После бури флотилия подошла к островам Сарангани, где, по рассказам туземцев, добывали много золота и жемчуга. Корабли бросили якоря в восточной части просторной гавани у деревни того же названия, населенной язычниками, не знавшими одежды. Кормчие флагмана записали в судовом журнале:

«Гавань расположена на широте 5 градусов и 9 минут на расстоянии 50 лиг от Кавита».

Маленькие лодки «прау» с проворными туземцами окружили каравеллы, предлагали гостям продукты острова и моря, щепотки золотого песка, добытого со дна реки, мелкие россыпи жемчуга. Они шумно торговались, просили взамен металлические ножи, стеклянные бусы, колокольчики, прочую мелочь, не пользовавшуюся спросом у развитых народов.

На груди у дикарей красовались ожерелья из собачьих и дельфиньих зубов, считавшиеся носителями волшебной силы. Самыми ценными являлись зубы кита, которых у испанцев не было. Аборигены рассказали о своих островах. Слышали они и о Молукках, показывали соплеменников, якобы гостивших на них.

Золота здесь оказалось мало, жемчуг годился лишь для вышивки покрывал, поэтому испанцы решили не задерживаться в гавани. К имевшимся на борту лоцманам пригласили еще одного, заломившего небывалую цену за услуги.

Пока запасались продуктами и меняли женщин, туземец охотно рассказывал о плавании к островам Пряностей, но чем больше сообщал подробностей, тем меньше кормчие верили ему. Лоцман забыл о высоких горах на островах и утверждал, будто они плоские. Разуверившись в знаниях туземца, Эспиноса с Карвальо надумали силой захватить несколько человек, похвалявшихся посещением Молукк.

Безоружные аборигены доверчиво разгуливали по палубам. Их заманили в трюм, заперли на замок. Сначала пленники сидели смирно, полагая, будто скоро их выпустят, затем подняли крик. Оставшимся на свободе туземцам пояснили, что лоцманы отправятся на Молукки, за что им хорошо заплатят. Аборигены подозрительно восприняли новость: они слышали, как заключенные в утробе корабля звали на помощь. Флагман с «Викторией» опустели. Торговля не прекратилась, но туземцы опасались подниматься на корабли. Это не волновало испанцев, получивших желанных проводников.

Вечером на «Тринидад» явился молодой стройный воин со сломанными передними зубами и заявил альгвасилу, будто лучше всех знает дорогу на юг. За это он потребовал двойную сумму денег, по сравнению с первым туземцем, свободу и хорошее питание.

Испанцы обещали отпустить лоцмана на Молукках, где у него живет родственник – властитель острова. Туземец обещал провести корабли по лабиринту архипелага, обеспечить благосклонность своей родни.

Прижимистый Эспиноса решил не торговаться с воином, предлагавшим выгодную сделку. Он распорядился не причинять лоцману зла, позволить ходить и спать, где ему вздумается. Прочих пленников заковали в кандалы, за исключением властителя Минданао и его малолетнего сына.

Лоцман быстро освоился на судне. Обследовал палубы, сунулся в матросский кубрик, заглянул в трюм, откуда стражники прогнали его наверх, осмотрел двери офицерских кают. Моряки не обращали на него внимания: мало ли рабов вертится под ногами? Когда на следующий день полуденный жар и пальмовое вино сморили испанцев, туземец спустился в трюм и взломал замок в каморку, где томились аборигены. В последний момент стражник заметил освободителя, поднял тревогу.

Пленники с шумом вылезли на палубу, где очутились в окружении вооруженных солдат. Силы были неравными. После первой крови, пролитой на татуировку островитян, они безропотно сдались, сбились в кучу на корме флагмана. Напуганные криками и шумом прау прекратили торговлю, отошли к берегу.

Смелого парня, неудачно попытавшегося спасти сородичей, нещадно избили на глазах островитян. Окровавленное бездыханное тело протащили за волосы по палубе, кинули на руки туземцев. Те вопили, призывали на помощь лодки, наблюдавшие за происходящим. Вскоре испанцы увидели десятки прау, спешащих наперегонки к кораблям на выручку сородичей. В них сидели лучники с короткими цветастыми стрелами.

– Поднять якоря, пушки к бою! – приказал Эспиноса.

– Убрать лестницы, зарядить фальконеты картечью! – добавил Карвальо и навел ручную пушку на кучу кандальников.

Они не знали ее способности извергать смерть, кричали, подбадривали товарищей. Жуан медлил.

Лодки подошли к «Виктории», заякоренной ближе к земле, бесстрашно окружили ее, осыпали градом стрел, увязнувших в парусах. Воины топорами колотили в борта. Элькано поднимал паруса, канониры готовили пушки.

Солдаты пустили дротики из арбалетов. Послышались разрозненные выстрелы аркебуз. Это не охладило нападавших, упорно карабкавшихся по высокому скользкому корпусу судна. Несметные богатства испанцев, нарушивших закон гостеприимства, влекли аборигенов наверх. На «Виктории» завязалось сражение. С берега одна за другой спешили на помощь воинам новые лодки.

Через минуту прау окружили флагман. Островитяне подбадривали друг друга криками, размахивали для острастки копьями с пучками цветной шерсти у наконечников, штурмовали «Тринидад». Испещренные рисунками красивые стройные тела блестели на солнце.

Выстрел пушки эхом прокатился по заливу. Облачко дыма коснулось передних лодок. За первым громом раздался второй, третий. Защелкали аркебузы.

Несмотря на серьезные потери, наступавшие врезались в флагман и воинственно вопили. Пленники радостно вторили им с кормы. Засвистели стрелы, полетели на палубу дротики.

Пушки «Виктории» бухнули в гущу лодок, начисто выкосили гребцов, продырявили суденышки. Стоны раненых вплелись в победный гул островной флотилии, поколебали отвагу туземцев – слишком большие потери несли они у каравелл. А пушки гремели, вырывали из толпы десятки жертв.

Корабли поставили паруса, развернулись в сторону острова Кандигар, направились в море. Напуганные туземцы на почтительном расстоянии бросились в погоню. Странное преследование, – когда аборигены могли подойти к медленно плывшим каравеллам, но боялись сделать это из-за орудий, – длилось довольно долго, пока деревня Сарангани не скрылась из виду.

* * *

На юго-западе флотилия обнаружила восемь островов, лежавших в виде улицы южнее Минданао, принадлежащих к группе Каркаралонг. Эскадра миновала их, приблизилась к острову, густо заросшему зеленью, с невысокими горами и прекрасной лагуной. Из-за встречного ветра корабли не могли войти в гавань или продолжить путь на юг. Пришлось лавировать на просторе, ждать перемены погоды. Каравеллы оперились косыми парусами, лениво бороздили помутневшие к вечеру волны.

«Перед выходом в море на долбленой пироге семеро слепых братьев обвязывали голову и втыкали в волосы волшебные перья,

– рассказывает туземец сказку маленькому сыну брата властителя Минданао. —

Перья вели их на берег к лодке, указывали правильное направление. Когда братья шли верно, они развевались по ветру, но если один ошибался, перья внезапно замирали. Так они выплывали в море и ловили рыбу, а потом возвращались домой.

Однажды добрый дух, живущий в стволе пальмы, научил младшего брата, как избавиться от слепоты. Тот испек в песке черепашьи яйца, потер ими глаза и прозрел».

Избитые пленники имели жалкий вид. Они окружили рассказчика, сели на палубу.

«Утром братья собирались плыть на соседний остров охотиться на огромную рыбу, пожиравшую в лагуне маленьких детей и глупых женщин. Младший из них хотел узнать у покойного отца, удачная ли будет охота на нее? Когда все спали, он поднялся с циновки, взял череп отца и натер душистыми листьями, чтобы во сне тот послал ему предсказание…»

Глазенки мальчишки загорелись любопытством и страхом, потому что общаться с духами опасно. Он прижался к ноге лоцмана и от напряжения открыл рот.

– Если засунуть в рот перышко, – прервал сказку туземец, – превратишься в птичку и улетишь вон на тот остров, – указал на землю за бортом. – В давние времена животные, птицы и люди были близкими родственниками, принимали облик друг друга. Потом они поссорились, утратили способность перевоплощаться. Ты хочешь стать маленькой птичкой?

– Да, – выдохнул ребенок.

– Мы все бы улетели отсюда, – глухо и зло добавил взрослый.

«Во сне отец посоветовал сыну взять с собой крысу, так как раньше не было собак, и крысы сопровождали охотников. Утром братья напекли лепешек, отправились на соседний остров, а у младшего в пустой сушеной тыкве сидела крыса».

– Эй вы, свиньи, прочь с дороги! – Карвальо пинком расчистил проход. – Расселись, бездельники, словно жабы на кочке.

Рабы пропустили кормчего, плотнее сбились в кучу вокруг рассказчика.

«Налетевшая волна перевернула лодку братьев, крыса начала тонуть. Тут всплыл со дна моря осьминог и посадил ее к себе на голову. Они долго плыли к берегу, осьминог выбился из сил. Крыса смеялась над ним, желала сделать ему пакость, нагадила на голову. С тех пор у осьминога сохранились на голове бугорки».

Туземцы весело засмеялись, довольные проделками крысы, не понимая, что за добро нельзя платить злом. Они жили в ином мире, где едят детей, если племя терпит голод, а удачное воровство равнозначно подвигу.

«В это время на берегу старый вождь поджидал братьев. Он почувствовал, что случилась беда, оттого что задрожал его большой палец. Старик взял в руки палицу, начал ходить у воды. Когда вождь берет в руки каменную палицу, он должен быть выслушан».

Пленники согласно загудели, закивали головами. Они слушали так, будто приключения происходили с их родственниками или соседями. Мальчик острее всех переживал истории. Он вскакивал на ноги, громко вскрикивал, размахивал ручками; на круглом личике, украшенном знаками высокого рождения, отражались удачи и промахи братьев.

«Люди забыли о погибшем воине, потому что наша жизнь коротка, чтобы тратить ее на огорчения. Смерть, завершающая жизнь, похожа на сон, нисходящий на всех, кто устал и хочет отдохнуть»,

– закончил обнаженный туземец, прижимая к себе мальчика, готового расплакаться от жалости и обиды.

День клонился к концу. Ветер отгонял корабли от желанной земли, не давал пробиться на юг. Злая колдунья Махуика сорвала с пальца ноготь, и он загорелся ярким пламенем заката. Небо на востоке сгустилось, налилось синевой. Когда стало совсем темно, всплыли облака Магеллана – туманные созвездия на черном небосводе. Это два брата – Тока и Леле ушли от отца на небо, потому что были ему в тягость, он хотел убить их.

Потеряв надежду войти в гавань или обогнуть остров, корабли приблизились к земле, бросили якоря. Порывистый ветер гнал встречную волну, трепал вымпела и флаги, хлопавшие крыльями сказочных птиц. Антоний читал Псалтирь:

Заканчивается вечерняя служба, крестятся моряки. Шевелятся на ветру бумажные цветы в венке Девы Марии. Тухнут от шквалов свечи.

«Хвалите Господа все народы, прославляйте все племена!

Велика милость Его к нам, истина Господня вовек. Аллилуйя»,

– радостно восклицает францисканец.

– Держите рабов! – раздался с марса голос юнги. Педро высунулся из «вороньего гнезда», указал в сторону темнеющего острова. – Дикари сбежали!

Команда прервала службу, бросилась к борту, увидела в нескольких саженях уплывавших пленников. Двое мужчин с мальчиком, ухватившимся за плечи отца, отчаянно гребли к земле. В них узнали избитого лоцмана из Сарангани и брата властителя Минданао.

– Чего вы ждете? Стреляйте! – велел Карвальо.

Оружия под рукою не нашлось.

– Хорошо плывут, черти! – похвалил кто-то беглецов. – Еще минута, другая – и нам не достать их.

– Позвольте взять лодку? – Леон подскочил к Эспиносе. – Я с ребятами догоню туземцев.

– Вас унесет ветром, как только отвяжитесь от «Тринидада», – запретил Альбо.

– Стреляйте же, наконец! – кричал Жуан у борта, раздавал тумаки матросам. – Ганс, где твои фальконеты?

– Пока сбегаем за порохом, туземцев станет невидно, – пробасил канонир, с интересом наблюдавший за пловцами, борющимися с высокими волнами.

Все же солдаты успели принести арбалеты с аркебузами. Раздались выстрелы, засвистели стрелы. Началась азартная стрельба по живым мишеням.

– А, черт! – впустую потратив заряд, выругался Карвальо и отдал солдату ружье. – Далеко уплыли.

Опасность прибавила силы туземцам, они быстро удалялись к острову. Пленные заметили бегство товарищей, радостно закричали. Они подбадривали их, разжигали в себе мужество последовать смелому примеру.

– Загоните «обезьян» в трюм! – опасаясь бунта рабов, приказал Эспиноса.

Моряки избили пленных, выместили на них злобу за неудачную попытку воспрепятствовать побегу сородичей, погнали к люку. Туземцы защищались голыми руками, прикрывали головы, мужественно сопротивлялись. Матросы сталкивали лоцманов вниз.

Стрелы свистели вслед беглецам, с плеском врезались в мутные волны. Раскатисто бухали аркебузы и мушкеты. Пловцы поняли, что главное для них – уйти дальше от каравеллы, пустились за гребнями вдоль земли, быстро уходили за корму флагмана.

– Прекратите! – запоздало призвал Антоний. – Господь определит участь язычников.

Его не слушали. Испанцы торопливо палили в волны по белевшим телам. Скоро выстрелы прекратились. Рабов заперли в трюме.

С юта корабля было видно, как обессиливший от напряжения ребенок не удержался на спине отца, начал тонуть. Отец пытался помочь ему, отстал от лоцмана, уплывшего десятка на два саженей вперед. Опасаясь быть унесенным ветром и волнами за остров, туземец бросил сына, пустился налегке догонять товарища. Мальчик барахтался в воде, пока отец с лоцманом выбирались к земле. Затем маленькая головка реже стала появляться на поверхности, исчезла с глаз притихших моряков. Мальчик не кричал, не звал на помощь, молча цеплялся за жизнь, пока в крохотном тельце оставались силы.

– Глупая смерть! – промолвил Альбо, отворачиваясь от перил. – Он мог быть твоим сыном, а ты стрелял в него из мушкета.

Карвальо не ответил.

– Утоп собака! – злорадно послышалось с палубы. – Надо было зарезать его в шторм!

– Господь взял ребенка к Себе, – решил францисканец и начал читать молитву, словно погиб крещеный.

– А ведь доплыли, черти! – с уважением заметил канонир. – Клянусь Дьяволом – доплыли!

– Теперь на Минданао не заходи… – вздохнул благоразумный матрос. – Встретят, как на Борнео!

– Это точно, – согласился сосед.

* * *

К утру ветер не стих. Эскадра спустилась на попутной волне ниже острова, обошла его мористее. Во время дрейфа по ветру, обнаружила второй крупный остров с язычниками, на котором правили четыре раджи.

Пигафетта записал имена властителей, сообщил, что остров Сангир «лежит на 3 и ½ градуса широты к северному полюсу на расстоянии 27 лиг от Сарангани». Ничего примечательного там не произошло. Флотилия благополучно миновала мелкие острова, продолжила курс на юго-юго-запад. Каравеллы вновь попали на «улицу» из шести островов. Летописец скупо описывает блуждание по лабиринту архипелага, приводит названия земель, имена правителей. Иногда упоминает приметы. На Сиау «находится высокая, но не больших размеров гора». Пагинсара (Тагуланда) «отстоит на 8 лиг от Сиау, на нем есть три возвышенности». Флотилия миновала проход, обнаружила Талаут, остров группы Тулур, южнее Сангира, затем на расстоянии 12 лиг к востоку от Пагинсары – два маленьких населенных острова. Там корабли бросили якоря, дождались утренней зари.

Альбо еще короче описал блуждания экспедиции меж островов, сообщил только основные вехи для кормчих:

«Мы покинули Сарангани, направились между югом и востоком, пока не достигли правой стороны острова Сангир. Между этими двумя островами расположено по направлению к западу большое число островов. Сангир лежит на 3 и ⅔ градуса.

Из Сангира мы вышли между югом и востоком к острову Сиау Между этими двумя островами имеется множество скалистых островков. Сиау лежит на трех градусах точно.

Мы поплыли между югом и западом к острову Пагинсара, который находится на 10 и ⅙ градуса. Путь от этого острова до Сарангани проходит между севером и западом и между югом и западом. Все острова обследованы.

От Пагинсара мы проследовали курсом между югом и востоком, пока не достигли пункта по середине двух островков, расположенных к северо-востоку и юго-западу один от другого. Лежавший в северо-западном направлении, называется Суар, второй – Меан».

С восходом солнца корабли покинули Меан, поплыли на юго-юго-восток. До цели путешествия оставалось 14 лиг.

* * *

В среду, 6 ноября, испанцы увидели четыре высоких острова. Лоцман сказал, что это – Молукки.

* * *

– Мы дошли до них! – под гром артиллерии возбужденно кричал Пигафетта францисканцу.

– Господи, как мы мечтали об этом! Два года пути ради нескольких зеленых макушек на горизонте!

– Двадцать семь месяцев без двух дней, – сдерживая слезы радости, уточнил Альбо.

– Слава капитан-генералу! Да здравствует Кастилия! – орали на палубе.

– Мы станем богаче севильских купцов! – ликовали моряки.

– Дошли! – обнял друга Пигафетта. – Почему ты не радуешься, Антоний?

– Я очень устал, – священник грустно взглянул в глаза ломбардийцу— Я хочу домой.

Ноги подкосились, он сел на палубу посреди шумящей толпы. Повалился на живот, прикрыл лицо руками и зарыдал, вспоминая счастливые лиссабонские вечера у камина адмирала.

* * *

«Есть пути, которые кажутся человеку прямыми; но конец их – путь к смерти», – сказал царь Соломон в Книге Притчей.