Утром 27 сентября багровый Тама-солнце медленно вылез из пучины. Густые облака окрасились снизу в розовый цвет, а на вершинах белые клубы посинели, как море, простертое до горизонта. Бесцветное и огромное, оно стало голубым очень давно, когда перед гибелью гигантская каракатица опорожнила свой мешок с краской, разнесенной волнами между островов. Бурые спины дельфинов – погибших в море людей – мелькали в лагуне, резали плавниками пенистые гребни, исчезали в глубине и вновь неожиданно появлялись на поверхности воды.

Тама-солнце тяжело подпрыгнул к небу, ухватился за волшебную невидимую паутину, начал с трудом подниматься по нитям на прозрачный свод. Он не спешил. Чтобы день был долог, а ночь коротка, герой Мауи покалечил ему ноги. Сверху Тама-солнце ясно видел хороших рыб, вырезанных разумным туземцем Кабинаной, и плохих, сделанных его глупым братом Карвуву Они часто враждовали с птицами, родившимися из плодов деревьев.

Однажды у них разгорелась настоящая битва из-за кокосовых орехов, украденных рыбами. Птицы были сильнее – они летали. Рыбы не могли одолеть их. Птицы поймали рыбу-кузовка и волочили по земле, пока она не сделалась похожей на короб. Схватили камбалу и так жестоко терзали на рифе, что она стала плоской, как зеленый лист, и глаза у нее оказались на одной стороне. Поймали акулу, изувечили ее камнями. С тех пор морда у хищницы окривела. Самым храбрым был морской еж, он один не убегал от птиц. Они вонзили в ежа все свои копья, до сих пор торчащие из его спины.

Тама-солнце удобнее уселся на паутине, стал ждать, когда жившие на небе крылатые женщины спустятся в лагуну искупаться. Для этого нужно прогреть воду, чтобы она засверкала искрами. Тогда скаты, поджидаемые акулами, злыми на них за помощь людям, лягут на дно. Черепахи, нацепившие на спины ворованные у голубей кувшины, спрячутся в рифах. Меч-рыба, просыпающаяся первой и плавающая быстрее других, замрет на месте. А прекрасные женщины снимут крылья и ступят в волны. Тама-солнце будет любоваться ими и думать о том, что самое ценное в мире – это молодая красивая жена.

* * *

К полудню прилетел с востока легкий ветер, натянул корабельные снасти. Веревки загудели, будто рой насекомых в кустах. Эскадра получила приказ к отплытию.

Заскрипели лебедки, заполоскались паруса. Радостное оживление поднялось на палубах. Все истомились длительной стоянкой в Пуэрто-Санта-Мария, заскучали по морю, по новым впечатлениям. Нарочито серьезно и деловито закричали боцманы. Торопливо, словно боясь потерять ветер, побежали по вантам матросы. Поднатужились солдаты, поднимавшие якоря. Кормчие важно расхаживали по кораблям, наблюдали за слаженной работой команд. На юте «Тринидада» стояли Эспиноса и Карвальо. Они видели, как на мостике «Виктории» распоряжался Элькано.

– Сегодня будет хорошая погода, – подражая штурманам, сказал альгвасил. – Не так ли, Франсиско?

– Да, сеньор капитан, – ответил поднимавшийся по лестнице с палубы Альбо.

– Можешь называть Гонсало капитан-генералом, – усмехнулся Жуан.

– Не надо, – смутился Эспиноса. – У нас только два корабля.

– Старшего капитана положено называть капитан-генералом, – пояснил Карвальо. – Теперь ты вправе решать все единолично.

– Я предпочту разделить ответственность с тобой, – промолвил альгвасил.

– Судно готово к отплытию, сеньор капитан, – повторил прежнее обращение Альбо.

– Тогда вперед! – Эспиноса взмахнул рукой, как на поле брани посылают конницу на врага. Старший пилот покачал у него за спиною головой, призывая штурмана посмеяться над командиром, но тот остался торжественно суров.

– Куда вперед? – съязвил Жуан. – Какой курс?

– Курс здесь один, – Альбо поддержал капитана. – Леон, держи в море! – велел матросам у румпеля.

Вахтенные налегли на рукоять, привели каравеллу к ветру.

– Из пушки стрелять? – послышался радостный голос юнги.

– Как велит капитан… – пробасил главный канонир.

– Надо сделать салют, – вспомнил Эспиноса. – Здесь похоронены наши люди.

– Прикажи! – согласился Жуан.

– Франсиско, попроси Ганса выстрелить два или три раза, – распорядился капитан. – И приспусти флаг.

– Пусть францисканец прочтет молитву— добавил Карвальо.

Бухнула пушка флагмана, простилась с лагерем на берегу, одинокими могилами у леса. Грохот раскатился по заливу, потревожил птиц и зверей. Ветер прижал дымное облачко к воде, разорвал на части, понес к земле, где крабы грелись на камешках и на стволах деревьев. Не долетев до них, оно растаяло без следа.

Каравеллы плавно развернулись, пошли в море, оставили за кормой поднявшуюся в джунглях суету, распугали крылатых женщин, собиравшихся купаться в речке под высокими деревьями, у подножия которых серебряными листьями блестели лужицы. Тама-солнце разочарованно спрятался в облаках, уже не розоватых, как лепестки утренних орхидей, а ватно-белых, цвета хлопка.

На песке у воды лежали груды мусора, чернели кострища. На возвышении белел деревянный крест с вырезанными названиями кораблей, датой посещения острова— 1521 год.

* * *

Не успели отойти от Пуэрто-Санта-Мария, как заметили желтоватые паруса джонки, направлявшейся из Брунея в Палаван. Решив, будто Господь послал им добычу, и забыв при этом, что Вседержитель не поощрял разбоя, испанцы ринулись в погоню.

Предупредительный выстрел с флагмана, обозначавший по международному европейскому правилу требование изменить курс и лечь в дрейф, туземцы не поняли, бросились наутек. Моряки поставили полный комплект парусов, начали преследование противника по законам морской науки. Джонка меняла курс, старалась обрести выгодное положение к ветру, но расстояние между ней и пиратами сокращалось.

– Готовьте веревки с абордажными крючьями! – приказал Эспиноса.

С «Тринидада» стали отчетливо видны низкие борта джонки, обнаженные фигурки людей, суетившихся у жестких парусов и рулей. На палубе лежали груды кокосовых орехов. Посудина не имела пушек, не отвечала на канонаду каравелл.

У оконечности острова испанцы нагнали лодку. Зажатая с двух сторон кораблями, вдвое превышавшими ее размерами, она поплыла к отмелям в надежде избежать плена. Ей не дали увязнуть в песках, забросали крючьями, притянули к флагману. На джонку спрыгнули солдаты с обнаженными мечами, готовые на куски разрубить непокорных туземцев. Островитяне повалились на палубу, прикрыли головы руками, запросили пощады. Лишь один держался с достоинством, не опустился на колени перед пиратами. Средних лет мужчина в дорогой одежде внешне спокойно сидел под навесом в ожидании своей участи. Его грубо скрутили, поволокли на флагман. Затем начался дележ скромной добычи, состоящей из малого количества продовольствия и кокосовых орехов. Она вызвала большой восторг, так как явилась трофеями, полученными в результате морского сражения на отремонтированных кораблях. Суда показали себя превосходно, могли осилить трудную дорогу к островам Пряностей. Туземца привели на ют, подтолкнули к ногам Эспиносы.

– Как тебя зовут? – высокомерно осведомился альгвасил, будто перед ним предстал предводитель целого войска или флотилии, а не владелец торговой джонки.

– Туан Маамуд, – без страха произнес туземец, стоя на коленях с веревкой на шее.

– Твое лицо мне кажется знакомым, – удивился альгвасил.

– Я раджа острова Палаван, на котором вы гостили несколько месяцев назад, – представился пленник.

Испанцы переглянулись.

– Я тоже помню касика, – вступился за туземца толмач. – Он поил меня пальмовым вином.

– Переведи ему, – велел капитан, – что произошла ошибка. Мы приняли его за жителя Борнео, где нас чуть не сожгли на рейде и взяли в плен сына Жуана. – Гонсало пальцем указал на кормчего. – Я готов извиниться перед ним.

– Не торопись, – предостерег Карвальо. – Жители Палавана встретили нас хорошо, но отказались принять подданство короля Испании.

– Ах, вот как! – воскликнул Эспиноса, обрадованный поводом к насилию. – Значит, мы вправе воевать с ними?

– Это не причина держать раджу на коленях с грязной веревкой на шее, – заметил Альбо, не встречавшийся с правителем, но помнивший радушный прием островитян.

– Верно, – спохватился командир. – Развяжите его!

Раджу подняли на ноги, освободили от пут.

– Что делать с ним? – спросил капитан Жуана. – Вернуть добро и отпустить восвояси?

Он уныло посмотрел на разграбленную джонку. Солдаты перенесли на корабли все до мелочи.

– Раз уж он здесь, – решил Карвальо, – пусть присягнет королю и уплатит выкуп.

– А если откажется? – усомнился капитан. – Не рубить же ему голову? Господь осудит нас.

– Некрещеный туземец для Всевышнего все равно, что паршивая собака, – упорствовал кормчий. – Отказ от крещения есть величайший грех. Не так ли, святой отец? – обратился к подошедшему францисканцу.

– «Как пес возвращается на свою блевотину, так глупый повторяет свои ошибки», – процитировал Антоний слова царя Соломона.

– Какие ошибки? Ты о чем? – не понял капитан.

– Нельзя за добро платить злом, – пояснил Антоний. – Мы нарушаем заповеди Божьи.

– Что же ты раньше не вспомнил это, когда в раджу стреляли картечью? – обиделся Жуан.

– Не будем спорить, – предложил командир. – Пусть присягнет дону Карлосу и уплатит выкуп за слуг! Продовольствие нам сейчас нужнее добрых слов, – по-купечески сообразил Эспиноса. – Мы дадим ему охранную грамоту, – успокоил он свою совесть. – Жуан, сколько стоит жизнь касика?

– Четыреста мер риса, двадцать свиней, двадцать коз, сто пятьдесят кур, – подсчитал кормчий. – Это с учетом возврата джонки. Не таскать же ее на привязи! Если касик откажется уплатить, разрубим язычников на части, отправим в джонке на Палаван. Так поступал в Индии Васко да Гама.

– Упаси Боже! – ужаснулся францисканец.

– Я сам сделаю это, – пообещал Карвальо.

– Зачем возвращаться к Палавану ради четырех десятков свиней и коз? – возразил Альбо.

– Я не знаю другого острова, где мы сможем пополнить продовольствие, – ответил Жуан. – Ты слышал о таком?

– Нет.

– Тогда в любом случае нужно вернуться к Палавану, – одобрил капитан и велел толмачу сообщить радже свои условия.

Жестикулируя руками и подсчитывая на пальцах свиней, ломбардиец объяснил пленнику величину выкупа, перечислил блага, приобретаемые от покровительства короля. Не дослушав толмача, туземец кивнул.

– Он согласен, – Антонио обрадовал офицеров.

– Видишь, как быстро и легко все устроилось, – Жуан похлопал францисканца по плечу. – Теперь уговори касика креститься. Господь получит нового раба, Испания – остров, а мы – продовольствие на неделю пути.

– Скажи Туану, что отныне он мой гость! – великодушно промолвил альгвасил, довольный совершенной сделкой.

* * *

Недолог путь до Палавана, хорошо известна кормчим дорога до острова, где в июле гостили корабли. Легко прошли суда по каналу, миновали рифы и отмели. Темная ночь с мерцающими на занавеси неба светлячками, называемыми людьми звездами, не помешала движению. Туземные лоцманы Туана Маамуда по известным только им приметам провели каравеллы к своему дому.

Тихо покачивались на рейде корабли, чернела земля. Томились грустью пленники, не спали возбужденные испанцы.

«Моя еда черная: черный банан, черный таро, черный ямс.

Поэтому меня зовут ночным мраком Дуо,

– сидя на корточках у борта „Тринидада“, воин рассказывает сказку любознательному итальянцу и шумно удивляется, когда тот по знакам в тетради повторяет слова. – У Гунами-луны она белая: белый банан, белое таро, белый ямс. У Хивио-солнца – красная…»

– Ведьмы кипятят некрещеного младенца в медной посудине, топят из него жир, который хранят вдали от человеческого глаза, пока не возникнет надобности, – сообщает слушателям Санчо. Густая борода солдата злодейски вздрагивает, колючие глаза горят угольками. – На этом жиру они готовят шабашную мазь. К нему добавляют водяную петрушку, аконит, тополевый лист, сажу.

– Откуда ты знаешь? – со страхом спрашивает юнга Педро.

– Знаю… – ухмыляется Санчо.

– Не перебивай! – шикают на парня моряки.

– Или делают смесь из поручейника, касатика, дикого винограда, крови летучей мыши, волчьих ягод, деревянного масла, – добавляет Санчо, раздувая ноздри, словно чует дьявольскую смесь. – Прежде чем ею натереться, ведьма растирает тело, чтобы оно согрелось и покраснело. Затем она намазывается зельем.

– Где они берут младенца? – не утерпел любознательный Педро.

– Дьявол помогает добыть ребенка, но убивают его ведьмы, – пояснил солдат.

– Я слышал, они метлу тоже натирают мазью, – вспомнил Хинес.

– Можно помазать осла, быка, козла, пса, палку, вилы, даже человека, – заявляет Санчо.

«Долго тянул Гунами-луна за веревку по серебряной дорожке лодку Мануи, пока она не увязла в песке острова, откуда он отправился путешествовать по морю,

– диктует воин Пигафетте. —

Было уже поздно, вся деревня спала, когда Мануи вышел на берег. Гунами-луна сбросил ему веревку и сказал: „Ты покажешь людям белые бананы, белое таро, белый ямс, и они поверят тебе, что Гунами-луна привел тебя к ним. Смотри, раздели все поровну. По закону племени нельзя одному брать больше другого“».

– У нас в Падуе объявился оборотень, волком рыскавший по городу, – встревает в разговор Леон. – Его поймали, обрезали ему лапы, а он перекинулся в человека. Так у горожанина обнаружили отрезанные руки и ноги. Я сам видел его дом, – добавляет для пущей убедительности моряк. – В Вероне оборотни превращались в котов, собирались в покинутом замке. Однажды пятеро смельчаков надумали переночевать во дворце, о котором ходила дурная слава из-за воя кошек. В полночь на них напала несметная толпа кошек и котов, завязалась отчаянная битва. Парни были ужасно расцарапаны, одного твари загрызли насмерть, но досталось и кошкам. На утро среди окрестных жителей объявилось много покалеченных. Это были колдуны и ведьмы!

– Я слышал, – вступает Ганс, приноровившийся вместо табака курить благовонные листья, – под Страсбургом три черные кошки накинулись на пахавшего поле крестьянина. Он порезал кошек, обратил их в бегство. Когда крестьянин вернулся домой, в деревни оказались три изувеченные бабы. Они подали на него в суд, будто он избил их. Пахарь объяснил все, и отцы инквизиторы оправдали его, а женщин сожгли на церковной площади.

«Мне нужна твоя челюсть, бабушка, – потребовал Кекену— Отдай мне свою челюсть, тогда я верну тебе еду и оставлю тебя в покое»,

– записывает в тетрадку ломбардиец.

– В Германии часто в домах поселяются чертенята, – продолжает канонир. – Они вроде бы не черти, но если их обидеть, сильно пакостят людям. Это «полевые духи» или «полевые дети». Один такой поселился на кухне саксонского епископа. Вел себя прилично, помогал поварам в работе, они были довольны. Однажды маленький поваренок устроил над духом злую шутку. Чертенок пожаловался на мальчишку главному повару, попросил наказать за обиду, но тот простил несмышленыша. Тогда полевой дух ночью задушил поваренка, разрезал на куски, изжарил на кухонной плите. С тех пор чертенок стал делать людям зло. Епископ изгнал его из епархии.

– Святой Августин в знаменитой книге «Град Господень», – рассказывает отец Антоний, – пишет, будто в Альпийской области жили колдуны, дававшие людям заколдованный сыр. Съевший кусочек сыра превращался в осла или другое вьючное животное. Ведьмы грузили на него поклажу, заставляли везти, куда им было нужно. Потом они обратно превращали осла в человека.

– Я слышал нечто подобное в Кастилии, – Санчо соглашается с францисканцем. – У нас колдуны делали из людей осликов, поэтому у них не было потомства.

– Однажды к святому Макарию привели кобылицу, – важно повествует священник, как положено представителю Церкви. – Погонщики поведали святителю, будто перед ним – хорошая честная женщина. Злой колдун превратил ее в оборотня. Несчастная женщина трое суток не принимала ни конской, ни человеческой пищи. Служители Макария и ученики хотели прогнать прочь скотников, обвинили их в том, будто привели настоящую лошадь. Макарий сказал друзьям: «Вы сами звери, если не в силах различить того, что видите. Это женщина ни в кого не превращена, она только околдована, кажется всем кобылицею; это дьявольский отвод глаз». Он окропил ей голову святой водой, и ученики увидели человека. Святитель прочитал над ней молитву, досыта накормил, отпустил домой к мужу.

«Задумали родители со старшими сыновьями съесть своего младшего сына и пошли за ним в соседнюю деревню, где он работал у родственников»,

– раскрывает нравы своего племени туземец, а жадный до нового Пигафетта, привыкший к европейским ужасам, усердно записывает южные повести.

– Когда колдовством портят человека или животное, – делится воспоминаниями детства Ганс, – для распознания виновного в злодействе берут человеческие или скотские кишки, волокут по земле к дому, просовывают в отдушину погреба. Там складывают в кучу у стены и сжигают. В это момент напустившие порчу на дом колдуны и ведьмы испытывают нестерпимую боль в животе. Чтобы избавиться от нее, они бросятся к погребу схватить из костра уголек, на котором сжигали кишки. Колдуны подбегут ко двору, начнут стучаться изо всех сил. Если им не открыть, то воцарится кромешная тьма, грянет оглушительный гром, и перепуганные хозяева отопрут дверь. Так распознают и схватывают колдунов.

«В деревне по сему случаю стали готовиться к пиру,

– заканчивает туземец. —

Женщины сплели красивые циновки, изготовили узорчатые полосы тапы. Украсились по поясу и на груди пурпурными листьями, надели гирлянды пахучих цветов, от которых кружится голова и возникает желание, натерлись кокосовым маслом. Тела их блестели в свете факелов, когда они пели и танцевали в ночи».

– Я подарю тебе кинжал, – обнял нового друга Антонио.

* * *

Утром на берег отправились слуги Туана с повелением приготовить испанцам все, что они потребовали в качестве уплаты выкупа. Пироги с козами, курами, свиньями потянулись к кораблям. Туземцы не боялись пришельцев, но прежней радости не выказывали. Буднично и деловито живой товар перегрузили на каравеллы, загнали в пустые клети трюмов.

С воинами прибыли женщины, промышлявшие любовью без стеснения прямо на палубах. Посреди шума, восхищенных вздохов, ссор из-за очереди к красавицам, раджа Палавана присягал королю Испании.

Сраженный богатством и мощью европейцев, продемонстрировавших превосходство пушек над луками, Туан согласился на все. Его поставили перед красивым серебряным распятием, изображавшем муки человека, почитаемого гостями за Бога. Вид его казни говорил о том, что ожидает раджу за непокорность. Заставили произнести непонятные слова, поцеловать холодные ноги святого. После чего вручили желтый кусок бумаги с красными печатями на шелковых шнурках, испещренный таинственными знаками, способными защитить от завистливых врагов и белых пиратов, кои должны прибыть сюда вслед за первыми.

Касик с достоинством перенес церемонию присяги, соображая, какие выгоды извлечет из положения подданного неведомого короля, а не властителя Борнео, правившего поблизости и ставшего врагом бородатых людей. В голове раджи возникла уверенность, что надо покориться обоим и подождать, пока один уничтожит другого. Если Сирипада проведает о том, он оправдается тем, будто его силой принудили целовать распятие. В то же время дружба с испанцами возвышала Туана в глазах соседних правителей.

Раджа спустился в пирогу, поплыл на берег, но вскоре неожиданно вернулся, привез гостям в дар пальмовое вино, сахарный тростник, бананы, кокосовые орехи и многое другое, что есть на острове. Он без страха поднялся на флагман, вручил подарки удивленным офицерам. Властитель вел себя с великодушием, непонятным хозяевам. Тронутые щедростью царька, посрамленные моряки вернули ему часть награбленного добра, подарили аркебузы, кинжалы, 115 локтей материи, составлявшей большую ценность, одели Туана в желтое платье из дамасского сукна, а его брата – в костюм зеленого цвета, вручили массу безделушек. Радже дали стяг, чтобы повесил над дворцом как знак покровительства и защиты острова Испанией. Полотнище показалось царьку более пригодным для одежды, он с удовольствием представлял себя в наряде из подарка союзников.

Вечером на кораблях пили пальмовое вино, звучала музыка. Обнаженные женщины плясали на палубе, виляли бедрами, трясли грудью. На босых ногах позвякивали колокольчики. В рассыпавшихся по плечам волосах белели цветы.

Цветов вокруг было много. Они валялись вперемешку с банановыми корками, апельсинами, кокосовыми орехами, имевшими по три углубления, так как бог Мибу не нашел у пальмы палку и сбивал их острогой.

Пиршество затянулось до средины ночи. Над гаванью звенели голоса. Плавучие крепости украсились огнями и флагами. К ним подплывали новые пироги, привлеченные невиданным зрелищем. Далеко за полночь Туан со свитой покинул «Тринидад», оставил на борту ненасытных женщин, совершенно не знавших стыда, и пьяных воинов, уснувших вповалку с матросами. Раджа спустился в пирогу, довольный прошедшим днем и дорогим кафтаном. Желтое пятно плавно заскользило по воде, словно сын Гуми-солнца возвращался в свою хижину.

На рассвете корабли покинули гостеприимный остров, увезли с собой проспавших отплытие туземцев. Рабы и женщины всегда были нужны морякам, и неважно, каким путем их получали.