Солнце сменялось дождем. Крупные капли барабанили по палатке. Плотная ткань набухала влагой, ворсилась, подобно взъерошенной шкуре потревоженного зверька, дрожала, подергивалась, сбрасывала скопившуюся в складках воду. Внутри становилось темно и сыро, на потолке образовывались капельки. Под порывами ветра парусина плакала, роняла холодные слезы. У верхушек жердей полотнище чернело, промокало насквозь. Тонкие извилистые струйки сползали по дереву в пожелтевшую истоптанную траву.

В такие часы в лазарете делалось особенно тихо и грустно. Исчезали надоедливые мухи, прятались под нары мотыльки. Моряки сбивались в кучи на сухих местах, засыпали или молча глядели на отяжелевший тент, прислушивались к шуму за стенками. Изредка бранились, проклиная погоду, от которой сильнее ныли раны и болели головы.

Матросы прекращали работу, прятались под навесы. Только в кузнице гремело железо, шипела вода, принимала в чанах раскаленные крючья. Лежавшим в палатке казалось, будто у наковальни собрались здоровые крепкие товарищи, что там продолжается жизнь, а вокруг она – хворая и сонная, как они сами.

Иногда кто-нибудь с берега забегал в лазарет, садился у входа, через раскрытые дверки следил за дождем. Бустаменте подсаживался к нему, затевал воркующий разговор. Слова журчали тепло и ласково, отчего на душе становилось легче.

Если к вечеру тучи заволакивали небо, то сумерки сгущались, наступала темнота. Цирюльник зажигал два фонаря. Один при входе, второй в глубине палатки на стойке под потолком. В такие дни сюда редко заходили друзья. Желтые огоньки уплывали в ночь, манили за собой, покачивались на волнах. Из гавани долетали удары колоколов, словно два корабля искали третий. Людям мерещилось, будто они лежали в кубрике и прислушивались к перезвону склянок.

Утром промокшая ткань нагревалась от солнца, источала запах старой грязной тряпки. Внутри было душно и противно. Бустаменте не поднимал стенки, ждал, пока они посветлеют, станут сухими, легкими, как бумага. Так продолжалось часа два. Палатка приобретала прежний вид. Ветер выдувал зловоние. Радостные звуки наполняли воздух, врывались под тент. Больные первыми встречали день на берегу.

* * *

– Скоро будет уже три недели, как мы сидим в бухте, а работе не видно конца, – пожаловался капитан «Виктории» штурману, наблюдавшему за ремонтом палубы корабля. – Все у нас, как в плохом доме, если забиваем гвоздь в стену – отваливается штукатурка. Беремся замазывать дыру – сразу сыпется потолок. Подпираем балкой потолок – трещит пол. И так бесконечно! Куда вы смотрели, когда выбирали корабли?

Он подошел к поручням, оперся о них локтями. За бортом голые матросы ныряли со шлюпки, поднимали раковины. Мокрые тела блестели на солнце. Тонкие веревки змеями тянулись за ними.

– Магеллан проверил каждую каравеллу, – ответил Элькано. – Он бы не взял плохие суда.

– Почему они гниют? – недовольно спросил Эспиноса.

– Твои доспехи тоже ржавеют, – сказал пилот после раздумья.

– Их легко почистить, – возразил альгвасил.

– Кораблям этого мало. Ты напрасно ищешь виновного. Люди из Торговой палаты знали, куда посылали экспедицию. Мы получили самое лучшее снаряжение. Но кто мог предположить, что нас ждет в действительности? На «Сан-Антонио» находились продукты и отличный строевой лес.

– Я слышал о нем.

– Капитан-генерал простучал каждую доску.

– В это трудно поверить.

– Он был моряк, а не придворный.

– Ты говоришь обо мне? – насторожился Эспиноса.

– О Картахене. Ты ведь не служил при дворе?

– Ты прекрасно знаешь, чем я занимался, – заметил усмешку капитан.

– Магеллан начинал карьеру простым солдатом. У тебя с ним много общего.

– Ты думаешь? – приятно удивился Эспиноса.

– Вы похожи ростом.

– Мне казалось, он был меньше меня.

– Ты можешь носить его доспехи.

– Сейчас они у Карвальо.

– Забери. Они ему не подойдут.

– Не отдаст. По закону оружие принадлежит семье покойного.

– Мы на военном корабле. Нотариусы не станут раздумывать, кому в бою передать латы. Неужели они тебе не нужны?

– У меня есть свои, – нетвердо произнес капитан.

– Они принадлежали простому офицеру, а сегодня ты почти капитан-генерал, – искушал штурман.

– Почему «почти»? – не понял Эспиноса.

– Двух капитан-генералов на двух кораблях не бывает, – пояснил Элькано. – Я не припомню такого случая. Король не утвердит твоего избрания. У Карвальо есть преимущество перед тобой – он моряк, а ты – полицейский!

Эспиноса задумался.

– Впрочем, шансы Жуана невелики, – заметил пилот. – Команда флагмана долго не вытерпит его издевательств.

– И тогда? – оживился альгвасил.

– Придется выбирать нового капитана.

– Альбо?

– Не знаю, – нехотя промолвил Элькано, словно на этом месте собирался закончить разговор.

– Пунсороль? – допытывался Эспиноса.

Штурман отвернулся от него, стал наблюдать за ныряльщиками. Сверху в голубой воде были видны их движения. Волосы разлетались в стороны, пузырьки воздуха гроздьями поднимались с глубины, хищно шевелились веревки.

– Много наловили? – закричал баск.

– На обед хватит, – Сибулета показал раковину.

– Кого же? – альгвасил поторопил с ответом пилота.

– Ты о чем? – обернулся штурман. – Ах, да… О капитане… Я думаю, нужно выбирать не его, а командующего.

– Капитан-генерала? – догадался Гонсало.

– На флагмане должен плыть капитан-генерал, – заявил пилот.

– А на «Виктории»? – обрадовался Эспиноса.

– Обычный капитан.

– Я тоже так думаю, – поддержал альгвасил. – Тебе давно пора командовать этим судном, – осторожно добавил он, заглядывая в глаза кормчего.

– Я командую, – улыбнулся Элькано.

– Кормчий – не капитан! – возразил Гонсало, заметив, что Хуан-Себастьян готов разделить с ним власть. – Команда любит тебя, не захочет иметь иного капитана.

– Это зависит от посторонних людей, – покачал головою баск. – У меня есть недоброжелатели среди твоих друзей.

– Не думай о них! – весело воскликнул альгвасил. – Если ты поможешь мне стать капитан-генералом, я дам тебе «Викторию»!

– Это не просто. Альбо, Пунсороль, прочие моряки могут не согласиться с твоим командованием.

– Напомни им о Картахене, – посоветовал Эспиноса. – Король назначил своего охранника равноправной персоной Магеллану, дал такой же чин астрологу, другу португальца.

– Король волен поступать, как ему вздумается, – заартачился баск, – а офицеры привыкли действовать по законам флота.

– Ты найдешь способ уговорить их, – испанец похлопал баска по плечу. – Кстати, ты получишь двойную долю груза. Как капитан и кормчий.

– Я попробую, – согласился Элькано.

Довольные беседой офицеры замолчали. Каждый думал о том, как легко уговорил товарища действовать заодно, как естественно и непринужденно все получилось, и какие выгоды они получат в дальнейшем.

– Много у нас больных? – поинтересовался капитан.

– С дюжину, – подсчитал баск.

– Среди них есть тяжелые?

– Фелиберто совсем плох.

– Он здорово дрался на острове, – припомнил альгвасил. – Я навещу его.

– У юнги усиливается жар.

– Жаль парня.

– Прочие выздоравливают.

– Обманщики не скрываются на берегу?

– После недельной стоянки в гавани некоторые пытались укрыться в лазарете, но Бустаменто так усердно работал ланцетом, что они быстро поправились.

– Как у нас с продовольствием?

– Хватит на две-три недели. Запасем рыбу, свежее мясо.

– Сколько нужно времени для завершения ремонта?

– Дней десять. Раньше не управимся.

– Я видел, в трюме уже навели порядок?

– Остались палуба и такелаж.

– А на флагмане?

– У них куча проблем.

– Каких?

– Альбо не справляется, Карвальо мешает ему. Франсиско велит заделать переборку, Жуан – разрушить. Один приказывает разобрать мачту, другой боится тронуть ее. Люди ругаются, хотят иметь женщин и рабов. А мавры ничего не умеют. Нам придется помочь «Тринидаду». Франсиско просил конопатчиков и плотников.

– Ты дал ему?

– Пока нет.

– Подожди, не торопись, – велел капитан.

* * *

Разложив на корме флагмана тряпки, щетки, золу, соду ведра с водой, прочий инструмент, матросы под присмотром Альбо чистили фонари: промывали содой стекла, натирали золой бронзу, чистили позолоту сухими тряпками, ими же очищали окошечки от разводов, остатков грязи. Копоть удаляли ветошью, шарниры смазывали маслом.

В три-четыре локтя величиною, с ребристыми стеклянными пластинами в медной оправе, с литыми бронзовыми украшениями, дверками на замочках, золочеными подставками, крышками-куполами со звездочками на вершинах, фонари напоминали сказочные замки. Маленький Хуан часами просиживал в вечерней мгле рядом с ними, зачарованно смотрел на мерцающие огоньки, отражавшиеся в граненых стеклах, слушал сказки Ганса Варга о северных гномах и бесстрашных рыцарях.

На корме адмиральского судна полагалось иметь три фонаря: один главный на металлическом крюке выдавался над флагштоком, два располагались по бокам на ограждении. Четвертый крепился на марсе, тоже являлся символом власти. Кроме них имелись светильники меньше и проще, в зависимости от назначения. Для работы канониров в пороховых отсеках изготавливались с герметическими стеклами, чтобы огонь ненароком не взорвал корабль.

Полуденное солнце радугой преломлялось в стеклах, зажигало красную медь, отражалось в позолоте. В дверцах, как в зеркале, зеленел берег, мутнело голубое небо, двигались обнаженные до пояса фигурки людей. Неровная поверхность искажала тела и жесты. Люди полнели, становились коротышками, сохли, несли на тоненьких ножках уродливые головы. Казалось, домики были населены причудливыми человечками, обладавшими способностью изменяться в зависимости от характера работы.

– Зачем мы кормим туземцев? – возмущается черноволосый итальянец. – От них мало пользы, они не умеют работать, воруют, норовят сбежать с кораблей.

– Продадим рабов на соседнем острове и наловим молодых, – решил Санчо, взгромоздившийся на поручни и старательно натиравший стекла.

– Касики не купят мавров, – заявил Хинес, потемневший от загара не хуже аборигенов.

– Почему? – спросил Ганс, промывая в ведре руки от золы.

– Не захотят поссориться с Сирипадой.

– Может, затем и выкупят, чтобы передать ему? – предположил Леон.

– Нашел добродетелей! Дикари скорее съедят пленных, чем отпустят на свободу.

– Тогда не будем продавать, – передумал Санчо. – Мне жаль мавров.

– Правильно, – одобрил кормчий. – Кто пойдет вместо тебя в лес за деревом?

– Так ведь босяком… – оправдывался солдат.

– Ясное дело – не в сапогах! – улыбнулся Альбо.

– Они привыкли к колючкам, – Хинес заступился за товарища.

– Вот я и спрашиваю: кто понесет бревно?

– Мавры, – пробасил канонир.

– А вы собрались продать их, – закончил штурман.

– Проку от них мало, – спорил итальянец.

– Они качают воду из трюма?

– Да.

– Скребут под пайолами грязь?

– Скребут.

– Разве они мало трудятся?

– Могли бы больше, – упрямо промолвил Леон.

– Если бы мавров хорошо кормили, они бы лучше работали.

– Чего вы спорите? – вмешался Ганс. – Капитан сам решит, как с ними поступить. В прошлый раз он забрал себе деньги за заложников, ни с кем не поделился. Даже Панкальдо, захвативший в плен сына властителя Лусона, остался с носом.

– Говори тише, – посоветовал Хинес. – Жуан услышит через окно. Забыл, как вчера он выдрал Фернандеса?

– Чего я сказал особенного? За что меня наказывать? Это знает вся эскадра.

– Не надо обсуждать поступки капитана, – одернул канонира Альбо. – Поторопитесь закончить работу до обеда!

– Я знаю, кто наушничает Карвальо, – сообщил вполголоса Хинес.

– Кто? – насторожились товарищи.

– Родригес повадился по ночам ходить в каюту. Он ему за это бабу дает.

– Ха-ха-ха! – засмеялись моряки.

– Бу-бу… – пробубнил глухонемой матрос, догадавшись, что друзья говорили о нем.

– Бу-бу, – передразнил канонир. – Три до блеска!

– Бу-бу… – ухмылялся Глухой.

– Знаем, что не ты, – «перевел» Ганс, давясь от смеха.

– А-а! – раздался с палубы вопль юнги.

Моряки бросили тряпки, побежали к лестнице, спрыгнули вниз и увидели у грот-мачты Карвальо, бившего кулаками Педро.

– За что, сеньор капитан? – лепетал парень, прикрывавший голову руками.

– Щенок! Дрянь ползучая! – плевал слюною Жуан. – Я научу тебя работать!

– Я не буду спать, я сделаю все, что вы прикажите! – взмолился юнга.

Карвальо схватил его за рубашку и не отпускал. Матросы окружили капитана, но боялись вмешиваться.

– Бу-бу… – угрожающе послышалось позади. Глухой схватил командира за руку.

– Как ты посмел? – опешил Карвальо.

Педро мгновенно спрятался за спину покровителя.

– Бу-бу… – тяжело выдохнул матрос, свирепо глядя сверху вниз на Жуана.

– Да я тебя… – прошипел капитан, намереваясь ударить защитника, но глухонемой крепко держал его за руку.

– Отпусти! – приказал Карвальо, отталкивая друга юнги.

Родригес разжал пальцы, но остался на месте. Тычки низкорослого, тщедушного Жуана не сдвинули его в сторону.

– Пошел прочь, немой! – закричал Карвальо. – А не то я прикажу растянуть тебя на досках!

– Он не понимает вас, – заступился за приятеля канонир.

– Не понимает? – разъярился Жуан. – Поймет! – и ударил матроса по лицу.

– Бу-бу, – как в трубу бухнул Родригес.

– Прекрати, Жуан! – выступил вперед кормчий.

– И ты тут! – Карвальо надвинулся на Альбо. – Я заставлю вас выполнять приказания! Это ты распустил команду!

Он чуть не ударил пилота, но глухонемой положил руку на плечо португальца.

– Сеньор капитан, не бейте офицера! – твердо промолвил Ганс, вставая рядом с матросом.

– Вздумали бунтовать? – зло обрадовался Жуан. – Я закую вас в кандалы!

– Смилуйтесь, сеньор капитан! – заголосил Педро.

– Эй, стража! – воскликнул Карвальо подходившим на шум морякам. – Арестуйте их! В трюм! К крысам!

Солдаты не спешили выполнить приказ.

– Успокойся, Жуан! – попросил кормчий, ощутивший поддержку команды. – Я разберусь с юнгой и накажу Родригеса.

– Пусть только тронет его… – раздалось из толпы.

– Хватит мордобоя! Мы не твои рабы!

– Воюй с девками в каюте!

– Это бунт на военном корабле! – топнул с досады ногою Карвальо.

– У нас гарем, а не корабль, – хихикнули в толпе.

– Что? – растерялся Жуан. – Как вы смеете перечить мне?

Он надвинулся на моряков, и они отступили.

– Надо было выбрать Альбо, а не этого… – послышалось в тишине.

Карвальо резко повернулся назад, заметил стражника.

– Санчо, – позвал он, – запри Глухого в каморке! А вы, – презрительно посмотрел на моряков, – расходитесь по местам!

– Я пойду чистить фонари, – сказал солдат товарищам, опустил голову и начал разглядывать свои босые ноги.

– Отведи Родригеса! – велел Альбо. – Там с ним ничего не случится.

– Если вы требуете, – воспрянул духом Санчо, – тогда другое дело…

– Много болтаешь! – прикрикнул на него взбешенный капитан. Солдат подошел к матросу, взял за локоть.

– Пойдем, друг, – позвал за собой.

Глухой поглядел на него, потом на канонира, как бы спрашивая, чего от него хотят, и, получив согласие немца, тронулся за стражником.

Палуба опустела. Переговариваясь и ругая командира, люди разошлись по делам. У грот-мачты на солнцепеке остались офицеры. В небе над реями проносились птицы. На «Виктории» пели моряки. Переборы струн звенели над гаванью, звали домой.

– Что собираешься делать с Родригесом? – спросил Альбо, когда Карвальо успокоился и устало направился к борту.

– Выпорю, – пробубнил португалец.

– Команда не позволит тебе это сделать, – нагнал капитана Альбо.

– Пусть только посмеет помешать! Повешу смутьянов за ноги! Помнишь, как Фернандо вздернул Мендосу?

– Тогда было иное, – кормчий подошел к поручням, склонился над водой.

Теплые мягкие зеленоватые волны лизали очищенный от наростов корпус. Мелкие серебристые рыбки ловили солнечные лучи. Розовые медузы надувались шарами, терлись о каравеллы.

– Магеллан защищал судьбу экспедиции, а ты – свою честь, – добавил пилот.

– Она одна осталась у меня, – ответил Жуан, покоряясь мирному переливу воды.

– Ты сам виноват. Пусть Педро оказался лентяем, но зачем устраивать скандал из-за пустяка?

– Какого дьявола вы сунулись заступаться за него? – обиженно произнес Карвальо. – Побил бы я его – мне бы стало легче.

– Вчера один, сегодня второй… Не утомился?

– Тяжело мне, и дело не движется.

– Кулаками не ускоришь.

– Но и так, как ты, тоже нельзя! Завтра матросы сядут нам на шею.

– Завтра они вытащат тебя из огня.

– Короткая у тебя память. Ты забыл Серрана с Хуаном. Помогли они им?

– Я помню, как на Себу ты командовал кораблями. Все выполняли твои приказания.

– Я предлагал матросам Серрана отправиться на берег. Кто-нибудь попытался спасти его? Молчишь… Не надейся на них. Этот сброд подчиняется силе. Ему нужно, как говорил Фернандо, показывать зубы.

– Отпусти Родригеса, – посоветовал кормчий. – Он заступился за парня.

– Нет, – упрямо замотал головою Карвальо. – Глухой оскорбил меня.

– Ты делаешь глупость. Расправа над Родригесом станет последним днем твоего командования.

– Они сделают тебя капитаном? Ты давно хотел этого.

– У меня тоже есть честь и достоинство, – сухо промолвил Альбо. – Поступай, как велит совесть, но учти – у тебя не будет друга, способного защитить тебя.

– Я знаю и не надеюсь на вас.

– Неужели ты не понимаешь, что делаешь?

– Благодарю за совет, – съязвил капитан.

Набежавшая волна ударила в борт, разогнала рыбешек, отнесла к корме живые комочки медуз. Что-то темное и длинное мелькнуло под днищем, ушло на глубину. На корме моряки заканчивали работу. Педро за троих натирал стекла, сдувал пылинки, черпал на лине воду. Празднично блестели флагманские и адмиральские фонари – как короны на голове, как путеводные звезды на небосклоне.

* * *

Солнечным днем, когда не хочется думать о смерти, на маленьком острове умирал канонир Фелиберто де Торрес. От обилия света парусина палатки побелела, казалась прозрачной. Медленно ползущее по потолку желтоватое пятнышко солнца даже через ткань оставалось ослепительным и жарким. Через приподнятые стенки подступившая к лазарету буйная зелень рвалась внутрь укрытия, шумела, пела разными голосами. Крупные бабочки залетали под навес, ползали по нарам. Вид насекомых обострял аромат цветов, во рту появлялся вкус меда. Примятая между лежанок трава пахла сеном. С берега тянуло дымком, празднично звенела наковальня.

Исхудавший, посиневший от воспаления солдат утратил надежду на жизнь. Его тело гноилось, царапины превратились в отвратительные нарывы, расползавшиеся по рукам и ногам. Они набухали, вскрывались, источали зловоние. Очнувшись от жара, Фелиберто просил пить, надрывно дышал. В последние дни он похолодел, внутренний костер потух. Силы на борьбу иссякли, сознание помутилось. Иногда он шевелил губами, как бы пытаясь что-то сказать. По лицу пробегали судороги.

Антоний часами сидел с больным, старался угадать желания канонира. Он склонялся над еще живым телом, молился и плакал. Изредка солдат открывал глубокие страшные глаза, запавшие в ямы обтянутого тонкой кожей черепа, водил ими по потолку, натыкался на монаха, смотрел на него стеклянным немигающим взором, смыкал подрагивающие веки.

Два или три раза заходил нотариус с подготовленным завещанием, начинающимся словами: «Прошу все отдать…» Но кому отдать накопленное добро с десятком самородков золота, украдкой выменянных на островах, ни Мартин Мендес, ни друзья Фелиберто не знали.

Нотариус садился рядом со священником, созерцал признаки смерти, рассуждал о бренности земного бытия, чтобы через несколько минут стряхнуть уныние, выйти к вечно живому морю и сильнее наслаждаться жизнью.

Приходили в палатку офицеры. Молча стояли у одра, провожали боевого товарища, сравнявшегося с ними достоинством на злополучном острове. Между ними ощущалась близость, скрепленная кровью, навеки связывающая людей, независимо от социального положения. Каждый думал о том, что мог оказаться на его месте, если бы Магеллан с дюжиной таких, как Фелиберто де Торрес, не задержался для прикрытия бегства отряда к лодкам. Они не плакали, не стенала. Лица воинов становились суровыми, как в день клятвы в церкви Баррамедской Божьей Матери, когда над толпою развернулось окропленное святою водою кастильское знамя.

Солдат не стонал, не жаловался, не требовал унижающего сочувствия, не нарушал молитвенной тишины, лежал вытянувшимся на спине, словно высеченный из камня.

Этим утром по едва заметным признакам францисканец определил последний день жизни канонира. Его причастили, сунули в негнущиеся пальцы свечу и под чтение священной книги стали ждать. Воск оплавился, догорел. Пламя потухло на груди моряка. Душа не покидала тело, пряталась глубже и тоже ждала, словно кто-то должен был явиться за нею, позвать на небеса.

За стенами лазарета просыпалась жизнь, крепла с каждым часом, расцветала яркими красками, наполнялась голосами, благоухала. А на нарах отходил в никуда человек – тихо, спокойно, как гаснет солнечный день.

К полудню с «Виктории» прибыли капитан и старший кормчий, принесли с собой запах серы и дегтя. Эспиноса подошел к постели, намереваясь поцеловать солдата, но не смог. Лежавший на ней не походил на Фелиберто де Торреса – так болезнь обезобразила оружейника. Офицеры провели у изголовья несколько минут под пристальными взглядами больных с соседних лежанок, ожидавших от них чего-то особенного. Что могли сказать или сделать командиры? Ничего.

Гудели под потолком дикие пчелы, собравшиеся у жердины и пытавшиеся улететь к просвечивавшему сквозь парусину солнцу. Мелкие пауки пробегали по ткани, скользили вниз по невидимым нитям. Птички порхали над тентом, садились на него, барабанили клювиками по поверхности. Пчелы и пауки шарахались в стороны. Наступала тишина, пока из угла не раздавался вновь густой монотонный гул.

Уставшие от ожидания люди взялись за дела, забыли о последнем дне канонира. А он застрял на полпути. Ослабевшее сердце надрывалось, выталкивало в сосуды отравленную кровь. Грудная клетка заметно сокращалась. В ней шевелилась душа, расправляла крылья. Губы чуть открывались, дыхание вылетало изо рта.

Фелиберто затих, когда Антоний хриплым, усталым голосом читал молитвы. Священник прервался на полуслове, как мать, заметившая, что ребенок заснул. Францисканец поднес к лицу солдата зеркальце, стал ждать, не запотеет ли оно. Дыхания не было. Монах поднялся с колен, перекрестился, пропел отходную, вышел на солнце с чувством исполненного долга.

* * *

Тело покойного быстро портилось в тропическом климате. К вечеру от него пошел душок. Труп вынесли из лазарета, уложили рядом с крестом на возвышении, где собиралась эскадра на литургии. На закате Фелиберто отпели, проводили в короткий последний путь в десяток шагов к лесу, под пальмы. Там вырыли могилу. За неимением досок похоронили по-морскому, словно в волны, в саване, сшитым парусным мастером.

Вскоре рядом на поляне появился второй деревянный крест. Земля острова приняла останки юнги Перучо де Бермио.

Вечерами у пламенеющих розовым цветом крестов Антоний думал о том, умерла ли душа парня вместе с ним или отправилась бродить по свету до Божьего суда? Страшно ли ей? Или иссякла по капельки, растворилась в песке?

Монах вспоминал разговор, ощущал в себе крохотную частицу юнги, оставшуюся на земле. Наверное, раздробившаяся на части душа покойника переходит к родным и друзьям. Почему он часто вспоминает о нем? Не говорит ли это о бесконечности жизни и многообразии ее форм? Откуда мы приходим и куда спешим, зачем страдаем?

* * *

Карвальо не торопился устроить публичную порку Родригеса. Арест свидетельствовал о силе и власти капитана, указывал бунтарям на их дальнейшую судьбу. Так продолжаться долго не могло. Следовало выполнить данное сгоряча обещание или выпустить Глухого из каморки покаявшимся и смиренным. Матрос упорно отказывался опуститься на колени перед Жуаном, сидел в темноте почти без пищи. Товарищи украдкой носили ему еду, стражники делали вид, будто не замечали нарушения запрета.

Недовольство португальцем росло, громче раздавались призывы прекратить беззакония. Разговоры постепенно бы стихли, если бы офицеры держались в стороне, не выражали сочувствия Родригесу но они тоже не желали повиноваться капитану.

Дело было не в матросе, заступившемся за товарища. Что возьмешь с увечного, обделенного Богом человека, у которого есть на земле лишь сын или младший брат, подобранный на палубе среди беззащитных членов эскадры, да немец-канонир, коему удобно болтать с немым собеседником? Такому по-христиански можно многое простить, ведь он никому не причинял зла. Просто всему есть предел: самый толстый канат рвется от непомерного груза. Качество троса определяется размерами нитей, составом противогнилостной пропитки. Худо дело, когда канат портится изнутри, когда его точат мыши. Так зависть, интриги, слухи разрушают авторитет капитана. Наступает момент, когда хватит пустяка для вспышки открытого противоборства.

Это знал и видел Жуан, метался из крайности в крайность. То подражал суровости и жестокости Магеллана, то искал сомнительной поддержки у офицеров и чиновников, преследующих собственные интересы. В таком положении только очень умный человек способен угадать правильный ход. Запугать одних, приласкать других, пообещать третьим… Карвальо был хорошим кормчим, но плохим политиком. Он назначил день «казни».

Для экзекуции командующий выбрал берег. Ему хотелось собрать эскадру и навсегда узаконить свое положение, пресечь вредные разговоры, заставить толпу подчиниться. Жуан невольно повторял расправу адмирала с зачинщиками мятежа. Даже здесь он не придумал ничего нового.

* * *

В праздничное воскресное утро после мессы у креста приготовили козлы. С флагмана в сопровождении двух вооруженных солдат привели Родригеса. Для Карвальо и Эспиносы привезли стулья, прочие топтались на ногах у подножия возвышения. Офицеры и чиновники ожидали спектакль отдельно от низших чинов, не смешивались с ними. Люди недобро поглядывали на сафьяновый футляр девятихвостки, хмурились, покачивали головами. В задних рядах раздавался смех. Отец Антоний удалился в палатку к больным – Церковь отвернулась от Карвальо.

Жуан нервничал, торопил помощников, затягивавших неприятное дело. В руке капитана вздрагивала и летала из стороны в сторону бумага с приговором, болталась на ленточке печать. Португалец хотел соблюсти формальности, придать законный характер своему решению.

В кандалах, в серой холщовой рубахе поверх штанов, Родригес понуро стоял у высокой лавки, тупо глядел в землю перед ногами. На широком скуластом лице застыло безразличие. Он ждал, как ждет лошадь или вол действий хозяина.

Карвальо поднялся с кресла, вышел на средину возвышения, развернул сверток. Разговоры смолкли. Жуан дождался полной тишины, строгим голосом, каким на паперти читают королевские указы, огласил приговор.

За неповиновение и дерзость матросу предстояло получить пятьдесят ударов плетью. Толпа дрогнула. Волною прокатился шум, растаял у леса на кладбище. Такое количество ударов сдирало с человека кожу. Карвальо поднял глаза на притихшую эскадру. По обычаю полагалось после объявления вины позволить наказываемому оправдаться, чтобы капитан корабля или адмирал флотилии могли отменить или изменить решение. Все с интересом ждали, как поступит Жуан? Он медленно свернул бумагу, велел боцману вынуть из футляра плеть. Народ заволновался.

– Кто подписал указ? – нарочито громко спросил главный кормчий «Виктории».

– Я сам, – ответил Карвальо.

– Он не имеет силы! – возразил Элькано.

– Почему? – удивился Жуан, не ожидавший подвоха.

– В нем нет подписи второго капитан-генерала.

Головы моряков повернулись к Эспиносе. Тот сидел в кресле у креста и спокойно следил за происходящим. Стало совсем тихо. Привычно шелестело море, кричали над водой птицы. В джунглях что-то ухало и голосило. Из палатки доносилось бормотание францисканца.

– Она не требуется, – нашелся Карвальо. – Я наказываю своего матроса.

– Ты волен распоряжаться на «Тринидаде», – подчеркнул Хуан-Себастьян, – а здесь берешь на себя права командующего эскадрой!

– Верно, – загудели в толпе.

– Его никто не выбирал.

– Пусть злобствует в каюте.

– По закону флота… – начал угрожающе Карвальо.

– Ты нарушил закон и за это должен ответить! – перебил баск.

– Спросите Мартина Мендеса! – выкрикнул Жуан, надеясь на его помощь.

– Спросим… – тоненьким насмешливым голоском пообещали в толпе.

– Гонсало, объясни им! – потребовал португалец, взбешенный дерзостью моряков.

– Позовите нотариуса! – приказал второй адмирал.

Офицеры вытолкнули вперед растерявшегося Мендеса, не желавшего принимать участие в распре командиров.

– Скажи, Мартин, – ласково обратился к нему Элькано, – имеет ли сеньор Карвальо право единолично вершить дела экспедиции?

– Нет, – промямлил нотариус.

– Разве об этом речь? – вспылил португалец.

– Что полагается офицеру самовольно объявившему себя командующим? – не обращая на него внимания, мягко осведомился Хуан Элькано.

Мендес потупил глаза.

– Это издевательство! – возмутился Жуан. – Как ты смеешь намекать мне на виселицу?

– Я не говорил о ней. Я спрашивал нотариуса, – обиженно заявил Элькано. – Ты сам просил позвать его.

– К черту, к дьяволу Карвальо! Вон с корабля! – выкрикнули из толпы.

– Судить его, чтобы другим было неповадно!

– Мы предлагали вам Альбо, сами не захотели!

– Раньше Жуан был хорошим человеком.

– Судить! Судить!

– Тихо, чего расшумелись?!

– Сам заткнись, прихвостень капитанов!

– Это бунт! – взревел Карвальо. – Не вы меня выбирали, не вам и снимать!

– Какой голосистый! Ори на своих шлюх!

– Не хотим его капитаном! Не хотим! – шумели матросы и солдаты флагмана.

– Не слушайте дураков! – опустился до ругани Жуан. – Их подкупили!

– Кто?

– Мои враги, завистники.

Голос Жуана потонул в поднявшемся гаме. Моряки не желали слушать его. Накопившееся раздражение выплеснулось наружу. Все кричали одновременно, забыв о Родригесе, удивленно смотревшем по сторонам и не понимавшем происходящее.

Когда страсти утихли и крикуны охрипли, Эспиноса поднялся со стула. Это послужило сигналом к молчанию. Уставшие стали одергивать рвавшихся в драку товарищей. Эскадра угомонилась, засопела, тяжело задышала, вытерла рукавами пот с лиц.

– Я вижу, вы не желаете иметь капитаном сеньора Карвальо, – сказал альгвасил матросам «Тринидада».

– Да! – бухнули десятки глоток.

– Судить! – растворилось в общем мнении.

– Тогда попросим сеньора Мендеса от лица Его Величества короля Испании дать совет, как нам поступить.

– Ха-ха! Он сбежал!

– Неправда, Мартин здесь!

Нотариуса опять вытолкнули вперед.

– Надо избрать нового капитана, – выражая волю толпы, а не Карла V, ответил чиновник.

– Правильно, – поддержали довольные моряки.

– Но у нас уже есть капитан-генерал, – продолжил нотариус, – по закону он обязан перейти на флагман, командовать им.

– Вот те на… – изумились моряки с «Тринидада», не ожидавшие такого решения. – А как же Альбо?

– Ха-ха! – засмеялись с «Виктории», – значит, нам выбирать капитана.

– Элькано давай!

– Погоди, не торопись.

– Чего думать? Видал, как он разделал Жуана? Он не даст матроса в обиду!

– Элькано, Элькано!

– Хорошо, пусть будет Элькано! – поторопился закончить дело Эспиноса.

– Что делать с Карвальо? – напомнили в толпе.

– Займет свое прежнее место главного пилота флотилии, – постановил альгвасил, не обращая внимания на требования судить португальца.

Поверженный Жуан вернулся к трону Магеллана, устало опустился в кресло. Через минуту порывисто поднялся, словно его ужалила пружина, пошел в джунгли.

– Уберите Глухого! – бросил мимоходом новый адмирал, указав на мычавшего в ожидании Родригеса.

Вдвоем с Элькано они сели в шлюпку и уплыли на «Викторию».

* * *

Заканчивались ремонт кораблей и последние приготовления к отплытию. Пахло свежим деревом, смолою, красками, пропиточными составами, шпаклевкой. Мачты оделись подшитыми парусами, украсились крестами святого Якова. Подогнали такелаж по росту рангоутного дерева, подтянули. Зашили досками дыры в палубах, укрепили борта. В опустевших трюмах навели порядок, потравили крыс и мышей. В кубриках реже падали на головы тараканы, разбежались от серы отъевшиеся клопы. Ржавое железо заменили новым, отскребли от палуб грязь. Подсушили порох, надраили до блеска пушки, закрепили тали по-походному.

Улеглись в народе страсти, вызванные перемещением офицеров, назначением на новые должности. Эспиноса обжился в каюте адмирала, Карвальо ушел в каморку кормчих. Португалец мужественно пережил поражение, держался гордо и надменно. Выдвижение Эспиносы не изменило позиций сторонников Магеллана, они возглавляли экспедицию. Бывший мятежник Элькано вошел в их круг, но не стал своим человеком. Сохранялась напряженность.