Вечером испанцы сменили доспехи на легкие куртки, вернулись на остров без пушечной канонады и знамен. У лежащего на берегу креста, горячего от дневного солнца, их поджидали ребятишки. Вскоре подошли правители, обильно утолившие жажду пальмовым вином. Они лезли обниматься с адмиралом, поднимали руки к небу, клялись в своей преданности, призывали в свидетели Аббу.

Моряки подняли святыню на плечи. С молитвами и песнопениями отряд двинулся через рощу вглубь Масавы к высокой горе, чья коричневая верхушка торчала над лесом, пронзала по утрам низкие дремавшие облака. Хрустел под ногами крупный песок, как полторы тысячи лет назад у стен Иерусалима, когда избитый окровавленный Христос сгибался под тяжестью перекладин. Менялись носильщики, каждому хотелось почувствовать себя на месте Спасителя, прикоснуться к животворящему древу, оплакать смерть и возрадоваться воскрешению. Продолжалась Пасха. Вера требовала духовного общения с Богом и зримого действия мистерии, закреплявшей в простых понятных поступках евангельские тексты.

«За Ним шло великое множество мужчин и женщин, плакавших и рыдавших о Нем. Иисус обратился к ним: “Дочери Иерусалимские! Не плачьте обо Мне, плачьте о себе и о детях ваших…”»

(Лук. 23, 27–28).

О себе и о детях думали люди, когда вкушали на кораблях крашенные кровью Христа праздничные яйца; когда продирались сквозь заросли тропического леса, передавали из рук в руки крест, из орудия смерти превратившийся в символ вечной жизни. «Смертию смерть поправ!» – восклицала толпа из полусотни чудом оставшихся в живых моряков, словно ради продолжения их земной жизни погиб Иисус.

Миновали рисовые поля, апельсиновые и лимоновые деревья, пальмовые рощи, банановые плантации. Дорога змейкой выползла из леса, пошла в гору. Сверху остров выглядел желтой тарелкой на голубой скатерти с белыми пенными кружевами. На блюдо положили зелень с крашеным пасхальным просом,  – так щедро природа одарила землю цветами. Отряд пестрой гусеницей вскарабкался на вершину и замер, пораженный красотою Масавы. Благодатная страна, ставшая колонией Испании! Внизу под ногами языческие духи зарывают золотые самородки, а на крохотных участках трудятся туземцы, женщины в хижинах мастерят циновки, колдуны наносят детям татуировку Скоро они будут покорными рабами, верными слугами Господа.

– Крест сослужит вам величайшую пользу, защитит от невзгод,  – восторженно обратился Магеллан к властителям.  – Молитесь на него по утрам и вечерам, взывайте к Всевышнему. Господь просветит ваше сознание, как обратил апостола Павла из гонителя христиан в заступника и учителя. Я же считаю за великую честь труды, положенные во имя вашего блага. Таково мое обещание императору и Баррамедской Божьей Матери.

Энрике перевел слова адмирала. Царьки по привычке воздели руки к небу, призвали Аббу в свидетели, заверили Фернандо в страстном желании поклоняться новому Богу. Это вызвало прилив красноречия у будущего правителя архипелага. Магеллана вынесло на любимую тему, он поучал туземцев, как жить, чтобы угодить в Царство Божие. Моряки понуро ожидали, когда наступит момент хором грянуть «Отче наш» и «Аве Мария».

Отец Антоний освятил воздвигнутый крест, благословил паству на подвиги, а индейцев на праведное житье. Сказал о толпах язычников, уверовавших и спасенных. Перечислил семь грехов: чревоугодие, блуд, тщеславие, гордыня, гнев, уныние, сребролюбие. Пообещал наказание за них, но успокоил,  – провинности искупаются добрыми поступками.

Непонятно, почему на Масаве испанцы не крестили индейцев? Или Пигафетта, подробно описавший ритуал на соседних островах, забыл о нем? Наверное, Магеллан не осмелился противопоставить новую религию существующей или полагал, будто начинать надо с главных правителей, а не с мелких царьков.

Солнце слезло с небосклона, спустилось к кресту. Процессия двинулась в обратный путь. Позади нее желтел символ власти. Струганный крест благословлял раскинутыми руками остров, корабли на рейде, оранжевый диск над потемневшей водой. Ветер шевелил травинки, колыхавшиеся распущенной конской гривой.

– Слушая тебя, я думал, будто мы воздвигли крест на радость дикарям,  – сказал Барбоса Магеллану.

– Если они не поверят в чудодейственные свойства древа, то сожгут его после нашего отплытия,  – пояснил Фернандо.

– Тогда мы не докажем португальцам, что острова принадлежат Испании,  – согласился Дуарте.

– Когда мы уходим?  – подошел Серран с боцманом Бартоломео.

– Завтра,  – сообщил командующий.  – Энрике узнал у Коламбу о трех гаванях, богатых товарами и продовольствием: Сейлон, Субу Калаган. Самая большая из них – Субу[12].

– Как мы найдем ее?

– Индейцы покажут.

– У них есть карты?

– Предложили лоцманов.

– Взамен заложников?

– Пока молчат.

– Высадим больных,  – предложил Дуарте.

– Я бы не хотел оказаться на их месте,  – нахмурился Серран, знакомый с обычаями островов южных морей.

– Попробуем обойтись без жертв,  – решил Магеллан.  – Энрике!  – позвал раба, спускавшегося с властителями.  – Напомни раджам, что завтра мы уплываем и просим дать лоцманов!

Малаец перевел просьбу хозяина. Касики дружно загалдели.

– Обещают прислать в любое время,  – доложил толмач.

– Посули хорошее обращение и высокую плату,  – велел Фернандо.

– Они согласны на все, а пока приглашают вашу милость на ужин.

– О, нет!  – замахал руками командир.  – Я слышал о попойках во дворце Коламбу.

– Неудобно отказываться…  – засомневался Дуарте.

– Сходи без меня,  – посоветовал адмирал.

– Они приглашают вас, а не сеньора Барбосу,  – вмешался слуга.

– Помолчи, пока я не высек тебя!  – потребовал шурин.

– Вы мне не хозяин,  – ответил Энрике.

– Он совсем обнаглел!  – взорвался Барбоса.  – Накажи его, Фернандо!

– Опять ты за старое…  – отвернулся Магеллан.

– Я сам когда-нибудь взгрею раба,  – пообещал родственник.  – Пусть не попадается мне на глаза!

– Скоро он станет свободным христианином.

– Успею,  – заявил Дуарте.

* * *

За ночь Коламбу надумал отправиться на Себу, представить знакомому правителю могущественнейшего предводителя белых людей, возвеличиться выгодным покровительством. Вместо лоцманов касик прислал Магеллану начальника охраны с предложением подождать два дня, пока в поселке уберут урожай риса. Хитрый царек намекнул, будто дело можно ускорить, если адмирал выделит людей для работы на полях. Магеллану пришлось послать две дюжины добровольцев на плантации Коламбу Желающие нашлись легко – вид обнаженных женщин манил на берег.

Получив подкрепление, Коламбу загулял на «сеновале» с братцем Сиау Раджи ели и пили весь день, а испанцам сказали, будто занедужили. Матросы разбрелись по острову, меняли гвозди и мелочи из сундуков на продукты с вином, сговаривали податливых красавиц, с черными рисунками на грудях.

На следующий день протрезвевшие владыки вспомнили о работе, отобрали испанцев у женщин, вывели на поля. Всласть отдохнувшие моряки два дня гнули спины, собирали урожай. Затем вернулись на каравеллы, полные впечатлений от героического труда, вызывая зависть у тех, кому не довелось вырваться на свободу.

Заканчивались последние приготовления к походу. Малочисленное население Масавы не смогло снабдить моряков достаточным количеством продовольствия. Коламбу жил на соседнем богатом острове, где имел семью и кучу жен, а сюда наведывался для переговоров с братом. На Масаве властители охотились, собирали дань.

* * *

4 апреля флотилия взяла курс на северо-запад и миновала пять островов. Альбо записал в судовом журнале: «Покинув Масаву мы направились на север к острову Сейлани, прошли вдоль его берегов на северо-восток 10 лиг, где увидели три скалистых острова, повернули на запад и через 10 лиг наткнулись на два островка. Мы провели там ночь, утром прошли на юго-юго-запад около 12 лиг до десятого с половиной градуса. Мы вступили в канал между двумя островами, один из которых называется Мактан, другой – Субу (Себу). Себу, Масава, Сулуан тянутся между севером и востоком, между югом и западом. Между Себу и Сейлани на северной стороне мы заметили возвышенную область под названием Байбай. Туземцы говорили, будто на ней огромное количество золота, что она богата продовольствием и столь обширна, что не имеет конца. От Масавы, Сейлани, Себу по пути на юг море изобиловало мелями. По этой причине проводившее нас каноэ отказалось от дальнейшего плавания. От устья канала Себу и Мактана мы повернули на запад, достигли острова Себу. Тут мы бросили якорь. Жители дали нам рису проса, мяса. Мы стояли там длительное время».

В воскресение, 7 апреля корабли подошли к Себу. На флагмане с женою и слугами плыл Коламбу, пересевший на каравеллу после того, как баланга вождя застряла на отмелях и долго не могла нагнать испанцев.

Множество селений лежали на острове в тени пальмовых рощ и банановых зарослей. Среди ветвей виднелись хижины на сваях, крытые пожелтевшими листьями. Сквозь зелень деревьев струились сизые дымы очагов, обложенных камнями. Сушились вытащенные из воды длинные узкие лодки. Вокруг них бегали дети, играли на песке гладкого берега.

Голубое море, с белыми полосками пенных волн, накатывалось на яркую желтизну, оседало, сползало вниз, оставляло мокрое серое пространство с торчащими черными камнями. Обрывки буроватых водорослей цеплялись за грунт, хотели осесть на земле, пустить корни и зацвести, подобно прекрасным лесным орхидеям. Океан дышал ровно и сильно. Шум прибоя поглощал крики птиц, снующих вдоль волны. Белые пернатые молнии чертили лазурное небо, лишенное тяжести облаков и вечерних закатных огней. Чайки сбивались в стаи, снежными комьями усыпали берег.

Туземцы выходили к воде, размахивали руками, бежали, старались угнаться за кораблями. За ними наперегонки устремлялись вязнувшие в песке собаки.

– Приспустить паруса, орудия к бою!  – приказал адмирал у гавани с сотнями домов и бесчисленным количеством лодчонок.

Флотилия подобрала паруса, как положено перед сражением, величественно приблизилась к городу.

– Чем заряжать?  – подбежал в доспехах Эспиноса.

– Холостыми,  – распорядился Магеллан.  – Начнем с салюта.

– Десант готовить?  – поинтересовался склонный к потасовкам альгвасил.

– Давай!  – кивнул Фернандо, задиристо глядя на офицера.

Солдаты разобрали оружие, выстроились у бортов.

– Поднять флаги с вымпелами!  – послышалась команда адмирала. Разноцветные стяги взвились на флагштоках.  – Открыть порты левого борта!  – Десятки пушек высунулись наружу из-под дубовых створок, запахло углями жаровен. Канониры разложили мешочки с порохом, пыжи, камни для метания, картечь.  – Заряжай!  – велел Магеллан, прикидывая на глаз расстояние до берега, где скопилось множество народа.

Загремели колеса лафетов, орудия отползли от бортов, подставили глотки банникам, проглотили взрывчатку. Завизжали блоки, закрепили откатные тали.

– Холостыми…  – протяжно выдохнул адмирал,  – пли!

Гром салюта взорвал вековую тишину. Сразу поддержала «Виктория», за нею – «Консепсьон». Индейцы попадали на землю. Опомнившись, с дикими воплями бросились прочь. Возникла паника.

– Заряжай!  – довольный результатом, приказал капитан.

Индейцы из лодок прыгали в воду, спешили вплавь укрыться в городе. Женщины выбегали из домов, хватали в охапку ребятишек. Мужчины вооружались, торопились на площадь к дворцу правителя, возвышавшемуся рядом с пристанью. На маленьком пятачке щетинились копья, сверкали мечи. Раджа Масавы наблюдал с «Тринидада» за голыми воинами, смеялся над трусостью соплеменников.

– Бьюсь об заклад,  – заявил Альбо,  – после второго залпа берег опустеет.

– Здесь туземцев не меньше двух тысяч,  – оценил толпу Пигафетта.

– Правый борт, заряжай!  – велел Магеллан, желая показать всю боевую мощь эскадры.

Пушкари засуетились, закричали на помощников. Вахтенные передали приказ Барбосе. Серран подтянулся к флагману. Серые облачка шлейфом легли в кильватер.

– Готово, ваша милость!  – доложили с палубы.

– Сейчас они сделаются сговорчивыми,  – пообещал Фернандо.  – С обоих бортов – пли!

Каравелла вздрогнула, словно наткнулась на рифы, палуба окуталась дымом. Эхом ответили Барбоса с Серраном. Свита Коламбу рассеялась по кораблю, царек побледнел и сгорбился, будто получил плашмя мечом по макушке. Моряки орали: «Кастилия!», «Кастилия!», воинственно размахивали оружием.

– Вы проиграли,  – сказал Пигафетта штурману, когда ветер снес гарь в море,  – индейцы не разбежались.

На площади суетился народ, готовился к сражению с завоевателями.

– Достаточно шума,  – решил Фернандо, заметив, как последние жители покидают побережье.  – Слишком много пустой пальбы придаст им смелость. Гонсало,  – позвал альгвасила,  – рискнешь отправиться на берег?

– Да, ваша милость. Мы зажжем город и прогоним голозадых в джунгли!

– Я не собираюсь воевать,  – засмеялся командующий,  – мне нужен мир! Поплывешь с толмачом на переговоры.

– Как прикажете,  – разочаровался Эспиноса.  – Хотите послать нас вдвоем?

– Захвати Пигафетту, он понимает язык дикарей.

– Тогда лучше Коламбу,  – посоветовал офицер.

– Я велю ему приготовиться,  – согласился Магеллан.

Царек наотрез отказался выходить на берег, пока раджа острова Хумабон не заключит мира или не вступит в переговоры. Летописец тоже не выказал желания покинуть корабль, заявил, что хватит одного переводчика для беседы с властителем. Если Энрике пропадет, то он (Пигафетта) заменит раба. Эспиноса сел в лодку с малайцем, подозрительно поглядывая на него.

– Греби, Васко!  – скомандовал офицер старшему матросу, наглухо застегивая ремешки доспехов.  – На все воля Господа – не пропадем!

– Ежели дикари нападут на нас, мы перебьем с полсотни язычников!  – поклялся Леон, захвативший в дорогу оружие.

– Нельзя рисковать лодкой, вернетесь на «Тринидад»,  – осадил его Эспиноса.

– А как же вы?  – не понял итальянец.

– Пойду с рабом.

– Славно мы трахнули,  – чуть погодя похвастался Хинес – Голышей как ветром сдуло, все пожитки бросили. Бери, чего хочешь… Вон свиньи, куры, а это кто с черным хвостом?

– Петух,  – определил Сантандрес.

– Похож на дикую птицу,  – возразил Хинес.

– Смотри, голуби,  – обрадовался Сантандрес.

– Не загребай, Хуан,  – окликнул Васко,  – нас разворачивает к берегу.

– Давайте высадим офицера на окраине,  – предложил осторожный Эрнандес.

– После болезни ты стал трусливым,  – устыдил Леон.

– Силы не те. Поневоле испугаешься,  – промолвил матрос.

– Подплывем прямо к пристани,  – решил Васко.  – Правильно, сеньор альгвасил?

– Собака должна бояться укусить хозяина,  – сказал Эспиноса, заканчивая подготовку доспехов.  – Жаль, ноги открыты. Жарко кожаные штаны надевать, а на голое тело броню не напялишь!

– Чего молчишь, Энрике?  – спросил Васко переводчика.  – Разбежалось твое племя?

Раб молча поглядел на матроса. В руках у него серебрился крис.

– Почему не надел доспехи?  – пошутил португалец.  – Малы, али болтаются?

– У него нет лат,  – не понял приятеля Леон.

– Попроси у хозяина,  – смеялся Васко.

– Кираса не спасет от смерти,  – заметил малаец.

– А что спасет?  – заинтересовался Леон.

– Голова.

– Давно ли ты воровал перья на куртку?  – подивился ответу Гальего.  – Кто научил тебя думать?

– Хозяин и отец Антоний,  – нехотя произнес малаец.

Бросив якоря посреди прохода в порт, флотилия покачивалась на рейде. Вымпела ядовитыми змеями тянулись к хижинам; из портов, как из нор, выглядывали жерла орудий, готовые в любой момент выплюнуть огонь. У берега плавали перевернутые лодки, весла, циновки, деревянные щиты, бамбуковые копья с закаленными на огне черными остриями, стрелы, дротики.

Шлюпка подплыла к пристани, послы не спеша вышли на берег. Энрике воздел руки к небу, приветствовал индейцев. Воины притихли, пропустили незнакомцев в город. К площади вела широкая дорога с хижинами и складами по сторонам. Послы двинулись вверх к дому властителя. Туземцы следовали за гостями в нескольких шагах, сжимали в руках ножи, бамбуковые палки. Эспиноса спиной чувствовал опасность, но не оборачивался, сдерживал шаги, нарочито медленно переставлял напряженные ноги. Левая рука держала рукоять меча, правая – уперлась в бедро. Рядом шлепал босыми пятками Энрике в светлой распахнутой рубахе и коротких штанах.

Раджа Хумабон, тучный человек лет сорока, среднего роста, украшенный выжженными огнем шрамами, ожидал их на площади в окружении слуг и военачальников. Он был гол, как большинство подданных, только бедра прикрывал кусок хлопчатобумажной материи, да голову защищал от солнца вышитый шелком платок. В ушах царька болтались массивные золотые серьги, обильно усеянные драгоценными камнями, на шее переливалось цветами радуги ожерелье, сделанное грубо, с чудовищной роскошью, не позволительной даже богатым монархам Европы. Короткие жирные руки выше локтей стянуты браслетами в два пальца шириной, отделанными самоцветами.

– Мой господин,  – после приветствий начал Энрике,  – состоит на службе у величайшего из государей и владык мира дона Карлоса. Его зовут Фернандо Магеллан. Он плывет на Молукки, а сюда попал случайно, так как много слышал хорошего о тебе от властителя Масавы. Сеньор Магеллан хочет познакомиться с тобой, приобрести продовольствие в обмен на товары, имеющиеся на кораблях. Мой хозяин приплыл с миром. По нашему обычаю, в новых землях мы обязаны в знак дружбы стрелять из пушек в честь правителя страны, желать ему благополучного царствования и здоровья. Пусть твой народ возвратится в дома – мы не причиним зла.

– Я рад прибытию раджи Фернандо,  – кисло ответил Хумабон, разглядывая блестящие доспехи альгвасила.  – У нас существует правило взимать плату с приходящих в гавань лодок. Если вы собираетесь гостить на острове, то обязаны уплатить пошлину.

– Мой хозяин никому не платит дани,  – возразил Энрике.  – Наш король самый могущественный в мире.

– Четыре дня назад купец из Сиама привез на Себу золото и рабов. Его джонку вы видите в порту. Он дал мне половину десятой части товаров.  – Хумабон внимательно наблюдал за поведением послов.  – Наверное, на ваших больших лодках много богатства?  – касик хитро сощурил глаза.

– Очень много, но мы не будем платить пошлину.

– Жаль!  – вздохнул властитель.  – Вам придется поискать другой остров с иными законами.

– Мы не уйдем отсюда!  – раздраженно воскликнул малаец.

Эспиноса заметил досаду раба и, не понимая сути разговора, воинственно засопел, намереваясь выхватить меч и поступить с Хумабоном, как с Мендосой. В этот момент к радже подошел мавр с сиамской джонки, встал между ними.

– Если ты хочешь войны – то получишь ее!  – гордо воскликнул Энрике.  – Наши пушки изрыгают не только приветствия, но и смерть!

Рука раба опустилась на рукоять криса. Альгвасил обнажил меч. Толпа отшатнулась от них, Хумабон попятился.

– Будь осторожен, государь!  – предостерег работорговец.  – Эти люди завоевали Калькутту, Малакку, Большую Индию.

Энрике схватил испанца за руку, силой удержал от глупостей.

– Если ты будешь обращаться с ними хорошо, они отплатят тебе тем же,  – увещевал мавр несговорчивого властителя,  – но если поступишь плохо, железные воины уничтожат город и убьют жителей, как поступили в Малакке.

Хумабон задумался.

– То сделал король Португалии,  – Энрике поправил капитана.  – Государь моего господина гораздо могущественнее его, имеет больше людей и кораблей. Он не потерпит дурного обращения с эскадрой, пришлет сюда солдат, разорит твои владения!

– Не торопись,  – сказал мавр Хумабону.

– Чего они хотят?  – волновался Эспиноса.  – Почему ты молчишь? Сеньор Магеллан послал меня вести переговоры, а не тебя!

– Просят пошлину,  – по-испански произнес раб.

– Никогда!  – топнул ногой раздраженный Гонсало.  – Скажи уроду, что я скорее умру, чем назову его господином. Эй,  – закричал он властителю,  – желтая голая обезьяна! Либо ты подчинишься Испании, либо мои люди выйдут на берег!

– Господин посол недоволен твоим требованием,  – «перевел» Энрике.  – Он хочет вернуться на корабль, рассказать об этом радже Фернандо. Твой ответ будет – «война»?

– Нет, нет…  – замахал руками Хумабон.  – Я должен посоветоваться с касиками. Завтра вам сообщат о моем решении.

– Испугался?  – обрадовался Эспиноса.

– Кажется,  – согласился Энрике.

– Он подчиняется нашей власти?

– Нет.

– Почему?

– Просит подумать до завтра.

– Пусть решает сегодня,  – заупрямился альгвасил.  – Я не вернусь на корабль без ответа.

– Тогда придется ночевать на берегу.

– Вот еще!  – надулся испанец.

– Прошу вас поужинать с нами,  – властитель показал рукою на фарфоровые блюда.

– Чего?  – не понял Эспиноса.

– Если мы останемся в городе,  – объяснил малаец,  – то надо поесть.

– А не отравят?

– Не думаю.

– Вели им первым попробовать мясо,  – уступил альгвасил.

После сытного ужина с вином и фруктами настроение офицера улучшилось, он согласился удовлетворить просьбу Хумабона помедлить с окончательным ответом до следующего дня. Хмельные посланники вернулись на корабль с рассказом о поразивших их воображение несметных богатствах правителя. Нерешительность царька насторожила Магеллана. По совету Серрана, на берег отправили Коламбу с заданием склонить Хумабона принять покровительство Испании, объяснить ему выгоды от союза.

Жители потихоньку вернулись в дома. Лодки заскользили по заливу, обходя стороною флотилию. В вечернем сумраке загорелись огни, поплыли над гаванью звуки медных струн, переливы колокольчиков. Томно и нежно зазвенели голоса, ароматы берега смешались с соленым запахом океана. Что-то ухало и стонало в лесу, собаки поднимали лай, гоняли невидимого врага с одного края селения на другой. Летучие мыши носились над лесом, хватали на лету насекомых. Жирные крупные бабочки трещали мохнатыми крыльями, падали на белые цветы, ползали в чашечках, собирали нектар. Черная мягкая ночь закрыла вуалью остров, притушила огни, угомонила птиц.

Взошел месяц, застлал океан туманным светом. Поверхность Тихого моря засеребрилась, замерцала, сонно затихла до утреннего бриза. Обвисли на реях комья парусов, желто-малиново раскатился голос корабельных склянок, оранжево горели сторожевые фонари.

Моряки засыпали на палубах, прислушивались к жизни на берегу глядели на плывущие над головой звезды. Отец Антоний молился во спасение Мартина Баррета и Хуана де Аратьи, умиравших в кубрике «Тринидада» от истощения и цинги. Живительные земли Сулуана и Масавы не помогли им, не спасло и целебное кокосовое молоко. Желтые иссохшие тела недвижно лежали на тюфяках.

Магеллан ворочался на кровати, подсчитывал свои силы и туземцев, соображал, какую прибыль принесет архипелаг. Опьяненный успехом и богатством островов, адмирал утратил ощущение действительности, недооценивал противника. Покорение земель представлялось легкой забавой по пути на Молукки. Зачем палить из пушек и грозить войной, когда на трех кораблях сохранилось меньше полутора сотен ослабевших моряков? Но тому, кто многое сделал, хочется еще больше. С этого дня начинается трагическая расплата за самоуверенность, тщеславие, гордыню. Не зря Антоний поминал их в числе семи смертных грехов.