«Поднять якоря! – услышал Антонио голос Альбо, стук босых пяток о высохшие доски. – Поставить паруса!»
Эскадра пришла в движение. Ожили палубы, матросы полезли на реи, заскрипели лебедки, встали у руля вахтенные. С русленей опустили лоты, промерили дно, нашли безопасный проход. Легкий вечерний ветер наполнил паруса – каравеллы взяли курс на юго-юго-запад между четырьмя маленькими островами[11]. Флотилия осторожно скользила по водам архипелага, внимательно следила за побережьем островов, проводила астрономические вычисления, составляла географические карты. Она не знала, что открыла архипелаг из семи тысяч островов, переименованный в честь Филиппа II из Сан-Лосара в Филиппинский.
Первые годы он упоминался как «Безопасная долина». В период с 1563 по 1565 год испанцы подчинили острова и удерживали их до 1898 года. Филиппинский архипелаг явился последней испанской колонией, получившей независимость. В XX столетии Хомонхон вновь привлек к себе внимание. В 1944 году 24–26 октября к западу от него американцы разгромили японский флот, заняли Филиппинские острова, кроме острова Лусон.
Историческая обстановка на Филиппинах к началу XVI столетия благоприятствовала миссии Магеллана. Архипелаг находился на стадии первобытно-общинного строя, лишь на Лусоне, Себу, островах Сулу сформировалось феодальное общество, раздираемое противоречиями, распрями с соседями. Развитию феодализма способствовало влияние империи Маджапахит, существовавшей на Яве до 1520 года. Индуистская империя яростно сопротивлялась вторжению ислама на архипелаг, но потерпела поражение. Создалась ситуация, когда прежние властители потеряли власть, а новые не упрочили свое положение.
В момент сумятицы и неразберихи на востоке появилась третья сила – флотилия Магеллана, пусть малочисленная, но оснащенная стальными доспехами и огнестрельным оружием, неизвестным большинству населения. Лучших условий для колонизации и христианизации островов нельзя было пожелать.
Годом раньше в похожей ситуации оказались войска Кортеса в Центральной Америке, а затем, в соответствии с чудовищной закономерностью исторического процесса, то же самое произойдет с Писсаро на южноамериканском материке.
«Индонезийские острова Калимантан, Тимор, Молукки, на которых побывают корабли Магеллана, также находились под влиянием империи Маджапахит, – пишет П. Ланге. – И там европейцы появились в то время, когда правившие прибрежными территориями островов феодалы стали освобождаться из-под вассальной зависимости империи и начали создавать исламские княжества. Этим объяснялись частые военные конфликты, о которых мы еще услышим и в которых примут участие испанцы. Если бы они встретили земли, принадлежащие государству с высокой культурой, и о которой свидетельствуют храмовые постройки Борободура на Яве, имевшие прочные связи с Китаем и Индией, вполне возможно, что им бы пришлось ограничиться ролью просителей».
Эскадра вышла с Хомонхона 25 марта, в первый день Страстной недели, и в четверг утром отшвартовалась у Масавы, где накануне ночью заметили огни. К флагману подплыла лодка с восьмью голыми татуированными гребцами. Удивленно разглядывая каравеллу с толпящимися на палубе людьми, туземцы описали широкий круг. Им приветливо махали руками, дразнили красными шапками, лентами, дешевыми украшениями, но индейцы проявили осторожность, не поддались искушению принять дары. Адмирал велел Энрике начать переговоры.
Уроженец Суматры приветствовал их по-малайски. Туземцы поняли его слова. На этом основании ученые считают первым человеком, совершившим кругосветное путешествие, слугу Магеллана.
Островитяне оживились, обрадовались, но отказались подняться на борт. Их смущал европейский вид Энрике, не отличавшегося от прочих членов команды. На помощь рабу пришел Пигафетта, вспомнивший все слова, записанные на Хомонхоне. Туземцы отплыли на безопасное расстояние, встали поодаль. Командующий приказал спустить на воду доску с подарками, отойти от поручней, чтобы аборигены безбоязненно забрали привязанную к ней шапку с бусами.
Островитяне мигом подхватили сокровища и пришли в неописуемый восторг, будто шапку можно было поделить на всех или носить по очереди, затем тотчас уплыли к острову известить властителя.
Прошло два часа. Солнце высоко поднялось над головой, нещадно палило корабли, насквозь прожигало палубы. Плавилась смола, пакля вылезала из пазов. Моряки спрятались под парусиновым навесом, растянутым между мачтами. В тени под парусом на слабом ветерке было чуть прохладнее. Море ослепительно светилось бликами, до боли раздражало глаза.
От берега отошли две баланги – большие многовесельные лодки с навесами из циновок. В самой крупной под пологом из листьев восседал владыка Масавы, красивый индеец средних лет. Его желтое тело цвета дубленой кожи украшала обильная татуировка. Черные жесткие волосы спускались до плеч, голову прикрывало подобие шелкового тюрбана, в ушах раскачивались массивные золотые серьги. От пояса до колен туземца обвивал кусок хлопчатобумажной ткани, расшитый яркими шелковыми нитками и стянутый по верху шнуром, на котором болтался кинжал с золотой рукоятью в темных ножнах из инкрустированного дерева. Охрана вождя щеголяла причудливыми рисунками, браслетами, оружием, отделанным драгоценным металлом. Светлые ткани или повязки из пальмовой коры прикрывали бедра. Баланги чинно приблизились к «Тринидаду», остановились в пятнадцати метрах, слегка закачались на волнах.
Энрике объяснил мирные намерения испанцев, пригласил властителя подняться на флагман, где находится могущественный щедрый вождь белых людей. Туземец понял малайца, ибо, как потом выяснилось, вожди на островах знали больше наречий, чем подданные, но рисковать не захотел, отослал к Магеллану вторую лодку с приказом придворным подняться вместо него.
Баланга послушно уткнулась в борт «Тринидада», пятеро воинов вскарабкались на палубу, готовые сложить головы за владыку. Адмирал распорядился принести гостям обменные товары, щедро одарить каждого из них, а для царька послать ткань с осколком разбитого зеркала. Энрике уверял туземцев в дружественных намерения моряков. Подарки подействовали лучше слов – довольные индейцы вернулись в лодку. Правитель отобрал у них безделушки, сложил под навес, решил в ответ преподнести Магеллану корзину имбиря со слитком золота. Командующий отказался принять дар, показал, как низко испанцы ценят желтый металл по сравнению со своими товарами. Баланги повернули к берегу, матросы разочарованно глядели им вслед.
– Жаль, – вздохнул Хинес, – крупный кусок уплыл.
– С полфунта… – поддержал Леон.
– Надо быть сумасшедшим, чтобы отказаться от подарка, – промолвил Сантандрес.
– Антонио, запиши, какими мы были щедрыми! – посоветовал Васко.
– Эх, догнать бы да отобрать, – послышался чей-то голос.
– Что ты сказал? – прикрикнул адмирал на матроса.
– Золото жалко.
– Имей терпение – и получишь в десять раз больше! Туземцы должны думать, будто мы принимаем золото из жалости к ним, а все прочее ценим дороже, – пояснил Магеллан. – Не вздумайте выменивать украшения и самородки, – головы отсеку!
– Сеньор капитан-генерал… – заныл Сантандрес.
– Забыли, как Колон карал ослушников?
– Как? – заинтересовался Пигафетта.
– Отрезал носы и уши солдатам, искавшим золото для себя! Я не буду резать носы, – предупредил Фернандо. – Голову долой – и дело с концом! Каждый из вас получит долю в общем сборе, но за частный промысел – смерть! Таково правило. Не я придумал – не мне и отменять!
Приунывшие моряки разбрелись по углам в поисках тени. Стоило ли столько терпеть, если запрещается частная торговля? Впрочем, они знали об этом в Испании.
Когда жара спала и легкий бриз наполнил паруса, флотилия подошла к Масаве, заякорилась напротив селения властителя.
Ночью горели костры, слышались пение, стук барабанов. Туземцы метались по берегу, выкрикивали заклинания, подбрасывали песок, хлопали по воде колотушками. В сгустившейся темноте лодки бесшумно скользили на почтительном расстоянии от каравелл. Звезды пахли рослым ладаном, веяло благовониями тропического острова.
Таинственность всегда пугает. Вахтенным хотелось шарахнуть картечью в черноту, разогнать дьявольские призраки, спокойно заснуть на деке корабля. Почему капитан-генерал не показал дикарям пушки? Сейчас бы островитяне не плавали вокруг, не терзали душу.
Утром в Страстную пятницу Магеллан послал Энрике с матросами на переговоры о закупке продовольствия. Раб, гордившийся в Португалии татуировкой, надел рубаху и штаны, пожелал подчеркнуть свое высокое социальное положение. На его голове возвышалась красная шапка, какие раздавали туземцам, расшитая бисером и стеклянными бусами. Черные волосы аккуратно подстрижены на испанский манер. Из распахнутого ворота блузы выглядывал палисандровый нательный крест. И куда девались робость и неуверенность малайца? Приближалась родина, а вместе с нею – обещанная свобода. Плечи раба распрямлялись, взгляд делался гордым и жестким. На чужбине Энрике выучился писать, стал образованнее многих моряков, узнал истинные цены на товары, которые иберийцы держали в тайне от азиатских народов. Он сможет разбогатеть на Трапробане (Суматре).
– Куда прикажете, ваша милость? – спросил с усмешкой Васко.
– Ох, какой важный! – нараспев протянул Леон, осматривая Энрике.
– Правда, будто сеньор Магеллан выменял тебя за нож? – шепелявя беззубым ртом, поинтересовался Сантандрес.
– Не тронь его, – заступился Эрнандес.
Энрике строго глядел на моряков, сжимал в руке крис.
– Почему он смотрит на нас, как на слуг? – обиделся Васко.
– Капитан-генерал велел слушаться малайца, – напомнил Эрнандес.
– Я не хочу служить рабу – поддержал португальца беззубый Сантандрес.
– Никто не заставляет тебя служить, – поправил Эрнандес – Мы без Энрике не получим продукты.
Гребцы взмахнули веслами, подхваченный волной ялик устремился к деревне. На берегу посланников встретили ребятишки со сворой короткошерстных собак. Разбуженные гамом и лаем, раскрашенные туземцы вылезли из хижин. Куски древесной ткани «аваса» прикрывали бедра. Головы обнажены, у женщин черные волосы падают ниже пояса. В ушах золотые украшения: колечки, палочки, шпильки, причудливо изогнутые проволочки. Многоголосая толпа окружила европейцев, с интересом разглядывала одежду моряков. Энрике невозмутимо выступил вперед, потребовал показать дом касика, хозяина острова. Индейцы повели малайца в селение. Матросы остались у лодки.
Свиньи с визгом разбегались из-под ног, кудахтали разгребавшие мусор куры, козы жевали траву. Островитяне проводили Энрике к свайному сооружению, похожему на сеновал, предложили взобраться по лестнице внутрь постройки. Вбитые в землю жерди служили сваями и каркасом стен, сделанных из пальмовых и банановых листьев. Перекладины шатались под ногами малайца, когда он поднимался во дворец правителя.
Властитель восседал на циновке в красной шапке и бусах с флагманского корабля. Перед ним стояли блюдо с рыбой, наполовину опустошенный кувшин с пальмовым вином.
Энрике воздел руки к потолку и по восточному обычаю приветствовал касика. Хозяин заметил на голове переводчика такую же шапку, умильно обнял его, усадил рядом за трапезу. Они брали из блюда жареную рыбу и плевали в него кости; запивали вкусные сочные кусочки вином из фарфоровой чашки.
За стенами хижины звенели голоса, свистели птицы. Слышались стук ножа, рубившего сухое колено бамбука, неторопливые разговоры стражников под навесом, образуемым полом постройки.
После завтрака Энрике передал подарки, попросил позволения купить в поселке продукты. Захмелевший касик и слушать не хотел о сделке без его участия, вызвался прибыть к адмиралу, привезти продовольствие. На том и расстались, довольные переговорами.
На берегу, на солнцепеке изнывали от жары и надоедливого любопытства селян матросы с «Тринидада». Индейцы сидели рядом, назойливо и бесцеремонно разглядывали гостей как неодушевленные предметы, переговаривались, показывали на них руками. Пока вождь не заключил соглашение с предводителем странных людей, туземцы не осмеливались подружиться с ними.
Заметив раба, возвращавшегося в сопровождении вооруженной свиты, моряки столкнули лодку в воду, сунули весла в уключины.
– Наконец-то! – выдохнул разомлевший Васко. – Голова раскалывается от духоты.
– Где продукты? – спросил Эрнандес.
– Сам привезет, – ответил толмач, запрыгивая в лодку. Он немного помолчал и властно сказал: – Гребите на флагман!
Васко безропотно заработал веслом.
Вскоре касик прибыл на «Тринидад» в сопровождении восьми стражников и придворных. Властитель поднялся на палубу, обнял Магеллана, торжественно вручил ему три фарфоровые чашки с рисом, две крупные рыбы. Туземцы привезли кокосовые орехи, лимоны, просо, бананы, сорго, но всего помаленьку. Магеллан не выказал разочарования, в знак признательности и знакомства подарил островитянину турецкий костюм из красной и желтой материи с пышным головным убором из тонкого белого шелка. Прочим индейцам достались ножи и зеркала.
Гостей пригласили на завтрак, устроенный на деке корабля, откуда хорошо был виден берег и соседние суда. За едой с помощью Энрике, Фернандо объяснил правителю, что хочет кровно побрататься с ним, стать «каси-каси» – задушевным другом. Коламбу, так звали «раджу», ответил согласием. После ритуала Магеллан решил поразить нового родственника богатствами флотилии и боевой мощью.
Гостей спустили в приготовленный для показа трюм, очаровали сокровищами, подвели к пушке с дымящимся фитилем. Блестевшее натертыми боками орудие не вызвало особой зависти. Пришлось выстрелить. Гости испугались и приуныли. Чтобы позабавить и развеселить туземцев, адмирал приказал солдату надеть полное боевое вооружение, а трем другим наносить ему удары ножами и мечом. Это зрелище поразило Коламбу. Нападавшие кололи, рубили солдата, но не причиняли ему вреда.
Фернандо по секрету поведал радже, будто один такой воин способен сражаться с сотней человек, а всего у него по двести солдат на каждом корабле. Неизвестно, умел ли владыка считать, но увиденное произвело на него сильнейшее впечатление. Отныне он стал побратимом могущественнейшего в мире военачальника.
На этом просвещение Коламбу не закончилось. Ему показали кирасы, мечи, щиты, объяснили, как ими пользоваться. Магеллан удалился с раджей и переводчиком на ют, где на карте преподал урок географии, пояснил, каким образом эскадре удалось открыть пролив Всех Святых, пересечь Тихое море, добраться до чудесного острова Масава. Фернандо загибал пальцы, складывал недели и месяцы, а первый слушатель отчета о героическом походе кивал головой, делал удивленные глаза. За день на него обрушилась масса впечатлений, из независимого властителя, полагавшего, будто владеет половиной мира, он превратился в мелкого беспомощного царька.
Расставаясь с гостями, командующий попросил согласия послать на остров двух моряков для установления тесных контактов и знакомства с жизнью туземцев. На сем встреча закончилась.
На берег с Коламбу отправились Пигафетта и Эспиноса. Зарезавший Мендосу молодой альгвасил, не терявший присутствия духа в трудные моменты, заметно волновался без доспехов и оружия. Испанец подозрительно смотрел на узкие деревянные щиты индейцев, с торчащими по краям ручками, по форме напоминающие носилки для мусора; на копья в рост человека из тонких прочных стеблей бамбука, с гранеными железными наконечниками и пучками крашеной шерсти; на мечи, похожие на удлиненные кинжалы с простыми рукоятями, плохо защищавшими руки и не предназначенными для фехтования; на связки дротиков и ножи, прикрепленные к поясу на спине. Он думал о том, как в случае необходимости выбросит из баланги воина, воспользуется его снаряжением, как встанет с мечом и щитом поперек лодки, лишит нападающих возможности использовать численное превосходство.
Антонио болтал без умолку, сыпал вперемешку с испанскими словами португальские, немецкие, французские, щеголял знанием местного диалекта. Он не готовился к сражению, допускал поразительную беспечность, подставлял туземцам спину, вел себя неразумно. Эспиноса добровольно взял на себя охрану летописца.
Князьку нравился непрерывный поток незнакомой речи черноволосого человека с кучей подарков в корзине. Коламбу гадал, что туда засунул могущественнейший вельможа самого богатого раджи – императора Карлоса. Где находится их родина, он не понял. То ли на восточном небосклоне, то ли на островах в океане, где кончаются голубая вода и синее небо, начинается царство вечной ночи, куда уплывают с дымом костров души покойников. Это было так далеко, что не стоило думать о стране людей, живущих в гигантских лодках, изрыгающих пламя. Корзина лежала рядом, касику хотелось заглянуть в нее.
Когда все сошли на берег, властитель повернулся к гостям, поднял руки к небу, предложил повторить приветствие. Пигафетта с Эспиносой проделали ритуал вместе со свитой правителя. Князек взял за руку итальянца, повел его под бамбуковый навес, где лежала ярко раскрашенная баланга, отделанная цветными камешками, перламутровыми ракушками, птичьими перьями. Эспиноса шествовал за ними с начальником охраны вождя. Лодка в восемьдесят ладоней в длину напоминала венецианскую галеру «фусту», выдолбленную из цельного куска дерева с довольно толстыми бортами. Обмениваясь знаками, Пигафетта и Коламбу уселись на край баланги. Свита окружила их полукольцом.
Слуги принесли блюдо со свининой. Запах жареного мяса смутил католиков. Шла Страстная неделя, эскадра постилась, замаливала грехи, надеясь на воздаяния в будущем, а тут их подвергли искушению. Моряки проглотили слюни, Эспиноса выжидающе посмотрел на ломбардийца.
– Отказываться нельзя, – объяснил Антонио, невольно потянувшись за жирным розовым куском.
– Это не грех, если нас принуждают, – согласился альгвасил.
Коламбу налил из кувшина в чашу пальмовое вино, замахал руками.
Он складывал их вместе, поднимал к небу, простирал к Пигафетте, затем сжимал правую в кулак и подносил к его носу.
– Что он делает? – опешил офицер, недовольно поглядывая на царька.
– На-ка выкуси! – не растерялся рыцарь и повторил движения касика. Тот расплылся в улыбке, поднес чашу к губам. Участвовавшие в трапезе воины пожелали товарищам благополучия – показали кулаки, – осушили фарфоровые пиалы. Эсплета успокоился, вино пришлось ему по вкусу.
– Мы совершаем двойной грех, – заметил Антонио.
– Ага, – пробасил альгвасил, уплетая свинину.
– Странный у них обычай, – сказал Пигафетта, размахивая кулаком перед лицом Коламбу – Как бы не задеть ненароком!
Сало текло по подбородку раджи, он размазывал его пятерней, втирал в живот. Улыбка не сходила с лица туземца, на зубах блестели золотые точки, отчего казалось, будто они связаны металлическими проволоками. Антонио заметил по три крапинки на каждом зубе. После обеда Пигафетта вручил вождю подарки, записал слова из обихода островитян.
Солнце клонилось к западу, жара спала. Из селения приходили индейцы, разглядывали гостей, просили повторить записанные летописцем фразы, радовались точному произношению. Эспиноса опробовал оружие воинов, остался им недоволен. Особенно щитами, плохо прикрывавшими тело, легко ломавшимися под ударами мечей.
Не успели гости проголодаться, как опять принесли свинину. На втором фарфоровом блюде лежал отварной рис. Пришлось снова брать грех надушу, грозить кулаками, пить хмельную жидкость. На этом ужин не кончился – моряков пригласили во дворец, где обещали воздать достойные почести.
Пигафетта с Эспиносой залезли на «сеновал», уселись на бамбуковые циновки, принялись за рыбу с рисом. От выпитого вина бесстрашный альгвасил потерял бдительность, заснул на полу свернувшись калачиком и пьяно бормоча. Слуги принесли ему подушечку из листьев. Антонио стойко держался, помнил, как зажгли светильники – смолу дерева «аниме», завернутую в банановые листья. В сумраке пришел старший сын Коламбу Опять появилось вино, подали рыбу. Они пили и братались с наследником, пока силы окончательно не иссякли и хозяин не ушел спать.
Коренной житель Филиппинского архипелага
Монета в 1 сентимо
Филиппины, 1983 г
Очнулся летописец на рассвете. Рядом с Коламбу сидел его брат Сиау, правитель соседнего острова, и с утра показывал кулак. Хозяин подошел к Пигафетте, взял за руку, повел знакомить с родственником. Они завтракали фруктами, запивали их вином, знаками выражали дружественное расположение. Касик хвастался подарками, показывал самородки золота величиною с грецкий орех и говорил, будто на острове много металла, нужно лишь просеять землю. Антонио зачарованно глядел на невзрачные кусочки, вспоминал слова Энрике, будто у властителя посуда и часть дома сделаны из золота. Какая часть хижины выложена драгоценным металлом, Пигафетта не понял, а Коламбу не отпускал его от «стола».
После завтрака за послами пришла шлюпка «Тринидада». Моряки поблагодарили властителя за гостеприимство, пригласили на корабли. При расставании пьяный хозяин в знак любви облобызал им руки. Подавив отвращение, гости повторили поцелуи и кубарем скатились вниз по лестнице. Сиау отправился на флагман выпрашивать подарки.
Магеллан обошелся с ним вежливо, нарядил в дешевое платье, насыпал в шапку безделушек. Внушая страх и уважение, пушка взорвала тишину, и вновь жарились в доспехах кирасиры.
С обеда пошла бойкая торговля. Туземцы приплывали на маленьких лодках, предлагали продукты, просили в обмен железо, ткани, стекло, отказывались от золота и серебра.
Примечателен случай, свидетельствующий о том, как испанцы узнавали у индейцев цену золота:
«Туземец принес нам миску риса со связкой из восьми или десяти бананов в обмен на нож, которому красная цена три кваттрина (мелкие медные итальянские монетки), – записал Пигафетта. – Видя, что туземец хлопочет о ноже, капитан позвал его, чтобы показать иные предметы. Он вынул из кошелька реал и собирался дать ему, но тот отказался. Он показал дукат, но туземец не взял и дуката. Капитан попытался предложить “доппьоне“, стоимостью в два дуката, но он решительно отказался от всего, требуя только нож. Капитан дал ему нож».
В тот же день на берегу индеец предложил моряку самородок величиною с крупную золотую монету в обмен на шесть стеклянных бус. Матрос помнил о запрете заниматься частным торгом, обратился за позволением к Магеллану и получил отказ. «Туземцы должны усвоить, будто мы ценим свои товары гораздо выше золота», – назидательно повторил адмирал.
В воскресенье, в последний день марта, день пасхальный, солнце взошло золотым яичком, неся радость воскрешения Христа. С вечера на кораблях стояла праздничная чистота, пахло ладаном. Ночью у алтарей не гасли свечи, сменялись капелланы, молились и плакали люди. Величайший праздник христианского мира совпал с чудесным избавлением от смерти, в этом моряки видели покровительство Всевышнего.
«Смертию смерть поправ», – растекалось по каравеллам, повторялось десятками голосов. Иисус погиб на кресте, искупил грехи человеческие, открыл дорогу в Царство Божие. Жизнь стала вечной, менялась лишь форма. Кому, как не морякам, схоронившим десятки друзей и ждавшим своей очереди, славить воскресение из мертвых? Ушедшие товарищи своею смертью попрали их смерть.
Легкий утренний бриз с океана навевал прохладу, путался в закрепленных на реях парусах. Над головой в серых комьях ткани просыпались белоснежные ангелы, отец Антоний слышал их пение. После болезни священнику часто чудились чужие голоса. Вызывая страх у окружавших, он разговаривал с ними. Приходили оставшиеся в Сан-Хулиане, пропавшие с Мескитой, живые с соседних кораблей. Сегодня францисканец слышал мелодичный тоскующий и вместе с тем радостный цветной звон. Он стал воспринимать звуки красками. Они менялись на протяжении дня, в зависимости от состояния души, от воинственных черно-желтых до возвышенных розово-голубых. Золотистый свет струился с неба, сливался с хоралами херувимов.
Нежно ласкалась вода, поглаживала шероховатые борта каравеллы, убаюкивала ее. С берега доносились крики птиц. Чайки пролетали над волнами, стремительно падали вниз, подхватывали рыбу. Звонко и резко – желто-красно – ударил корабельный колокол. Началась побудка. Люди празднично приветствовали друг друга, будто давно не виделись, обнимались, целовались, прощали старые обиды. Со дна сундуков вынули лучшие одежды.
На берег отправилась лодка с отцом Антонием и Энрике для приготовления на поляне походной церкви, где накануне решили отслужить пасхальную мессу Священник с матросами «Тринидада» натянул на жердях парусиновый навес над алтарем, принес из шлюпки подсвечники, покрывала, гирлянды бумажных цветов, изрядно помятых и поблекших, но еще ярких, напоминавших о родине. Пока матросы с францисканцем украшали пальмовыми ветвями навес, Энрике сообщил властителю о цели намеченного действия. Вечно пьяный Коламбу истолковал значение праздника по-своему, прислал в подарок две зарезанные свиньи.
В назначенный час грянули пушки эскадры. Шлюпки отчалили от кораблей, поплыли к селению, где в окружении настороженной свиты ожидали братья-касики. Шесть раз прогремел гром среди ясного неба, шесть раз дымок окутал жерла орудий, шесть раз воины Коламбу присели от страха, мечтая убраться восвояси. С полсотни вооруженных моряков в доспехах выпрыгнули из шлюпок, построились в колонну. Князьки подошли к адмиралу, обняли побратима.
Год назад под гром салюта испанское войско высаживалось на Землю Святого Креста для службы на берегу. Боже, как изменилась и поредела армия! Только четверть прежних участников больными и ослабевшими вышла из лодок. Поблекли доспехи, обветшала одежда, выгорел на солнце королевский штандарт. Исчезли офицеры, возглавлявшие колонну в полном боевом обличье с перьями на шлемах. Устало шагает Барбоса, тяжело прихрамывает Магеллан. Не стучат барабанные палочки, дробью веселя сердца, не голосят дудки, не звенят литавры. Нет толпы капелланов, сопровождавших плывущие на солдатских плечах скульптуры Девы Марии и святых апостолов. Лица людей утратили беззаботность и самоуверенность. Выстрелы пушек и блеск оружия свидетельствует не о силе, а о страхе перед голыми островитянами. Запугать, поразить, подчинить – цели пасхальной мессы. На берег вынесли стяг императора, нотариусы захватили бумаги для составления важных документов. В шлюпке «Виктории» лежит деревянный крест, чтобы зримо на века удостоверить присоединение Масавы к иберийскому государству.
Перед мессой адмирал окропил царьков мускусной водой, предложил занять почетные места впереди у креста. Властители послушно опустились на колени.
Антоний слабым голосом вел богослужение, шепелявил беззубым ртом. Распалялся, поднимался на цыпочки, сжимал кулачки, сухими желтыми пальчиками дирижировал в такт речи. Глаза францисканца загорались огнем, голос набирал силу, щуплое тельце крепло, воздействие на паству росло, подчиняло даже индейцев, не понимавших сути происходящего. Они подражали испанцам, молитвенно складывали руки, шептали, кланялись.
По вознесении тела Христа, мушкетеры устроили салют. Праздничная служба закончилась. Моряки поднялись с колен, пошли причащаться.
После двухчасовой литургии люди шумно переговаривались, разминали затекшие члены. Магеллан решил позабавить раджей, устроил турнир. Умело орудуя мечом и прикрываясь круглым щитом, облаченный в доспехи Барбоса с тремя моряками отражал дюжину нападавших испанцев. Затем предложили воинам Коламбу испробовать силу капитана. Выкрикивая и приседая, индейцы, со страшными выражениями лиц, тщетно пытались одолеть шурина адмирала. Под ударами толедского клинка крушились деревянные щиты, ломались копья, дротики со стуком отскакивали от брони. Падали поверженные туземцы, с ужасом прикрывали руками голову, в страхе уползали с поля битвы, а Дуарте хохотал, грозил разогнать все войско властителя. Хозяевам и гостям понравилось сражение, лишь отец Антоний торопил Магеллана продолжить пастырское служение.
– Энрике, – позвал раба Фернандо, – спроси у раджи, есть ли у него враги, коих надо уничтожить или привести в повиновение? – Малаец ушел, а командир повернулся к родственнику: – Хочешь позабавиться, Дуарте?
– Хоть сейчас, – вызвался шурин.
– Грех в Пасху думать об убийстве! – упрекнул командующего францисканец.
– Разве разогнать язычников и вкопать крест – преступление?
– Не оскверняйте день мира! – насупился священник.
– Я бы зарезал во славу Христа десяток дикарей! – азартно воскликнул разгоряченный Барбоса.
– Они тоже люди! – задохнулся от неожиданности Антоний.
– Люди? – усмехнулся шурин. – Они совокупляются прямо на глазах! Какие они люди?
– Надо крестить индейцев, учить нравственности, – сказал священник.
– Правильно, – согласился Дуарте, – мечом и огнем, коли не подчиняются, а потом святой водой.
– Есть враги! – вернулся Энрике. – Но касики не хотят сейчас затевать войну. В период сбора урожая у них всегда мир.
– Странно… – не поверил Магеллан.
– Жаль, – вздохнул Барбоса и спрятал меч в ножны.
– Не такие они глупые, как вы думаете, – удовлетворенно заметил францисканец. – Зачем затевать войну, если через пару дней мы уплывем? Кто защитит их?
– Ты прав, – задумался Фернандо. – Но ведь мы вернемся?
– Когда никого не останется в живых.
– Не хотят – не надо, нам меньше забот! – легко изменил намерение шурин. – Пора возвращаться на корабли. Есть хочется.
– Мы не воздвигли крест, – напомнил монах.
– Успеем, – отмахнулся Дуарте.
– Сначала исполним священные обязанности, а затем подумаем о теле, – возразил Фернандо.
– В Писании ничего не сказано на сей счет, – упорствовал шурин. – Закончим дело, когда спадет жара.
Крест вытащили из лодки, показали правителям. Энрике объяснил им, что он обозначает и зачем нужен на острове:
«Крест – это знамя, доверенное командующему императором, которое он обязан устанавливать повсюду, куда приплывет. Он намерен водрузить его ради вашего блага. Если какой-нибудь корабль явится сюда, моряки убедятся по кресту, что мы были тут, и не причинят вам вреда. Если туземец будет задержан, его освободят, как только увидят крест. Его нужно водрузить на вершине самой высокой горы, чтобы каждое утро вы поклонялись ему. Если вы будете поступать таким образом, то ни гром, ни молния, ни буря вам не страшны».
– Спроси, какой они веры? – попросил летописец. – Мавры или язычники?
– У островитян есть верховный бог Абба, – перевел слуга. – Он живет на небе. Поэтому они поднимают руки вверх, поминают его имя.
– Это хорошо! – обрадовался Магеллан. – Туземцы легко воспримут наше учение.
По настоянию Барбосы шествие на гору и воздвижение креста перенесли на вечер, а пока решили пообедать, подкрепить иссякшие силы. Испанцы построились в батальон, дали залп из мушкетов, тронулись в обратный путь в сопровождении добродушных туземцев. У шлюпок адмирал обнялся с царьками, сердечно простился, будто навек расставался с лучшими друзьями. Осмелевшая свита правителя радостно размахивала оружием, провожала непобедимого богатыря Дуарте Барбосу.