый, она еще и крещеная! – добавил он, заметив на нем медный крестик.

Грубое приветствие не смутило туземца. Он поднялся на палубу, подошел к офицерам.

– Меня зовут Мануэль, – раскланиваясь по-европейски, произнес он на родном Жуану языке. Насмешка исчезла с лица Карвальо. – Я слуга португальского купца Педру Афонсу ди Лорозы.

– Он здесь? – Карвальо кивнул на лодки.

– Сеньор живет на Тернате. Властитель Тидоре не позволяет ему посещать остров.

– Вы с Тернате? – изумился Эспиноса. – Но ведь властители враждуют между собой?

– Это так, – подтвердил Мануэль. – Сейчас между ними мир. До нас дошла весть о вашем приходе. Братья надумали послать вам приглашение посетить остров. Они тоже хотят заключить союз с королем Испании.

– А как же Португалия? Разве у вас нет обязательств перед нею?

– Вы пришли вместе с солнцем с востока, – промолвил смышленый слуга, – а они приплывают с запада из мрака ночи.

– Похвально, – выступил вперед Карвальо, – у тебя разумные хозяева.

– Я служу ди Лорозе, – поправил малаец.

– Ты раб?

– Я свободный человек! – с достоинством произнес Мануэль.

– Что ты делаешь на пирогах вдали от сеньора ди Лорозы?

– Он послал меня сопровождать вдову и детей Франсишку Серрана. Она хочет уехать к нему на родину.

– Лучше это сделать на португальском корабле, – посоветовал капитан, не обрадованный предстоящими заботами.

– Он был другом вашего капитан-генерала, – напомнил хорошо осведомленный слуга, – ждал его прихода. Франсишку уговорил Абулеиса присягнуть Испании, поэтому братья избрали для переговоров Кекиле.

– Почему он не захотел приплыть к нам и послал тебя? Если Кекиле хочет заключить союз, должен сам вести переговоры.

– По закону островов, в чужой области раджа не имеет права покинуть свою пирогу без согласия властителя земли, – пояснил Мануэль.

– Наш корабль – территория Испании, а не Альмансора. Пусть смело плывет на «Тринидад»! – пригласил Карвальо.

– Погоди, Жуан, – остановил Эспиноса. – Не надо нарушать традиции. Мы попросим разрешения у властителя Тидоре, а потом побеседуем с Кекиле. Антонио, – позвал он толмача, – отправляйся в город!

Командир с офицерами, малайцем и писцом ушел в каюту, где у распахнутых настежь окон они занялись составлением письма сеньору ди Лорозе с приглашением посетить корабли.

* * *

Медленно тянулись минуты под скрип пера писца, журчание воды у бортов. Чистые белые птицы, напоминавшие очертаниями мусульманские чалмы, покачивались на волнах. С берега доносились крики детей, удары топоров. Призывно выл буйвол. Пахло смолою и солью. Блики воды отражались на ореховых панелях каюты, на почерневшем от сырости потолке. Из облезлых зеркал в золоченых рамах глядели усталые лица.

На пироге под желтым зонтом изнывал от скуки и жары один из властителей Тернате. Он видел, как от каравеллы отчалила шлюпка с матросами и чиновником, вежливо поклонившимся ему когда проплывали мимо пирог. Кекиле догадался, что встреча осложняется непредвиденными обстоятельствами, не позволявшими испанцам принять приглашение.

Спрятав письмо в набедренную повязку, Мануэль вернулся к радже, терявшему терпение и озлобившемуся на всех. Он раздраженно выслушал посланца, передавшего разговор с испанцами, заверившими его в мирных намерениях по отношению к соседнему острову. Ожидание позволения Альмансора на переговоры с моряками становилось оскорбительным. Касик без приглашения находился в чужой гавани, был обязан подчиниться воле соседа. Рассуждая о своем незавидном положении, Кекиле чувствовал капельки пота, сползавшего по спине на поясницу.

К радже осторожно подплыла пирога вдовы Серрана. Женщина, ожидавшая почетного приема, обиженно спросила, почему на кораблях не спешат забрать ее к себе? Кекиле развел руками, поднял глаза к небу. Туземка недовольно посмотрела на каравеллы, укрылась под навесом. Утомленные дети просились на берег.

– Разве тебе плохо жилось на острове? – высоким резким голосом спросил Кекиле. Из-под балдахина высунулась красивая головка с большими раскосыми глазами и густыми черными волосами жителей Малой Явы. – Может, останешься? – предложил раджа.

Женщина молчала.

– У тебя лежит двести бахаров гвоздики, – сказал он. – Не жалко бросать?

– Жалко, – призналась яванка.

– Я помогу выгодно сбыть товар, – пообещал Кекиле. – Не торопись с отъездом и подумай. Брат твоего мужа погиб, – угрожающе произнес он. – Как поведут себя чужие люди?

Женщина совсем расстроилась, ей захотелось плакать, но она сдержалась, смахнула рукой слезинку. Глаза ее сделались темнее. Кекиле отвернул голову и, как бы упрекая, промолвил:

– Франсишку был мне другом… Твои дети выросли вместе с моими.

– Я согласна, – ответила женщина. – Обещай не давать меня в обиду старшей жене! – потребовала она.

Солнце клонилось к западу, когда Пигафетта вернулся из города. К нему в лодку опустили пару зеркал, шелковое платье из златотканого индийского шелка, ножи, пару ножниц. Карвальо спрыгнул в шлюпку, поплыл к пирогам.

Кекиле издали оценил роскошный наряд, но не обрадовался. Раздраженный от усталости, взмокший от пота, раджа мечтал об одном – скорее опуститься в прохладную воду. Кекиле с надменным видом молча принял подарки, отклонил предложение посетить корабли. Он пообещал написать королю прошение взять остров под свое покровительство и отплыл в море. За ним следовала пирога с красивой вдовой, согласившейся стать его женой и хранившей на Тернате почти годовой урожай гвоздики среднего острова. В лодке между банками гребцов яванка везла нажитое с мужем за десять лет добро, по стоимости превышающее доходы от пряностей. Советник раджи был одним из самых богатых людей на Тернате.

Не получив ничего взамен и даже не разглядев за занавесками вдову, разочарованные испанцы вернулись на «Тринидад».

– Зря отдали подарки! – сокрушался расчетливый Пигафетта.

– Не жалей, – успокоил Альбо. – Как бы мы объяснили Альмансору дружбу с Кекиле? Вчера командир заверил властителя, будто король пришлет корабли разгромить его врагов, а сегодня заключаем с ними союз.

– Ты прав, – поддержал его капитан, глядя на двух ярких сказочных птиц, одиноко уплывавших в море. – Мы бы оказались в трудном положении.

– Хорошо, что она не осталась, – заметил Карвальо. – Ее бы изнасиловали.