В ночь со вторника на среду скончался матрос Хуан де Аратья. Желтый высохший труп лежал в кубрике «Тринидада» на грязном тюфяке, застеленном обрывком паруса. Тусклый свет восковых свечей делал лицо молодого парня глиняным. Жутко чернела дыра приоткрытого рта. Стараясь не тревожить вечный сон мученика, отец Антоний читал вполголоса молитвы, благословлял в последний путь тело моряка. Рядом под фонарем, цеплялся за жизнь, хрипел Мартин Баррет. Скоро и ему предназначено переступить черту, задохнуться душным трюмным воздухом, распрямить скрюченные суставы, вытянуться во весь рост и затихнуть. Иногда сознание возвращалось к нему, он просил есть и пить, но ничего не мог проглотить. От боли матрос откидывался на подушку, тихо плакал, как побитый ребенок.

По утрам и вечерам приходил Моралес, издали смотрел на умирающих матросов, брезгливо морщился, велел уповать на Божью волю. Антоний денно и нощно стремился облегчить их участь.

Утром Пигафетта с толмачом отправился на берег просить у властителя место для освящения под кладбище.

– Если я и любой мой подданный находится в распоряжении вашего государя,  – заявил Хумабон,  – то ему принадлежит вся эта земля.

Пигафетта не сразу поверил, как быстро и легко туземный царек уяснил простую истину вассальной зависимости, согласился с нею. Раджа убедил его в том своим желанием принять христианскую веру.

Для кладбища выбрали самое хорошее место – городскую площадь, где велись переговоры. Отныне здесь вместо часовни решили воздвигнуть видимый отовсюду высокий крест, чтобы островитяне поклонялись древу, чтили Господа.

Пока плотники сколачивали гроб, капелланы с превеликим усердием очистили от торговцев часть базара, запретили занимать очерченное пространство, вкопали и обложили камнями крест. Рядом вырыли могилу.

С большой торжественностью, дабы подать пример туземцам и прельстить христианским ритуалом, покойника вывезли на берег. Процессия во главе с офицерами пронесла гроб через базар и в сопровождении толпы народа остановилась на кладбище. Отец Антоний произнес красивую речь о том, как надо праведно жить, и какие за это блага ожидают в будущем. Речь предназначалась для сотен индейцев. Францисканец искренне верил, будто благодать через слово, пусть и чужое, просвещает язычников. Наверное, так апостолы проповедовали иноплеменникам новое учение. Гроб опустили в яму, засыпали землей, водрузили могильный крест. Любопытные островитяне спрашивали, для кого из начальников предназначен ранее воздвигнутый первый крест?

После полудня Мартин Баррет захлебнулся хрипом, сжался комком, перевалился на живот, застыл бездыханным. Вечером его вынесли на берег, похоронили рядом с Хуаном де Аратьей.

Грустные события не помешали переговорам с Хумабоном. Властитель выделил морякам дом на берегу залива под склад и магазин. Для охраны дал воинов, назначил четырех смотрителей за оптовой меновой торговлей. Два дня шлюпки перевозили на пристань ткани, железо, безделушки. Продавцы осваивали местные меры веса и емкости. Они почти соответствовали испанскому фунту, его половине и четверти. Это значительно упрощало торговлю, обещало сделать ее легкой и быстрой. Индейцы дружелюбно относились к морякам, помогали переносить тюки и ящики, объясняли базарные правила.

В пятницу испанцы открыли лавку. Туземцы давали за 14 фунтов железа 10 слитков золота, ценою в 15 дукатов! Моряки умело поддерживали высокие цены на свои товары, просили у островитян в основном золото и продукты.

Во французском тексте летописи Пигафетты есть интересное замечание, характеризующее Магеллана как опытного и дальновидного торговца: «Капитан-генерал отказывался брать слишком большое количество золота, чтобы матросы не продавали свою долю слишком дешево (поскольку они были алчны к золоту), дабы вследствие этого он не был вынужден так поступать со своими товарами. Капитан-генерал хотел продать их по возможно более высокой цене». Невероятно, но факт: адмирал «отказывался» от части золота в пользу солдат и офицеров, чтобы они не вздули цены конкуренцией с ним. Магеллан понимал, что не удержит запретами подчиненных от самостоятельной торговли, хотел сохранить контроль над ценами.

Рис, свиньи, козы, куры, фрукты, овощи поплыли на корабли. Чугун оседал на острове в обмен на золото. Лавка гостей стала бойким местом в городе. Сюда приходили выбрать ножи и украшения, получить кусок хлопчатобумажной ткани за несколько корзин кокосовых орехов, выменять на свежую рыбу чудесную красную шапку. За обломок стекла давали связку бананов, за толедский клинок – целую балангу. Магеллан запретил продавать оружие, индейцы могли применить его против моряков.

Спокойная мирная жизнь с частыми посещениями берега подорвала дисциплину. Матросы сбегали с кораблей, заводили знакомства с женщинами. Пока все заканчивалось благополучно, без жертв и насилий. Отец Антоний ссылался на Писание, объяснял морякам, будто блуд с язычницами подобен скотоложству,  – его не слушали. Под страхом сурового наказания запрещалось по вечерам шлюпкам покидать каравеллы,  – они исчезали днем. Это беспокоило адмирала.

В субботу, накануне праздника крещения островитян, на площади рядом с кладбищем соорудили просторный помост взамен маленького, с которого Хумабон вершил суд над подданными. Возвышение и крест украсили занавесями, пальмовыми ветвями. Заставили индейцев очистить освященное место от мусора, осыпали цветами могилы товарищей. Властителя заранее предупредили о салюте.

* * *

В воскресенье, 14 апреля поутру сорок вооруженных испанцев поплыли на берег. На кораблях осталось около сотни человек. Почему так много? Почему на Масаве, где больных было в два раза больше, на мессу высадилось до шестидесяти моряков? Ответ простой: Магеллан не доверял Хумабону.

Как только волны вынесли шлюпку адмирала на песок и, клубясь белой пеной, растаяли под килем, гром салюта нарушил тишину гавани, эхом прокатился по окрестностям. В городе поднялась суматоха, жители покидали дома, спешили на площадь, где стоял властитель в окружении перепуганной свиты.

– Они нарушили мир!  – вопил начальник охраны Кадайо, воинственно размахивая копьем и не осмеливаясь броситься навстречу приближавшимся воинам.

– Надо бежать,  – потихоньку на ухо Хумабону советовал правитель.

– Ничего не пойму,  – удивлялся Магалибе.  – Зачем война? Мы согласились принять Христоса, признали владыкой касика Карла. Что им надо еще?

– Раджа Фернандо приветствует меня!  – важно промолвил правитель, поглядывая на растерявшихся придворных.

– Вели стражникам встать впереди!  – сказал осторожный Али.

– Я пойду навстречу брату Фернандо,  – заявил царек, гордо выпячивая грудь.  – Кто из вас не боится последовать за мной?

– Мы не покинем тебя,  – пообещал Кадайо.

Испанцы выпрыгнули из лодок, построились в колонну. Впереди в полном боевом вооружении шествовали двое рыцарей. Солнечный свет отражался в начищенных латах, зажигал алым пламенем перья шлемов. За ними Барбоса нес королевское знамя. Ветер раскрывал над головою белое шелковое полотнище с золотой короной. Вслед за святыней и честью флотилии как бог, опускающийся на землю в минуты величайших торжеств, шел адмирал. Несколько офицеров, разодетых как павлины, с трудом подбирали ногу за прихрамывающим командующим. Солдаты в стальных нагрудниках, с мечами и аркебузами, матросы в праздничных куртках с оружием в руках шагали за капелланами и королевскими чиновниками.

Братья по крови встретились на пристани и обнялись. Осмелевшие жители вылезли из кустов, шумно приветствовали властителей.

– Королевское знамя положено выносить в сопровождении пятидесяти рыцарей и такого же количества мушкетеров,  – пояснил Магеллан улыбающемуся касику – Твой народ разбежался бы при виде большого количества железных воинов,  – добавил Фернандо.  – Рискуя навлечь на себя гнев императора, я позволил из любви к тебе вынести стяг меньшему количеству солдат.  – Хумабон с завистью разглядывал оружие моряков.  – Они способны разогнать тысячи врагов!  – заявил Фернандо.  – Я благодарю Бога за то, что внушил тебе мысль стать христианином. Теперь тебе будет легче одолеть соперников.

– Я и мои братья хотим поклоняться Христосу, но некоторые начальники отрядов и правители селений не желают повиноваться,  – с сожалением вздохнул Хумабон.

– Где они? Покажи их!  – потребовал Магеллан.

– Не утруждай себя нашими заботами,  – замахал руками царек.

– Эти?  – Фернандо подозрительно оглядел свиту.

– Они сомневаются,  – хитро согласился Хумабон.  – Не тронь их.

– Если вы не примете власть моего брата, подданного императора Испании,  – наступая на придворных, грозно чеканил слова адмирал,  – я велю казнить всех, а ваши владения передать славному и достойному Хумабону!

– Я сейчас передушу этих кур,  – поддержал Дуарте.

– О нет,  – закричал Бендара,  – не убивай их, раджа Фернандо! Они тоже хотят поклоняться кресту и подчиняться Хумабону. Не так ли?  – грозно спросил начальников.

Свита загалдела, выразила согласие.

– Я бы повесил двоих,  – посоветовал шурин, воинственно пыхтя и пронзая взглядом индейцев.

– Не делайте этого, сеньор Магеллан!  – заступился за островитян отец Антоний.

– Они очень злопамятны,  – предупредил Энрике.

– Если Господь наставил их на путь истинный, то для меня они будут друзьями,  – успокоил Магеллан всполошившихся туземцев.

– Сам Бог говорит вашими устами,  – обрадовался священник.

– Я собираюсь отправиться в Испанию,  – сказал Фернандо Хумабону,  – привезти армию, с помощью которой сделаю тебя властелином островов.

– Я стар и не достоин высокой чести,  – лукаво возразил касик.

– Ты первым согласился принять веру. Господь избрал тебя, ты должен со смирением нести свой крест.

– Тогда оставь мне железных людей,  – покорно попросил Коламбу.  – Они научат народ молиться Христосу, помогут решать споры.

– Хорошо,  – согласился Магеллан.  – Ты дашь мне взамен двух сыновей начальников. Я научу их языку, покажу Испанию. Они вернутся на родину и будут тебе опорой во всем.

– Я велю Симиуту и Мибайи выбрать детей,  – пообещал властитель.

Под звуки барабанов, литавр, колокольчиков, дудок «субин», трубящих раковин процессия двинулась на площадь к помосту, где капитана и раджу ожидали два кресла с «Тринидада», офицеров – подушки, прочих – циновки. Сотни островитян заполнили площадь, жались к кресту, старались лучше разглядеть могущественнейшего повелителя пришлых людей, послушать его речи. По толпе прокатывался шум, словно прилетавший из гавани рокот океана. Он бодрил, волновал Фернандо, представшего перед своим будущим народом, будил красноречие.

«Капитан заявил,  – записал Антонио,  – что если они действительно хотят стать христианами, как обещали в предыдущие дни, то должны сжечь идолов, водрузить на их месте крест. Они обязаны ежедневно поклоняться древу со сложенными руками, творить крестное знамение, при этом капитан показал, как это делать, и ежечасно, по крайней мере,  – по утрам, подходить к кресту, класть поклоны. Свое намерение они обязаны засвидетельствовать добрыми делами. Властитель и все другие выразили желание подтвердить это полностью. Капитан-генерал объяснил Хумабону, что белая одежда, в которую он облачен, указывает на его истинную любовь к ним. Туземцы сказали, будто не имеют слов для ответа на сладкие речи. Капитан повел властителя за руку к возвышению для обряда крещения. Он сказал Хумабону, что отныне его имя будет дон Карл, как у императора, а наследник будет именоваться дон Фернандо, по имени брата короля; властитель Масавы – Хуаном, начальник стражи – Фернандо, по имени сеньора Магеллана; мавр – Христофором. Капитан-генерал дал всем новые имена. До мессы крестили пятьсот человек».

После службы адмирал пригласил властителя с начальниками на обед. Дон Карл-Хумабон вежливо отказался: Его Величество устал, хотел полежать на циновке. Дон Фернандо-Магалибе тоже не поплыл с ответным визитом к Пигафетте, предпочел обществу матросов своих некрещеных красавиц.

Возбужденная толпа отправилась на берег провожать железных воинов. Впереди капелланы несли статуи Девы Марии, младенца Иисуса, святых покровителей моряков. Туземцы с радостью приняли непонятную игру, крестились, повторяли заученные жесты, следовали примеру вождя и придворных. Старые жертвенники остались на побережье, даже в этот знаменательный день на них дымилось мясо. Магеллан обнялся с побратимом, сел в лодку и под звуки прощального салюта поплыл на «Тринидад».

После обеда отец Антоний с добровольными помощниками вернулся на площадь для крещения язычников. За прошедшие полтора года францисканец не радовался так, как сегодня, привязывая на ниточке медный крестик рабу Господню, рабу Испании. Ребятишки толкались, дрались в очереди за чудесным талисманом, охраняющим от болезней и стрел соседних племен. Слизывали капли святой воды, просили окропить второй раз, чтобы скорее вырасти, стать сильными, как стражники раджи Фернандо. Взрослые за совершенный обряд несли фрукты, продукты, дары моря. Пигафетта складывал подарки в корзины, отправлял на корабли.

В сопровождении сорока женщин на площадь пришла жена властителя. Молодая красивая женщина чинно плыла в пальмовой шляпе наподобие зонтика, поверх которого возвышался венец из листьев, напоминавший папскую тиару. Белое одеяние с черной отделкой прикрывало крепкое тело туземки. Шлепая босыми ногами по лестнице, королева взобралась на помост, поразила хрониста огненно-красными ногтями и алым ртом. В Европе женщины еще не красили губы и ногти, а на островах это было привилегией знати. Голые фрейлины разных возрастов с распущенными волосами, прикрытые спереди кусочками древесной коры, смело ринулись за ней. Пигафетта забыл о Боге, захотел вновь побывать у гостеприимного наследника. Отец Антоний потупил скромные очи: слишком много сраму мелькало вокруг. Это дьявольское отродье надо обратить в веру и одеть!

Энрике усадил царицу на подушку, а свиту на циновки. Пока францисканец приходил в себя, изгонял лукавого с возвышения молитвой, готовился к обряду, малаец рассказывал фрейлинам о религии, страстях Иисуса, скорби Девы Марии, показывал фигурки святых. Повествование понравилось королеве, хотя она не поняла, как можно было забеременеть без мужчины и простой женщине родить Бога. Их идолы вступают с женщинами в связь, но это плохо кончается. Особенно ее очаровала статуэтка Иисуса. Она хотела взять ее себе, поставить во дворце вместо божков. Отцу Антонию статуэтка тоже нравилась, он не отдал ее.

Пигафетта с удовольствием подводил женщин к алтарю, выдумывал христианские имена. В честь матери императора Карла V раскрашенная островитянка стала Хуаной, ее дочь, жена Магалибе, превратилась в мученицу Екатерину, хотя в отличие от нее имела жгуче-черные волосы. Жену властителя Масавы нарекли Елизаветой.

До вечера окрестили восемьсот душ мужчин, женщин, детей. Всего в тот день тысяча триста человек стали христианами. Неплохо для одного пастырского служения!

Вечером, когда тьма сгустилась над островом и тысячи звезд радостно засияли на небе, на пристань пришел дон Карл-Хумабон с Хуаной в пальмовой короне, без которой она нигде не появлялась. Их окружала свита придворных. Адмирал приказал палить из орудий, пускать петарды. Огненные ракеты с шипением и свистом вонзались в темноту, оставляли рассыпающиеся желтые хвосты. Бухали пушки, освещали розовым пламенем воду залива. Женщины визжали от страха и восторга, мужчины кричали, размахивали руками, приседали в момент стрельбы. Праздник удался на славу. Какая демонстрация силы и мощи испанцев! Кто осмелится воевать с ними? Магеллан не жалел снарядов. Горящие кометы неслись к берегу, пролетали над головами перепуганных зрителей, падали в джунгли.

* * *

За неделю все жители острова были крещены. Началась колонизация соседних островов. Эскадра действовала быстро и решительно. Корабли подходили к берегу, открывали орудийную пальбу, после чего на землю высаживались капелланы под охраной солдат, несли слово Божье на остриях копий и дротиков. Иногда индейцы оказывали яростное сопротивление, не желали подчиниться Испании и властителю Себу. На Мактане жители города Булайя провозгласили верховным правителем касика соседнего племени Силапулапу. Пришлось тайно ночью подойти к ним на шлюпках, спалить дотла непокорных и среди дымящихся головешек воздвигнуть крест, символ победы над язычниками. Жестокая расправа с туземцами на короткое время сломила дух сопротивления островитян, посеяла страх.

На крещеных землях индейцы продолжали поклоняться идолам, отказывались разрушать капища. Адмирал сам ломал алтари, расшвыривал жертвенное мясо, подавал пример нетерпимости и насилия. «Кастилия! Кастилия!» – кричал помогавший ему народ, ослепленный энергией и могуществом вождя.

– Еще несколько дней, и все острова вокруг станут христианскими!  – хвастался за ужином Фернандо.

Золотистый вечерний свет лился из открытого окна, с берега доносились звуки струн, переливы дудок. От разогретых за день бортов пахло смолой и дегтем. На палубе тоскливо пели матросы.

– Мы глубоко увязли не в свои дела,  – промолвил Серран, потягивая вино Хумабона.

– Вчера я узнал от Христофора путь на Молукки,  – сообщил Барбоса.

– Такое не удалось Христофору Колону и Васко да Гаме,  – бахвалился командующий.  – Я выполнил священный долг.

– Долг?  – усмехнулся Серран.

– Иногда десяток капелланов полезнее армии!

– Не думаю,  – возразил Барбоса, выплевывая кость на скатерть.  – Что бы они делали без солдат?

– Нам пора уходить,  – сказал Жуан.

– Подождем немного,  – отмахнулся Фернандо.  – Еще не все касики согласились платить дань.

– Зачем она нам?

– Дань – это признание власти!  – важно произнес командующий.

– Когда мы уйдем – все развалится. Без постоянных гарнизонов и крепостей не удержать индейцев в повиновении. Они разорвут Хумабона на части.

– Не посмеют,  – нахмурился Магеллан.

– Неужели ты не замечаешь, что даже начальники царька терпят его из страха перед нами?

– Я заставлю придворных присягнуть Хумабону на Библии!  – воскликнул адмирал.

– Туземцев? Лучше на кокосовом орехе!

– Не кощунствуй!  – обиделся Фернандо.

– Что случилось с тобой, почему ты превратился в монаха?

– Господь указал нам путь, привел флотилию на острова. Мой долг – служить Всевышнему.

– Мне здесь нравится,  – прервал спор Барбоса, покончивший с курицей и принявшийся за сладкое.  – Красивые женщины сами лезут на корабли.

– Если еще раз уплывешь на берег, разжалую в матросы!  – пообещал командующий шурину – Твои люди насилуют жен, дерутся в городе, проливают кровь. Добром это не кончится!

– Разве я виноват?

– Да.

– Я плачу островитянкам.

– А другие хотят бесплатно получать удовольствие.

– Опять я виновен во всем. Жуан испортил тебе настроение, а кричишь на меня!

– Теперь, когда мавр объяснил дорогу к островам Пряностей, здесь делать нечего,  – вмешался в ссору Серран.  – Мы возьмем Али лоцманом.

– Не пойдет,  – покачал головой Дуарте.

– Заставим.

– Как?

– Заманим на корабль, припугнем, поднимем паруса…

– Успеем,  – согласился Фернандо.

– Чего медлить?

– Я не все объяснил радже относительно веры.

– О Боже!  – вздохнул Жуан.

– К тому же, торговля идет успешно.

– В трюмах достаточно продовольствия,  – решил капитан «Консепсьона».

– Здесь есть золото.

– Индейцы везут его с соседних островов,  – добавил шурин.

– Пока поток не иссякнет, уходить нельзя. Дальше на западе золото станет дороже.

– Я не думал об этом,  – заколебался Серран.

– Продадим лишнее барахло, очистим трюмы для пряностей, возьмем курс на Молукки.

– Правильно!  – поддержал Дуарте.

– Будь осторожным!  – предостерег Жуан.

* * *

В дни торговли, молитв, войны и наваждений, Магеллан по утрам высаживался на берег слушать мессу. Церковной службе предшествовали длительные беседы с раджой о догматах веры, способах управления складывающейся империей. Иногда дело доходило до смешного. Желая упрочить высокий сан дона Карла-Хумабона, командующий подарил ему в качестве трона бархатное кресло из капитанской каюты. Магеллан сказал, что ближайшие родственники должны повсюду носить за ним символ власти. Адмирал показал, как надо держать кресло в руках и торжественно ступать, дабы подданные видели могущество касика. Выпучив глаза и плотно сжав губы, Фернандо спотыкался на больную ногу, изображал на лице величайшее почтение подставке для зада туземца.

– Брат мой,  – сказал растроганный властитель,  – я исполню все, как ты велишь. Проткну копьем того, кто без позволения прикоснется к святыне! Но что делать, если оно сломается?

– Я привезу еще лучше,  – пообещал запыхавшийся Магеллан, опуская кресло на базарный помост.

– Щедрость твоя безгранична!  – касик воздел руки к небу.

– Ерунда, у меня много мебели,  – Фернандо вытер испарину.

– Я тоже хочу сделать тебе и нашему суверену подарки,  – царек с трудом выговорил непривычное слово.  – Я велел изготовить самые богатые украшения, какие носят властители островов. Искусные мастера льют золото, вставляют камни в серьги. У дона Карла будут вот такие уши!  – развел руками довольный Хумабон.  – Он украсится браслетами толще и шире моих,  – раджа с гордостью обнажил ноги, показал массивные кольца выше колен,  – а какое у него будет ожерелье!  – Хумабон закатил глаза, закачал головой.  – Оно прикроет грудь от стрел, ослепит блеском врагов!

– Ты правильно решил,  – смутился Магеллан.  – Я преподнесу их императору, расскажу о том, какого верного слугу он приобрел. Однако почему ты не сжег идолов,  – нахмурился адмирал,  – до каких пор твои люди будут есть жертвенное мясо?

– Они делают это для спасения моего брата,  – испугался раджа.  – Идолы вернут ему здоровье. Четыре дня он не ест, не пьет, не двигается, лишился голоса. Я боюсь потерять преданного сторонника, всеми уважаемого и любимого на Себу. Не суди строго народ, желающий добра моему дому,  – выкрутился хитрый царек.

– Ему надо уничтожить идолов, обратиться к Христу,  – посоветовал капитан.

– Я говорил брату о том. У него нет сил выйти на площадь.

– Даю голову на отсечение,  – изрек Фернандо,  – что когда он примет крещение, дьявол сбежит, ему станет легче! Антоний, прав я или нет?

– Несомненно, ваша милость!  – священник загорелся желанием сделать чудо.  – Я отправлюсь к страдальцу и совершу обряд.

– Мы все пойдем с тобою,  – решил адмирал, уверенный в целебной силе таинства.

– Не клянись головою,  – возразил Серран,  – а если туземец умрет?

– Господь не допустит смерти раба!  – заявил Магеллан, крестясь и спускаясь с возвышения.

– Пришли на берег Моралеса!  – приказал Жуан летописцу, нехотя направляясь за родственником.  – Не торопись, Фернандо,  – нагнал он командующего,  – раз уж ты надумал сотворить чудо, обставим его должным образом.

– Мы устроим процессию с крестом, святыми мощами, образом Богоматери,  – согласился Магеллан.  – Благая весть должна облететь остров, укрепить веру. А если несчастный умрет – скажем, будто слишком поздно вспомнил о Христе.

С обнаженными головами процессия медленным шагом под пение псалмов двинулась к дому Симиута. Как на великий праздник, плыла на плечах носильщиков фигурка Девы Марии в венчике орхидей. Стражники Хумабона копьями прокладывали дорогу. Подпевая капелланам и опустив голову на грудь, за солдатами шел адмирал. Офицеры с матросами образовали вокруг него плотное кольцо и не подпускали любопытных индейцев. За испанцами семенила свита раджи, прихватив водруженное на помосте под балдахином кресло. Кричали в толпе неразумные детишки, визжали свиньи, кудахтали куры.

– Жаль, не предупредили Дуарте,  – то ли шутя, то ли серьезно промолвил Жуан.  – Он бы сейчас устроил салют.

Магеллан недовольно глянул на него и еще громче заголосил, подтягивая баском высокому тенорку Антония.

– Я предлагал брату креститься,  – пробился к адмиралу касик.  – Он очень хотел принять веру.

– Помолчи!  – велел Жуан, видя религиозное рвение родственника.

– Хвала Христосу! Хвала Христосу!  – услужливо залепетал Хумабон. Больного нашли распростертым на циновке. Он не шевелился, плохо понимал Энрике, объяснявшего суть лечения. На глазах у набившихся в хижину приближенных Магеллана и Хумабона, отец Антоний сотворил чудо. После обряда на вопрос адмирала: «Как он себя чувствует?», по свидетельству хрониста, Симиут слабым голосом ответил: «С Божьей благодатью, вполне оправился». Магеллан на коленях вознес хвалу Господу.

За Симиутом крестили двух его жен и десять девушек.

– А теперь уничтожьте идолов!  – потребовал Фернандо, празднуя победу Христа над зубатыми чудовищами.

Под крики ликующей толпы, явившейся свидетелем первого чуда на Филиппинах, ужасных божков сожрало пламя костра, как в солнечной Венеции огонь Савонаролы уничтожил языческих богинь Боттичелли.

Однако не следует забывать, что на ранних этапах развития религии многих народов разрешали наказывать домашних покровителей, если они плохо справлялись с обязанностями по охране имущества и здоровья хозяев. Их выносили на дождь, на холод, пороли ремнем, заменяли новыми.

Не обошлось и без помощи Моралеса, захватившего с собою миндальное молоко и розовое масло.

В память о чудесном выздоровлении Симиут получил матрас с двумя простынями, одеяло из желтой материи и подушку.

Не менее торжественно процессия вернулась на площадь, где на помосте ее ожидала Хуана в царственной пальмовой короне и белом шелковом шарфе с золотыми полосками. Королева сидела на подушке перед полюбившейся статуэткой младенца Иисуса, перебирала тонкими пальчиками с алыми ноготками покрывало и усердно молилась. Вместе с нею голосили и кланялись фрейлины.

Умиленный картиной похвального смирения, Магеллан подарил жене властителя понравившуюся фигурку, опрыскал женщин мускусной водой.

* * *

Интересна судьба подарка адмирала. В апреле 1565 года на Себу прибыла экспедиция под командованием Мигеля Лопеса де Легаспи и нашла ее у нового властителя, а также обнаружила воздвигнутые Магелланом кресты. Поэтому пришедшие на остров миссионеры назвали местность вокруг бухты Городом Иисуса.

* * *

Перед мессой адмирал предложил Хумабону и главным туземным начальникам надеть белые одежды, приготовиться к принятию присяги.

– Сегодня вы должны дать клятву верности властителю,  – объявил Фернандо.  – Господь покарает нарушителя слова мучительной смертью, не даст душе покоя на вечные времена. Вы обязаны повиноваться ему во всем. Отныне он ваш суверен, подчиняющийся императору Испании и мне. Его слово – закон! Он волен казнить вас и миловать, отбирать земли и дарить селения побежденных врагов. Он ваш заступник пред Богом. Пусть каждый из вас подойдет к священной книге, положит на нее правую руку, поднимет левую, скажет: «Клянусь!» Затем в знак вассальной зависимости поцелует руку властителя.

– Клянусь!  – произнес правитель Бендара и прикоснулся к потной лапе Хумабона.

– Клянусь!  – повторил наследник, соображая, сколько по законам острова осталось дяде править.

– Клянусь!  – сказал Кадайо, думая о том, как будет трудно удержать в повиновении соседей.

– Клянусь!  – заявил Коламбу, понимая, как далеко лежит Масава от Себу.

Придворные приложились к руке Хумабона, ставшего из первого среди равных полновластным хозяином.

– Обещай сохранить верность и покорность королю Испании!  – велел Фернандо царьку.

Властитель опустился на колени перед образом Богоматери, подозрительно поглядел на своих подданных. Он не обольщался на их счет и понимал, что невольно нажил завистников и врагов. Фернандо обнажил меч.

– Давший клятву перед нашей Владычицей,  – произнес Магеллан,  – обязан предпочесть измене смерть, ибо это является тягчайшим грехом, совершенным на земле!

– Клянусь!  – нерадостно выдавил Хумабон.

– Не забудь о кресле!  – напомнил довольный адмирал.

* * *

Шли дни. Благодаря молитвам Антония и лекарствам Моралеса, Симиут выздоравливал. Магеллан присылал ему сладкие варенья и розовую воду, укреплявшие силы старика. К индейцу часто наведывался Пигафетта, записывал обряды островитян, сказки и легенды.

«Когда умирает начальник, к его дому первыми направляются все знатные дамы селения,  – сообщает летописец.  – Покойника помещают в ящик посреди дома. Вокруг ящика протянуты веревки в виде ограды, к ним прикреплены ветви. На каждой из них висит кусок хлопчатобумажной ткани, образуя подобие балдахина с занавесками. Под ними усаживаются наиболее именитые женщины в белой одежде из хлопчатобумажной ткани, около каждой дамы стоит девушка с опахалом из пальмового листа. Одна дама начинает медленно срезывать ножом волосы покойника. Вторая – его главная жена, ложится на труп, прильнув ртом, руками и ногами ко рту, рукам и ногам покойника. Когда первая срезает волосы, вторая плачет, когда же она кончает, вторая затягивает песню. В комнате находятся фарфоровые сосуды с огнем, в который бросают мирру, отчего распространяется сильный аромат. Церемония длится пять-шесть дней, все это время покойник лежит в доме. Вероятно, труп набальзамирован камфарою,  – замечает хронист.  – Его хоронят в ящике, прибитом деревянными гвоздями к бревну, и закрывают стволами деревьев».

Неторопливо тянется сказ, колеблется пламя светильников. Дрожащие огоньки отражаются в затуманенных глазах старика, увидевших за спиною Пигафетты огороженный веревками свой ящик и плачущих жен.

– Тут водятся красивые улитки, убивающие китов,  – прогоняет неприятное видение Симиут.  – Великаны глотают их живыми. Внутри кита улитки вылезают из раковин и пожирают сердце. Мы находили живых улиток возле мертвого сердца кита. У этих тварей черные зубы, черная кожа, белые раковины. Они приятны на вкус. Их называют «лаган».

– А вот как закалывают свинью…  – вспоминает индеец и долго описывает танец старух с факелами и копьем вокруг связанной жертвы, прежде чем проткнут ее сердце.

* * *

Трудно удержать команды от пьянства на берегу когда туземцы днем и ночью приглашает матросов поесть и попить. Гости часами тянут через трубочки вино, жуют недоваренное пересоленное мясо. Таков обычай, такова кухня островитян. Офицеры сами подают дурной пример. Вот опять пропал Барбоса, трое суток переползал из хижины в хижину, тискал доступных женщин. Прогуляв все, что имел, шурин вернулся на корабль, стал второй раз простым матросом, о чем свидетельствует запись в ведомости о довольствии.

Призывая к покорности и смирению, испанцы творили богохульства и насилия, вызывали раздражение островитян. Зрело недовольство, исчезал страх перед железными воинами, оказавшимися пьяницами и развратниками, не слушающими капелланов и командиров. Из джунглей около полуночи начала прилетать черная птица величиною с ворону, жалобно кричать над домами, предрекать беду. Собаки гнали зловещее диво, поднимали лай, воевали с ним до второй ночной вахты. Туземцы волновались в домах, моряки крестились на кораблях. Никто не мог объяснить причину появления загадочной птицы. Все утверждали, будто это не к добру!