Проплыв на запад от Разбойничьих островов около двух тысяч километров, в субботу 16 марта флотилия поутру подошла к архипелагу известному сейчас под названием Филиппин. В тот день по календарю был праздник Святого Лазаря, поэтому Магеллан назвал архипелаг его именем.

Скалистые горы острова Самар поднимались из моря, запирали утесами сушу. Эскадра дрейфовала по ветру, искала место для якорной стоянки. Каменистый берег не дал ей ни единого шанса. Беспрестанно проводя замеры глубин, рискуя наскочить на рифы, караван спустился к южной оконечности Самара. У островка Сиарго, расположенного на 10 градусах и 45 минутах северной широты, моряки провели ночь. На следующий день они высадились на необитаемом Хомонхоне, чтобы в тишине и покое передохнуть от четырехмесячного перехода через океан, запастись водою и продовольствием. Магеллан боялся повторения неприятной встречи с туземцами Разбойничьих островов, увел корабли от населенных мест.

Лагерь разбили в тени тропических деревьев, рядом с ним для больных членов экспедиции растянули два шатра. Состояние команд было ужасным. Несмотря на скудные запасы провизии, сделанные во время набега на деревню и товарообмена у Разбойничьих островов, люди умирали. За последний период плавания к архипелагу Святого Лазаря спустили за борт шесть мешков с изуродованными цингою трупами. Испанцы еле держались на ногах и не оказали бы достойного сопротивления воинственным индейцам.

Моряки шатались от немощи, валились на траву, вдыхали жгучий аромат орхидей, запах сандалового дерева, жевали зеленые сочные стебли, глотали родниковую воду. Заросли бамбука подступали к лагерю, пальмовые рощи пели голосами сотен птиц, переливавшихся радужными перьями. Лес сверкал, манил таинственной восточной прелестью, навеянной рассказами бывалых моряков о богатствах Индии. Посетившие чудесную страну португальцы находили на острове знакомые цветы и деревья, собирали плоды. Сбылась заветная мечта – благодатная Азия встречала европейцев с востока, щедро разбрасывала к ногам дары, лечила больных ароматом земли. Командующий велел забить для них единственную сохранившуюся свинью, сам кормил и поил обессилевших моряков, врачевал раны.

– Мы пришли!  – плакал от радости Пигафетта, склоняясь над иссохшим приятелем и засовывая ему в рот мякоть кокосового ореха.  – Теперь все останутся живы! Ты слышишь меня, Антоний?

Священник грустно прикрывал глаза, слабо двигал опухшими беззубыми челюстями. Жизнь выходила из него мучительно долго вместе с окровавленными зубами, некогда ровными и белыми, как морские камешки. Он не верил в исцеление, привык к ожиданию смерти, не боялся ее. Воспаленное горло содрогалось от боли, выталкивало наружу уже ненужную пищу. Монах хотел, чтобы товарищ не мучил его, дал насладиться неведомыми запахами цветов, о которых он мечтал в чужой и счастливой жизни.

– Глотай, Антоний!  – уговаривает Пигафетта, вливает капельки кокосового молока.  – Тебе будет лучше. Я принесу еще, здесь много пальм.

Не в силах противиться, францисканец превозмогает боль, пьет целебную сладковатую жидкость. В последние дни священник часто вспоминал первые часы похода, когда ветер гнал корабли по Гвадалквикиру, и его окружали веселые пьяные лица. Рядом в палатке стонал не утративший способности страдать Сантандрес с «Тринидада», совершенно поседевший в неполные сорок семь лет.

– Фернандо,  – ввалился под навес Дуарте,  – матросы нашли золото!

– Где?  – оживился адмирал.

– В ручье, откуда брали воду.

– Моралес видел его?

– Да.

– Хвала Господу!  – воздел руки адмирал.  – Мы назовем эту местность Водой Доброго Предзнаменования.

– Сохрани остров за собой,  – радостно советует шурин.

– По закону я могу выбрать один из тех, что мы открыли и занесли на карты. Я надеюсь, мы обнаружим здесь пряности.

– Я прикажу наловить птиц и отвезти в Испанию,  – говорит Барбоса, прислушиваясь к звукам в зарослях леса.

– Не торопись,  – сдерживает адмирал,  – сделаем это на обратном пути.

– Ты собираешься возвращаться назад через Тихое море?

– Не знаю, пока не решил. Все зависит от того, как португальцы встретят нас на Молукках.

– О, Святая Мария!  – пугается шурин.  – Мне страшно подумать об этом.

– Пигафетта тоже считает, будто никто и никогда не пересечет дважды Тихий океан!  – улыбается Магеллан.

– Как он?  – Барбоса кивает на францисканца.

– Плох,  – подходит к ним летописец.

– Я принесу рыбу,  – обещает Дуарте, разглядывая безжизненное тело.

– Господь не допустит смерти Антония,  – успокаивает адмирал.

– Жди…  – хмыкнул Барбоса.

– Я буду молиться за него,  – говорит Пигафетта.

– Тогда конечно,  – усмехнулся капитан,  – Господь услышит тебя!

– Замолчи!  – прикрикнул Магеллан.

– Ухожу,  – не обиделся шурин.

– Сеньор капитан,  – позвал его Окасио с «Консепсьона»,  – мне бы печень…

– Ох, людоед,  – вздохнул Дуарте,  – жри свинью!

– Мне бы свежую, с кровью.

– Бог покарает тебя – тело спасешь, а душу погубишь!

– Поздно, я пробовал…  – упрашивает матрос.

– Я не возьму грех на себя!

Первый день отдыха. Какое блаженство! Брошены на палубу паруса, распахнуты настежь люки. Шлюпки отвозят команды на берег, возвращаются с фруктами для вахтенных, охраняющих корабли. В голубой прозрачной воде плавают серебристые рыбы величиною с локоть, их ловят с носа и кормы каравелл, забрасывают длинные тонкие лески. На глазах у азартных моряков рыбы стаями вертятся вокруг наживки, пока одна не отважится клюнуть крючок, подергиваемый охотником. Рыба проглатывает стальное жало, судорожно изгибается, старается оборвать нить. Стая вмиг рассеивается. Вздрагивающее сверкающее тело тащат на палубу. Крупные капли воды падают на зеленоватую поверхность моря, круги в испуге разбегаются в стороны. Рыба растопыривает красноватые плавники, шевелит жабрами, разевает рот, трепыхается, переворачивается с боку на бок, засыпает. Вокруг лески вновь вьются толстые жирные хищницы.

– Смотри, дядя Ганс,  – волнуется Педро,  – какая большая красавица подошла! Вот бы изловить ее.

Немец попыхивает трубкой, осторожно водит наживку. Навалившись грудью на перила, Глухой напряженно вглядывается в воду.

– Подводи, подводи…  – советует юнга канониру.

– Сама клюнет,  – не торопится Ганс Варг.

– Уйдет…  – затихает парень, боясь вспугнуть рыбину.

– Держи!  – канонир толкает в бок Глухого, протягивает трубку. Тот морщится от табака, но берет дымящееся зелье.

– Сейчас мы ее…  – Ганс слегка двигает к стае крючок.  – Ну, давай, давай…  – просит рыбу. Она круто разворачивается и уплывает под форштевень.

– Μ… Μ… – мычит Глухой, тычет трубкой в воду проглатывает слюну.

– Другую поймаем,  – вздыхает канонир.

– Эй, Педро,  – зовет с руслени Фодис,  – сколько наловил?

– Есть немного,  – врет голодный юнга.  – А у тебя?

– Пять штук.

– Пять штук?  – восхищается Педро.  – Дай нам одну!

– Хоть три бери,  – щедро одалживает удачливый рыбак.

Босые пятки стучат по палубе, за юнгой бухает ножищами Глухой.

– Мы вернем тебе,  – радостно обещает парень, хватает крупные рыбины и убегает к немцу.

– Ешьте,  – добродушно улыбается нормандец.

– Спасибо!  – вспоминает юнга и кричит от бушприта, где троица вспарывает рыбам брюхо, круто солит, уплетает свежее мясо.

Темная ночь незаметно подкрадывается к острову. Солнце опускается за Хомонхоном, умолкают лесные голоса, сереют и наполняются прохладой джунгли. Золотистое небо за кораблями чернеет, рассыпается звездами. На берегу вспыхивают желтые дрожащие костры, наливаются краснотой, растут, тянутся к загадочным созвездиям, разлетаются брызгами огня. В медных котлах варят уху, перебирают сети, снятые у белого кораллового рифа. Словно лунные дорожки, отблески костров протянулись к застывшим каравеллам. Вода ушла, обнажила просторные песчаные отмели с обрывками травы, раковинами, членистоногими тварями, не успевшими уползти за волной и попрятавшимися в лужах. Моряки бродят с факелами по берегу, собирают в корзину поживу. С кораблей кажется, будто десятки мелких светлячков расползлись по острову.

После благодарственной мессы у походного алтаря люди заснули сытыми, без страха за завтрашний день. Вахтенные дозоры на судах готовы отразить нападение, если индейцы надумают подкрасться под покровом ночи. Дымилась трубочка Ганса Варга, отбивал часы колоколом Педро, дремал с заряженной аркебузой Фодис, сжимал в руках арбалет Глухой. Серран выходил на палубу, прислушивался, приглядывался, вдыхал аромат тропического леса, кричал охране соседних кораблей. Съели сторожевых собак – пропали чуткие уши. Исчезли коты и крысы, опустели трюмы. Тихо вокруг. Только скрип рассохшейся палубы, стон рангоутного дерева да журчание воды. На море штиль – затишье перед утренним бризом.

В палатке перед створками алтаря догорали свечи. В полумраке отцу Антонию мерещились ангелы, вызволившие флотилию из беды. Ему хотелось молиться, но мысли путались, и не хватало сил. Завернувшись в плащ, командующий похрапывал рядом с матросами на травяной подстилке. Пигафетта сидел у тлеющих малиновых углей, обдумывал то, что завтра напишет в летописи. Он очень устал. Подвиг виделся простым обыденным делом, несчастьем, унесшим десятки человеческих жизней. В дневнике появятся семь скупых строк: они дошли и остались живы.

* * *

Вечером следующего дня, в понедельник 18 марта, заметили лодку индейцев. Адмирал приказал следить за нею. Восемь темнокожих мужчин под заунывное пение старика на корме смело гребли к лагерю. Когда туземцы причалили к берегу, старейшина в сопровождении пяти воинов направился к Магеллану, выражая знаками радость по поводу встречи с людьми. Голые обильно татуированные тела лоснились от кунжутного и кокосового масел, предохранявших от солнечных ожогов и океанского ветра. Черные блестящие волосы опускались до плеч. Осколки раковин на груди переливались розовым и бело-голубым перламутровым сиянием. Вооружение воинов составляли щиты, копья, короткие дротики. Магеллан запретил морякам двигаться и разговаривать между собой, вышел навстречу туземцам.

Старик приложил руки к голове, сердцу, воздел к небу. Командующий повторил его движения.

– Сулуан,  – отчетливо сказал вожак, показывая на остров, расположенный к юго-востоку от Самара.  – Су-лу-ан,  – повторил он, как бы приглашая посетить свою землю.

– Испания!  – гордо ответил Фернандо, кивая на корабли.

– Исаня,  – довольно произнес индеец, разглядывая гигантские лодки.

– Ис-па-ни-я!  – нравоучительно поправил Магеллан и представил притихших моряков.

– Сания, Сания…  – добродушно закивал старик, переделавший непривычное слово на туземный лад.

– Ис-па-ни-я,  – настойчиво повторил Фернандо.

– Сулуан!  – согласился дед.

– Черт с ним!  – не выдержал Барбоса.  – Пусть будет Сания.

– Сания!  – обрадовался старик, приветствуя Дуарте.

– Чего они с пиками пришли?  – заволновался Окасио.

Воины светились радушием, толстые губы расплывались в улыбках. Индейцы с интересом глядели на одетых людей, стальное оружие, большие парусиновые дома, растянутые на кольях. Гости вели себя почтительно, с достоинством, не выказывали робости перед испанцами. Они считали себя хозяевами Хомонхона, могли защитить свои владения.

Магеллан пригласил индейцев к шатрам в тень пальмовой рощи, велел угостить их скудными запасами пищи. Туземцы почувствовали благожелательность, позвали охранявших лодку товарищей. Все девять человек уселись кружком, съели бананы, собранные для больных. Вождь выделялся среди соплеменников обилием украшений. Ото лба до кончиков пальцев ног тело аборигена покрывала причудливая татуировка. Моряки с любопытством разглядывали орнамент из цветов, листьев, геометрических фигур.

Гостям подарили красные шапки, зеркала, гребенки, погремушки, изделия из слоновой кости, бусинки, разную мелочь. Дикари пришли в восторг, принесли испанцам из лодки свежую рыбу, кувшин пальмового вина, бананы, два кокосовых ореха. Старик растопыривал четыре пальца, показывал на Сулуан и клялся, будто привезет щедрым пришельцам горы фруктов и рыбы.

Полупонятная беседа, прерываемая почтительными приветствиями и поклонами, тянулась долго. Индейцы сообщили свои имена, названия видимых из лагеря островов, а Пигафетта старательно записал в тетрадку, где составлял словарик языка туземцев.

Вечером гостей пригласили на корабль. Путаясь в лабиринте парусов и канатов, натыкаясь на незнакомые диковинные вещи, воинство обшарило палубу, спустилось в трюм и замерло от зависти и восхищения у груды хлама, предназначенного для обмена. Индейцам показали гвоздику, корицу, перец, имбирь, мускатный орех, матию, золото и прочие товары, за которые они могли получить эти драгоценности. Островитяне деловито обнюхали пряности, заявили, что все это есть на Сулуане.

На прощание адмирал приказал выстрелить из пушек, дабы к почтению и приветливости добавились страх и уважение. Испытанное средство возымело успех: испуганных гостей пришлось вылавливать из воды, вытаскивать из-под парусов.

* * *

Гром канонады разнесся по островам. Всем захотелось иметь красные шапки и чудесные прозрачные стеклянные бусы. Лодки с фруктами и пальмовым вином заспешили на Хомонхон. Шла честная меновая торговля, когда обе стороны довольны и убеждены, будто надувают друг друга. Тетрадь Пигафетты пополнялась словами и целыми фразами. Летописец подробно записал способ приготовления пальмового вина, чудодейственного средства от цинги, помогавшего больным лучше священной воды «Водоема с хорошими признаками».

«Кокосовые орехи – это плоды пальмового дерева,  – сообщает Антонио.  – Подобно тому, как мы удовлетворяем нужду в хлебе, вине, масле, молоке, туземцы извлекают все необходимое для питания из этого дерева. Для получения вина они поступают следующим образом: просверливают на вершине ствола отверстие до древесины, из которого начинает сочиться сладкая, терпкая жидкость, похожая на белый муст. Ее собирают в бамбуковые стебли толщиной в ногу и даже больше. Привязанные к пальме сосуды из бамбука оставляют до утра, а подвешенные с утра – до вечера.

Кокосовые орехи, обычно величиною с голову или около этого, имеют внешнюю скорлупу зеленого цвета толщиною свыше двух пальцев. Внутри скорлупы находятся волокна, используемые при изготовлении веревок для связывания лодок. Под скорлупой лежит твердая кожура, более толстая, чем у ореха, ее сжигают и получают порошок для различного употребления. Под кожурой расположена белая мякоть толщиной с палец, которую едят в сыром виде, как мы употребляем хлеб с мясом и рыбой. По вкусу она напоминает миндаль. Ее можно высушить, превратить в муку. Внутри мякоти содержится укрепляющая сладкая жидкость. Если она постоит некоторое время на воздухе, то застывает, делается похожей на яблоко. Для получения масла туземцы дают мякоти перебродить вместе с жидкостью, затем кипятят и получают масло вроде сливочного. Для получения уксуса дают перебродить только жидкости, затем выставляют ее на солнце и получают уксус. Он походит на наш уксус, приготовленный из белого вина. Из этой жидкости можно добыть молоко, мы получили немного его. Мы наскоблили мякоть, смешали с процеженной через полотно жидкостью и получили молоко, вроде козьего. Кокосовые пальмы похожи на финиковые, имеют неровный ствол, менее сучковатый, чем у финиковых. Семья из десяти человек может прокормиться при двух пальмах, используя одну первую неделю, другую – вторую. В противном случае деревья высохнут. Пальмы живут столетие».

В пятницу 22 марта, в полдень, вернулись старые знакомые. Они привезли на двух лодках апельсины, кокосовые орехи, бананы, бататы, пальмовое вино, рыбу, прочие продукты. На куче фруктов воинственно сидел драчливый цветастый петух.

Начальник облачился в хлопчатобумажную ткань, вышитую по краям шелковыми нитками, охрана прикрыла тряпками срамные места. В ушах старика красовались массивные золотые серьги, на руках желтели браслеты. Подстать ему щеголяли и воины. Рукояти ножей и мечей сверкали драгоценным металлом. Головы прикрывали тюрбаны, названные Пигафеттой платками.

Сделка прошла быстро и легко. Испанцы закупили привезенные продукты, а потом сидели и слушали непонятную речь, спрашивали о количестве островов. Старик важно поднимал руки, загибал пальцы, произносил нараспев: Сенало, Хьюнанган, Ибуссон, Абарьен… Переходил на пальцы соседа, заставлял раскрыть ладони, затем к другому. Магеллан радовался, подсчитывал количество поступающих в его собственность земель.

Каждый шестой остров должен принадлежать губернатору – таково соглашение с королем. Архипелаг подчинялся власти королевского наместника. Капитан-генерал превратился в аделантадо, «в пожизненного и на веки вечные наследственного участника всех прибылей, какие будут извлекаться из этих колоний, следовательно, в одного из богатейших людей на свете»,  – писал С. Цвейг.

Радостно текут дни на Хомонхоне. Кокосовые орехи, фрукты, пальмовое вино, рыба, куры поднимают на ноги больных, укрепляют силы истощенных моряков. Затягиваются на телах нарывы, подсыхают и сходят лишаи. Страх смерти сменился надеждами на будущее, ожиданиями богатств, спорами о ценах и долях в кинталадах.

– Тебе лучше, Антоний?  – Пигафетта склоняется над священником.

– Да,  – пытается улыбнуться францисканец.

– Выпей живительной жидкости,  – предлагает итальянец другу – Мы сами собираем ее с пальм.

Монах приподнимает голову, чтобы глотнуть сладковатый сок, насладиться уже безболезненным глотком, почувствовать, как горло проталкивает внутрь пищу, которую отказывалось принимать. Распухший язык осторожно ощупывает воспаленные десны. Тело, до этого легкое и чужое, тяжелеет, наполняется жизнью. Пробуждается сознание. Антоний прислушивается к незнакомым голосам, разглядывает разлапистые ветви пальм, вдыхает приятный аромат.

– Что там?  – священник поворачивается к голубой лагуне, где на привязи покачиваются корабли.

– Чистим трюмы, конопатим палубы, зашиваем паруса, маслим блоки…  – весело сообщает летописец.  – Скоро поплывем на Молукки.

– Молукки,  – мечтательно повторяет Антоний.

– Они близко. Малаец Энрике понимает некоторые слова наречия туземцев. Капитан-генерал говорит, будто острова лежат где-то рядом на юге. А вон там,  – ломбардиец показывает на зеленые точки,  – живут голые толстые кафры, сплошь покрытые рисунками. У них в ушах есть дырочки, в которых носят украшения из камешков. Отверстия в мочках такие большие, что просунешь руку!

– У них уши, как у слонов?

– Нет, просто длинные, до плеч,  – итальянец оттягивает собственное ухо.

* * *

Недельный отдых на Хомонхоне принес исцеление больным, шатры наполовину опустели. Люди занялись привычной работой: выкачали в трюмах из-под пайолов гнилую воду, очистили скребками днища от водорослей и моллюсков, выкинули рыбам тухлые остатки продовольствия, залили бочонки водой. Канониры проверили пушки, натерли стволы золой и песком: во влажном тропическом климате латунь и медь быстро окислялись, чернело железо. Металлические части каравелл засияли праздничным блеском. Суда готовились принять гостей, поразить первобытное воображение дикарей небывалой роскошью.

Цирюльники звенели ножницами, безжалостно стригли торчащие грязные пряди, кромсали бороды. Когда опасность миновала, моряки изъявили желание привести себя в порядок. До этого царствовал закон: не стричься и не бриться, пока не ступят на твердь. Летели на палубу кудри, друзья хохотали над облагороженными «красавчиками», подсовывали им зеркальца. Обиженные моряки скандалили, ощупывали слишком короткие бороды. Юнги собирали волосы, чтобы сжечь, не дать колдунам причинить зла владельцам.

– Сверху сними, а снизу не тронь,  – велит кузнец, усаживаясь на перевернутую бочку.

– Почему?  – спрашивает Бустаменте.

– Как я буду сваривать металл?  – поясняет детина.  – Нагреешь железо до белого каления, поднесешь к бороде,  – коли волосики начнут потрескивать и закручиваться,  – болванка готова, клади на наковальню. А без бороды усами щупать?

– По цвету определишь,  – говорит Фодис, лишившийся льняных косм.

– Так вернее. Иной раз железяка ярко-желтая, да не сваривается. Отец учил проверять волосом.

– Мне короче,  – просит юнга Педро,  – а то лезут в глаза, мешают есть, чешутся.

– Ты когда в последний раз мыл голову?

– Давно.

– У нас в банях бочки стоят за занавесками,  – блаженно вспоминает Пигафетта.  – Хочешь – сам мойся, а можно позвать девиц. Они прыгнут к тебе голыми и трут, пока шкура не слезет.

– Разврат происходит от испорченности нравов и неверия!  – клеймит позором летописца Ганс Варг.

– Табак – грех похуже!  – парирует Антонио.

– Мне бы к вам в Рим…  – мечтает Баскито.

– Женщин здесь хватит на всех,  – обещает боцман Бартоломео.

Сыплются шутки, падают на палубу волосы, молодеют моряки. Идут последние приготовления к отплытию. Принесли с берега палатки, настроили такелаж. Капитаны вернулись с флагмана после совещания. Но вдруг с востока наползли тучи, спрятали солнце, раскололись молниями. Ливень обрушился на палубу, загнал команды в трюмы, смыл остатки нечистот. Порывы ветра волнами колыхали деревья. Слышался шум хлеставшей с неба воды, журчание потоков, испуганные крики птиц. Море посерело, взъерошилось. Облака зависли над островами, касались верхушек скал, выплакивали обиды, яростно сталкивались, смешивались в сплошную темную пелену. Золотистые молнии кровеносными сосудами вспыхивали в ее теле, озаряли пальмовые рощи. Деревья размахивали ветками-крыльями, хотели улететь, вырваться из неволи. Гром раскатывался над океаном, отражался эхом от каменистого берега. Палуба вздрагивала, гулом отзывалась обшивка, вызванивали колокола.

Молнии начали удаляться, погружаться в туман, блекнуть. Туман сместился на запад за изломанными огненными артериями. Вокруг становилось тише, спокойнее. Шелестел слабеющий дождь, от земли запахло озоном. Гроза ушла в океан. Каравеллы слегка покачивались, подставляли раздутые бока теплым каплям. Небо побелело, очистилось от туч, налилось синевой. Ослепительное солнце появилось на том же месте, где скрылось, протянуло лучи к архипелагу. Над подсыхающими кораблями поднялся пар. Над берегом заколыхалось марево, причудливо искажавшее очертания предметов. Птицы вылезли из гнезд, отряхнули хвосты, запели наперебой, радуясь отплытию испанцев, стрелявших в них из арбалетов.

Пока капитаны готовились отдать приказ поднять якоря, Пигафетта надумал порыбачить: Фодис уверял моряков, будто после грозы рыба лучше клюет. Антонио с удочкой направился к бушприту, чтобы у облупившегося позолоченного ростра бросить в воду наживку. Ломбардиец нацепил на крючок кусочек рыбьего мяса, осторожно придвинулся к краю палубы, где у форштевня резвилась серебристая стайка. Антонио заволновался – сбывалось предсказание плотника. Летописец потянулся к рее, ведущей в кладовую и кубрик, встал на нее ногой, чтобы податься чуть-чуть вперед, кинуть леску в гущу рыбьей пляски, но поскользнулся на сырой мачте, не успел ухватиться за крепившие кливера канаты, полетел в воду в центр рыбьей круговерти. Белые молнии разлетелись в стороны, Пигафетта пошел ко дну.

Вода сомкнулась над головой, окутала холодом рыбака. Панический страх сковал Пигафетту. Рыцарь Родосского ордена прекрасно сидел в седле и владел мечом, но не умел плавать. Он отчаянно заработал руками и ногами, вынырнул наружу, открыл рот. Накатившая волна накрыла его, понесла вдоль борта. Резкая боль в легких вызвала судороги. Он попытался вдохнуть воздух, но хлебнул воды. Антонио бешено сопротивлялся, делал движения руками и ногами, пока тело не вынесло наверх. Пигафетта высунул голову из воды, попытался закричать, но лишь закашлял, замычал, захлебываясь и стараясь задержаться на поверхности. Он бил по воде руками, вскрикивал, погружался в набегавшие волны и, подгоняемый течением, двигался к берегу, не мог приблизиться к борту, чтобы зацепиться за что-нибудь. А вокруг, как назло, никого не было. Силы быстро иссякали. Надежда покинула летописца, лишь отчаяние держало на плаву. Все реже и реже заглатывая воздух, Антонио барахтался на глубине, как вдруг левая рука случайно наткнулась на канат.

Летописец ухватился за веревку, пополз по ней вверх и вскоре увидел над головой рею с грот-мачты. Из-за небрежности вахтенных или благодаря ливню конец каната упал в море, спас ему жизнь. Антонио уцепился обеими руками в пеньковый трос, попытался подняться выше, дико закричал. Сил хватило лишь удержаться на поверхности. Он вопил без передышки, покуда у борта не появился перепуганный Сантандрес, тотчас убежавший за помощью.

Чтобы подтянуть Пигафетту к борту и вытащить на палубу, Хинес спустил ему конец второго троса. Антонио орал не переставая, не слушал советов, боялся выпустить из рук надежную веревку. Васко с Леоном спрыгнули в лодку, поплыли к итальянцу. На палубе показался адмирал. Послышался хохот.

Пигафетте чудилось, будто он по-прежнему тонет и лодка не успеет вызволить его из беды. Корабль покачивался, наклонял рею, и летописец с головой уходил под воду. Антонио отчаянно боролся за жизнь.

– Давай руку!  – Леон наклонился к нему со шлюпки.  – Порка Мадонна, как тебя угораздило свалиться?  – недоумевал соотечественник.

Антонио не выпускал канат. Леон ухватил его за шиворот, подтянул ближе.

– Васко, помоги!  – поднатужился итальянец.

Вдвоем они выудили рыбака из воды, перевалили в лодку. С палубы сыпались колкие советы. Антонио дрожал, выплевывал воду, причитал, словно побитый.

– Засунь пальцы в рот, чтоб стошнило,  – посоветовал Васко.

Лодка пристала к борту, Сантандрес спустил веревочную лестницу.

Путаясь непослушными ногами в выбленках, летописец вскарабкался на палубу, ничком повалился на обрывок паруса, долго лежал в обморочном состоянии.