С целью отыскания Молукк флотилия взяла курс на юго-восток, через море Сулу, к островам Холо и Басилан, вблизи которых добывали жемчуг. Знаменитые жемчужины Сирипады нашли в том районе.

Эскадра миновала рифы, обнаружила море, покрытое травой. Она заполнила обширные пространства, густо разрослась зелено-бурыми полями. Опасаясь наскочить на мель, кормчие бросили лот. Свинцовое грузило не достало дна. Связали два линя вместе, но и они оказались короткими. Несмотря на обилие травы, под килем лежала большая глубина. Это противоречило судоходной практике мореплавания, настораживало, вызывало страх. Неужели корабли попали в легендарное Саргассово море, о котором слышали сотни раз за кружкой вина в портовых тавернах? Суда увязнут в траве и погибнут. Где-то рядом находится знаменитое корабельное кладбище, куда засасывает каравеллы, где обитают призраки.

Моряки пристально вглядывались вдаль, ожидали увидеть торчащие из воды остовы кораблей, перекошенные мачты. Осторожно лавировали среди травы, старались не прикасаться к ней килями, приготовили на баках топоры, секиры, багры на случай, если водоросли вцепятся в днище, потянут на дно.

Горизонт оставался чистым. Корабельное кладбище не показывалось. Бурые заросли с синевато-зеленым отливом вели себя мирно, как обычная трава на мелководье устьев рек и лагун. В безоблачном небе шаром над головой висело солнце. Насыщенная цветом травы, вода густо синела бутылочным стеклом, отражала голубизну небосвода, искрилась и мерцала. Туземцы спокойно смотрели по сторонам, хотя должны были знать о коварстве моря. Испанцы чувствовали себя неуверенно, думали о том, будто знают о нем больше пленных островитян.

Смолкли шутки и разговоры. Дозорные напряженно вглядывались в воду, искали кровожадных медуз, гигантских спрутов, способных щупальцами переломить корабль пополам. Ведь именно на такой глубине жили чудовища. Мелькнет тень у борта, и сразу руки хватаются за топоры и копья. Но тихо вокруг. Привычно журчит вода, поскрипывают снасти. Вот опять на другой стороне палубы раздались возгласы, послышалась возня. Кто-то выругался, кто-то облегченно вздохнул, благодарит Мадонну, отогнавшую неведомое диво от корабля. Проходит минута, другая…

Прополз час – медленно, напряженно, устало. Хотя за это время Пигафетта собрал у туземцев самые страшные подтверждения слухов о Саргассовом море, пожиравшем джонки с людьми, топивших злых духов, у которых были дырявые животы, отчего они погибли, страх понемногу исчез. Морякам надоело торчать у бортов, кидаться на подозрительный всплеск, вонзать попусту копья в крупные оторвавшиеся листы. Лавировка изматывала вахтенных, не выспавшихся после шумной ночи.

Постепенно волнения улеглись. Утомленные бесполезной работой моряки разбрелись под навесы. Каравеллы благополучно пересекли море Сулу, направились к жемчужным островам.

* * *

Холо и Басилан (Пигафетта называет их Соло и Тагиму) в действительности не были центром добычи жемчуга. Устрицы с дорогими жемчужинами находят у побережья Парагуа и Минданао. Особенно много хорошего жемчуга встречается у архипелага Сулу, где красивый перламутр раковин ценится выше жемчужин. Со дна моря до сих пор поднимают крупные экземпляры. Самую большую жемчужину Филиппинских островов, весом в семь килограммов, обнаружили в тридцатых годах XX века. Что по сравнению с ней жемчужины Сирипады, величиною с куриное яйцо? Но в те годы они представлялись испанцам огромными.

Альбо записал в дневнике:

«Мы покинули Борнео и возвратились тем же путем, каким пришли сюда (т. е. к Палавану), миновали канал между оконечностью Борнео и Палаваном. Повернули на запад, направились к острову Кагайян, и таким образом поплыли на юг на поиски острова Кипит. Между Кагайяном и Кипитом мы обнаружили на южной стороне остров Соло, у которого находят много крупных жемчужин. Говорили, будто властитель острова обладает жемчужиной величиной с яйцо. Остров лежит под шестью градусами широты. По пути мы прошли мимо трех островков к югу и юго-западу от Соло».

Испанцы не удержались от искушения добыть жемчуг. Эскадра осмотрела острова, где по утверждению туземцев водились раковины-жемчужницы. Добровольцы прыгали в воду исследовали дно на мелководье, подняли на палубы большое количество огромных раковин. Можно представить, с каким нетерпением и жадностью команды разбивали ракушки, вспарывали мясо, искали жемчуг. Они обнаружили не настоящие жемчужницы, а «раковины-убийцы» – гигантские тридакны весом свыше двадцати килограммов, достигающие в длину полутора метров. Такие большие раковины испанцам не попались. Мясо самой крупной весило двадцать пять фунтов. Это было так удивительно, что они сочли необходимым упомянуть о ней в дневнике.

«Глупый человек взглянул в воду, увидел солнечный луч и решил, будто это мать-жемчужина», – сказал туземный воин, когда радостный Леон поднял очередную раковину.

* * *

«Оттуда мы направились по курсу между востоком и севером, – вспоминает Пигафетта, – прошли мимо селений Кавит и Субанин, а также населенного острова Монорипа, расположенного в 10 лигах от рифов[5]. Население острова не имеет жилищ, живет на лодках. В Кавите и Субанине, расположенных на островах Бутан и Калаган, произрастает самая лучшая корица. Если бы мы задержались здесь на два дня, жители загрузили бы наши корабли корицей, но мы не хотели откладывать отъезда, намеревались воспользоваться благоприятным ветром, обойти мыс острова с лежащими неподалеку островками. Во время плавания мы обменяли два больших ножа, взятых у правителя Палавана, на 17 фунтов корицы.

Карта блуждания среди островов после смерти Ф. Магеллана (по В. П. Ланге).

Коричное дерево толщиною в палец достигает высоты трех-четырех локтей. У него не больше трех-четырех веточек с листьями, похожими на лавровые. Корицей является кора, сдираемая два раза в год. Когда древесина с листьями еще зеленые, они имеют крепкий запах, как у коры. Здесь дерево называют „каю мана“: „каю“ означает дерево, „мана“ – сладкое, отсюда – „сладкое дерево“.

По пути на северо-восток, направляясь к большому городу Минданао, расположенному на острове, где находятся Бутан и Калаган, чтобы добыть сведения о Молукках, мы захватили „бигнидай“ – похожее на пирогу судно, перебили на нем семь человек. Всего на бигнидае находилось восемнадцать индейцев крепкого сложения, как все, встречавшиеся в этих краях. Это были начальники из Минданао, в их числе – брат властителя, сказавший нам, будто знает местоположение Молуккских островов. В соответствии с его указаниями мы прервали курс на северо-восток, направились на юго-восток.

На мысу острова, где расположены Бутан и Калаган, вблизи реки, живут косматые люди, отменные воины и лучники. Они пользуются мечами в локоть, питаются только человеческими сердцами в сыром виде вместе с апельсиновым или лимоновым соком. Эти косматые люди называются „бенаянами“».

Сообщение летописца о косматых людях, заросших с головы до ног шерстью, питающихся сердцами врагов, способное показаться невероятным, не лишено основания. На востоке Минданао существовал обычай съедать печень или сердце убитого врага. Пленные туземцы показывали испанцам другую достопримечательность островов у южного побережья Минданао – людей, прикрывающих голову от солнца ушами. Аборигены так растягивали мочки ушей, что они свисали до плеч.

В приведенном отрывке ломбардиец упустил главное – брат властителя Минданао не только знал дорогу к островам Пряностей, но бывал в доме Франсишку Серрана, родного брата убитого капитана. Франсишку переписывался с Магелланом, когда тот в португальской столице обдумывал план путешествия. Эта встреча явилась не простой случайностью, стоившей испанцам двух человеческих жизней при захвате бигнидая, она была Божьим предзнаменованием, обещавшим благополучный исход экспедиции.

* * *

В субботу, 26 октября, корабли следовали на юго-восток вдоль южной окраины Минданао через группу малых островов. С вечера погода портилась. Небо затянулось тучами, опустившимися на западе к потемневшей воде. Серые клубы перемешивались между собой, поднимались ввысь, растекались, как дым после пожарища. Ветер усилился, воздух стал липким и пахучим. Рыхлые облака обрели плотность, образовали стену позади кораблей. Она надвигалась на них, охватывала мутною пеленою, сквозь которую угадывались очертания островов. Тяжелая завеса быстро набирала цвет, переходила из сини в пепельную серость, снижалась к свинцовой воде. Пенные гребни волн растекались и таяли, придавали суровость и глубину теплому морю. Обычно тихое и спокойное, оно шипело, плескалось, обрушивалось на корабли, обдавало брызгами вахтенных, загоняло в трюмы перепуганных островитян.

Ветер гудел в снастях, струнами натягивал ванты правых бортов. Налетавшие шквалы раскачивали каравеллы, грозили сломать мачты. Кормчие убрали марсели, потом прямые нижние паруса, закрепили стакселя на носу да бизани на корме, позволявшие лавировать при боковых ветрах. «Тринидад» с «Викторией» уходили от земли.

Когда небо сделалось черным, под цвет воды на горизонте, в головах моряков неприятно засвистело, будто из кожаного мешка вырывался воздух. Там, откуда надвигалась гроза, зарождался низкий отвратительный, пугающий гул. Никто не мог с уверенностью сказать, будто слышал его, но ощущал телом. От гула ломило больные суставы, возникало желание спрыгнуть за борт, забиться в щели трюма. Наверное, в такие моменты греческие воины привязывались к мачтам, а затем рассказывали, как слышали голоса сирен.

Корабли брали круче к ветру и волне, удалялись от берега. Пространство вокруг сокращалось, замыкалось цеплявшимся за флагштоки небом. Очертания островов скрылись в тумане. Флотилия пошла вслепую, моля Господа пронести мимо земли и скал по коридору островов.

Шторм быстро надвигался. С каждым часом волны делались круче. Шквальный ветер оборвал у флагмана на бушприте паруса. С большим трудом удалось подобрать их, снять с блоков канаты, спрятать под палубу. Немного погодя не выдержала бизань. Полотнище затрещало, лопнуло, заполоскалось… «Тринидад» развернуло по ветру, понесло в сторону. На «Виктории» поспешили убрали паруса, легли в дрейф.

Темень тропической ночи слилась с чернотою облаков. На кораблях зажгли сигнальные фонари, одинокими звездочками замаячившими во мраке. Ждать грозы было нестерпимо.

Дождь обрушился мощным потоком. Капли забарабанили по доскам, будто тысячи молоточков загоняли гвозди. Ворчливо раскатился гром, бухнул вдалеке. Это живущий за небесным сводом отец молний Дивахиб проламывал его, чтобы спуститься на землю. Попробовав прочность свода, Дивахиб обрушил на него каменную палицу. Все вокруг затрещало, загремело, вспыхнуло огненными молниями.

* * *

Такого сильного шторма испанцы не помнили с пересечения Атлантики. Каравеллы швыряло из стороны в сторону, они грузно переваливались с борта на борт, раскачивались с носа на корму. Люди в страхе спрятались под палубой. Бороться со стихией было невозможно.

Ливень длился около часа. Гром гремел прямо над головой. Дивахиб пытался прихлопнуть суденышки вместе с небесным сводом. Молнии вязли в воде, метили пронзить хрупкие скорлупки. В их судорожном белом свете, пугавшем неожиданностью, было трудно отличить черное небо от черной воды. Все перемешалось. К счастью, моряки дрейфовали на юго-восток далеко от земли, не опасались рифов и отмелей.

В сырых темных трюмах путешественники страстно молились, каялись в грехах, исповедовались священникам. В любую минуту могла закончиться их земная жизнь, умереть без покаяния считалось величайшим грехом.

Дивахиб постучал палицей да побрел на восток к Минданао искать слабое место на небесном своде. За ним потянулись слуги, поливавшие землю из дырявых кокосовых орехов. Дождь ослаб, заморосил мелкими каплями. Но буря свирепствовала. Волны поднимали каравеллы, кидали вниз, колотили в борта. И все-таки дышать стало легче. Наэлектризованный воздух разрядился вспышками молний, перемешался с водяной пылью.

Господь смилостивился над моряками, послал во спасение святых Эльма, Николая, Клару. Они расселись на верхушках мачт в огнях холодного серебристо-голубого пламени, ободряли, успокаивали испанцев. Со святым Эльмом на грот-мачте, Николаем на бизани, Кларой на фок-мачте – так записал в дневнике Пигафетта – матросы ждали окончание шторма.

Прошел час. Святые не покинули флагман, но буря не утихла. Нервы у людей не выдержали, возникли разговоры о дарах покровителям.

– Пока мы не пожертвуем каждому из них по невольнику, не видать нам спасения! – догадался сведущий в магии Санчо. – Надо бросить жребий и решить, кого утопить в море.

Он хотел умилостивить святых, заставить погоду утихомириться.

– Что ты? – перепугался Педро. – Мы не дикари, а крещеные люди! Господь запретил евреям человеческие жертвоприношения. Не так ли, отец Антоний?

Францисканец промолчал.

– Сеньор Пигафетта! – позвал юнга на помощь летописца.

Мокрые до нитки, замерзшие, они стояли на палубе, ухватившись за перила, и смотрели на потрескивавшие снопы пламени. Около них собралось два десятка матросов и офицеров.

– Чего испугался? – стуча от холода зубами, спросил Санчо парня. – Я ведь не о нас говорю. Надо кинуть туземцев в волны.

– Спроси святого Эльма, угодна ли ему такая жертва? – посоветовали из-за спины.

– Святой Эльм, дай знак: прав я или нет? – взмолился солдат, падая на колени и протягивая руку к объятому сиянием флагштоку.

Все притихли в ожидании ответа святого тела. Ветер выл над головой, поскрипывали мачты. Ругались у румпеля вахтенные, закрепившие с Альбо штормовой треугольный парус и взявшие курс по ветру. В трюме рыдали женщины.

Прошла минута, вторая… Солдат устал стоять, закачался на коленях, словно откренивал каравеллу. Пламя равномерно сияло полутораметровым языком. Вдруг оно вспыхнуло, рассыпалось голубыми искрами. Моряки вскрикнули от испуга. Солдат истово перекрестился, поблагодарил святого Эльма за оказанную милость.

– Верный знак! – вздохнули в толпе.

Солдат победно поднялся с залитой водою палубы, обвел собравшихся взглядом.

– Надо получить разрешение у капитана… – усомнился Ганс.

– Карвальо не возразит, – заявил Леон.

– У нас теперь Эспиноса за командира, – ответил канонир.

– Зачем тебе позволение, если Эльм благословил нас? – надвинулся на него солдат. – Сеньор летописец напишет на бумажках имена, а отец Антоний вытянет предназначенных для святых. Это его дело, ему по чину.

– Только не я, – замахал руками францисканец. – Их души преданы Дьяволу, но они – тоже люди.

– Я сам все сделаю, – сказал Санчо.

– Без согласия капитана нельзя, – настаивал Пунсороль. – Иначе это попахивает мятежом!

– Давайте утопим их, а потом сообщим офицерам, – решил Хинес. – Если шторм кончится, они скажут нам спасибо.

– А если нет? – упорствовал немец.

– Лучше посоветоваться… – заколебался ломбардиец, которому из-за грамотности предстояло принять активное участие в жертвоприношении.

– Разве я против? – внезапно сдался солдат, не ожидавший возражений толмача, священника и помощника штурмана. – Пошли к сеньору Эспиносе, расскажем о знаке Эльма! – скомандовал он толпе.

Измученного болтанкой альгвасила нашли в адмиральской каюте. Он лежал на постели и тяжело дышал. От Магеллана тут сохранилось еще меньше вещей, чем при Карвальо. Лишь распятие чернело в изголовье. Гонсало выслушал штурмана, безразлично махнул рукой, мол, делайте, как хотите, а мне не до них. В последний момент спохватился, велел не включать в список лоцманов. Тут же разорвали в клочки кусок бумаги, нацарапали на них дюжину имен туземцев.

– Женщин вписывать? – Пигафетта приподнял голову над потертой скатертью.

– Нет, нет… – загудели голоса.

Летописец задумался на минуту в ожидании мнения капитана.

– Они – дьявольский сосуд, исчадье порока! – заметил Антоний.

– Верно, – поддержали довольные моряки. – Не велик подарок святым, а нам сгодятся.

– Грех это! – осудил священник, однако, в перепалку не вступил.

– Оставь, – махнул рукою Гонсало со страдальческой гримасой на лице.

– А сына брата властителя Минданао? – спросил ломбардиец.

– Утопим в придачу к взрослым, – пробормотал кто-то за капитана. – Только зря мясо жрет наравне с отцом.

– Туземец откажется вести корабли на Молукку— возразил Леон.

– Пожалуй… – согласился Пигафетта и подарил мальчишке жизнь, а затем сложил шарики в шлем альгвасила – Кто потянет? – предложил товарищам.

– Я, я, – вызвалось несколько человек.

– Лучше бы отцу Антонию, – настаивал солдат. – Святое дело делаем!

Францисканец заколебался.

– Тяни, Антоний, тяни! – подбадривали моряки.

– Мне жаль рабов, – прошамкал беззубым ртом монах, опустил руку в шлем и вытащил в кулаке сразу три бумажки. – Надо было сначала окрестить их, – сказал он, отдавая обреченные души солдату.

Санчо развернул шарики, повертел перед глазами скомканные листочки, ничего не понял, так как не умел читать, передал записки Пигафетте. Летописец огласил имена. Все повеселели, будто совершили хорошее дело. Толпа шумно покинула каюту, отправилась на поиски невольников.

* * *

Перепуганных рабов вытащили на палубу, привязали к грот-мачте. Брызги хлестали в лица собравшихся, ветер рвал мокрые волосы, трепал бороды. Пленники почувствовали смерть, рвались в стороны, кричали, а один, озверевший от бессилия, рычал и плевался. Над головами аборигенов тлели святые огни. Францисканец размахивал серебряным крестом, напутствовал язычников. Десятки глаз ждали побоища.

– Прекратите! Шторм начал стихать! – услышали матросы голос Альбо. Ряды сомкнулись плотнее, не пустили кормчего в круг. – Они пригодятся нам для насосов! Или вы сами будете сутками откачивать воду?

– Наловим новых! – с угрозой пообещали в толпе.

– Пора кончать, – Леон поторопил священника. – Как бы прочие дикари не бросились защищать соплеменников!

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь, – капеллан перекрестил островитян, отошел в сторону.

Толпа с минуту разглядывала смертников, не знала, что делать дальше.

– Надо живьем кинуть за борт, – неуверенно произнес кто-то.

– Четвертовать, как португальцы делали в Индии, – промолвил другой.

– Мы приносим дар, а не казним рабов! – возразили ему.

– Перерезать глотки, чтобы не выплыли, и столкнуть в волны.

– Куда им тут плыть? – спросил юнга.

– Давай его сюда! – приказал Карвальо, подходя к ближайшему индейцу. – Попомнят они Хуана!

– Они не виновны в пленении твоего сына! – заступился Альбо.

Но было поздно. Матросы приволокли к главному кормчему упиравшегося молодого невольника, пировавшего с ними на Палаване. Ударом ножа Жуан вспорол ему живот от мужского члена до ребер. Кишки вывалились наружу. Еще живого воина, дико закричавшего, под общий восторг вытащили к вантам, кинули за борт. Зацепившиеся внутренности повисли на блоках. Второму перерезали горло от уха до уха, третьего Карвальо убил ударом в глаз.

Насытившаяся кровью толпа пала на колени и под руководством монаха пропела «Отче наш». Глядя на затухающие электрические огни, сопровождавшие флагман два часа, все решили, будто святые благосклонно приняли дары. Моряки пообещали раздать милостыню живым пленникам.

Одним – смерть, другим – побрякушки.