* * *

Смрадный запах гниющих остатков продовольствия поднимался на палубу сквозь вентиляционные люки. Рядом лежал распухший обезображенный человек и беззубым черным ртом стонал в чужое незнакомое небо, где пятью яркими звездами горел могильный крест. Вторые сутки матрос исходил кровавым поносом. Прикрытый рогожей, он валялся без штанов, распространял зловоние. Отец Антоний знал, что скоро вместо крови из него полезет похожая на серу мерзкая каша, и тогда через три дня несчастный умрет.

Священник плакал. Тихо слизывал слезы, бегущие по впалым щекам к растрескавшимся губам, судорожно перебирал страницы, поглаживал переплет книги. Тело ломило от боли, ноги ослабли, подкашивались, десны распухли. Пожелтевший от истощения Моралес осмотрел его, покачал головой. Скорбут – не сомневался францисканец. Он видел, как люди сохли от скудной пищи, как болезнь расползалась по кораблю. Одни таяли, как церковные свечи, превращались в передвигавшиеся на карачках скелеты. Другие разбухали, раздувались, становились буйными, пока не падали на палубу, лишившись способности жить, ждали конца. Третьи от цинги скрючивались на циновках, бились в конвульсиях, выплевывали с кровью зубы. Десны покрывались язвами, зев болезненно распухал, они были не в состоянии глотать пищу. Скоро его тело сделается непослушным, станет источать зловоние.

Смерть и переход души в Царство Божие представлялись Антонию торжественным актом с поющими ангелами на небесах, со свечами и молитвами. Действительность оказалась отвратительной. Люди теряли человеческий облик, заживо гнили, смердели. Адмирал приказал поливать палубы уксусом, но застойный запах тлена въелся в дерево.

«За что, за какие грехи Господь послал кару сию?» – не понимал священник. Моряки заслужили ее блудом, неправедной жизнью, а он чем? Или Всевышний испытывает его на твердость, как у библейского Иова? Он видел свои красивые ровные белые зубы вываливающимися изо рта, трогал кончиком языка невыносимо болевшие десны. Раньше Антоний не боялся умереть, а теперь представлял, как будет неподвижно лежать в куче кала, пока не испустит дух, и его не обмоют ведром холодной воды. Как это мерзко и противно, как не соответствует привычной духовной жизни! Будто Дьявол посмеялся над ним, намерился низвести до скотского состояния в минуту кончины.

Слезы обильно текли из глаз, как немой упрек Господу, Которому он служил, а Тот отвернулся от него. Чем сильнее рыдал Антоний, тем легче становилось на душе. Бог покинул его, наслал немощь и болезни, но не лучше ли простить? «Ибо завтра поищешь меня – и нет меня»,  – повторял монах. Ему казалось, будто сейчас что-то произойдет. Священник ждал, но ничего не менялось.

Юго-восточный пассат гнал корабли на северо-запад. Ровный устойчивый ветер дул второй месяц. Не было необходимости лавировать, ловить капризные воздушные потоки, но даже незначительная работа с парусами изматывала вахтенных, люди валились от усталости. Рационы сократили, урезали до предела. Истощение и цинга косили команды.

Антоний выплакал обиду, повернул к пассату разгоряченное лицо. Свежее дыхание океана высушило слезы. Капеллан приоткрыл рот, осторожно вдохнул прохладный воздух. Ветер шевелил волосы, вздутые паруса покачивались над головой. Они серыми облаками закрыли небо на западе, оставив лишь чистый небосклон между гротом и бизанью. Антоний лег на спину и глядел в просвет на плясавшие над головой яркие огоньки. Каравеллу раскачивало, небо ходило ходуном, палуба представлялась центром мироздания. Он знал, что это не так. Земная ось пронзала Рим через престол святейшего Папы. Посторонняя мысль отвлекла монаха, он успокоился. Сосед стонал. Священник заставил себя подняться, превозмог отвращение, подошел к нему.

– Чем тебе помочь?  – склонился он над круглым отекшим лицом.

Тот не ответил, глаза остались закрытыми. Антоний перекрестил матроса, побрел подальше, зажал рукою нос. В трюме послышались возня – моряки гоняли крысу. Цена на грызунов поднялась до половины золотого дуката. Идти вниз не хотелось, францисканец прилег у борта.

– Не спится?  – спросил его спускавшийся с кормы Альбо.

– Тяжело,  – вздохнул священник.  – Суставы болят.

– Вам бы свежего мяса…  – посочувствовал штурман.

– Долго еще плыть?

– Сеньор капитан-генерал ждет острова со дня на день.

– Скорей бы…  – монах вытянул ноющие ноги.  – Мне кажется, мы никогда не достигнем земли.

– Мы, действительно, находимся вблизи островов,  – повторил штурман.  – По расчетам Фалейры, длина экватора составляет семнадцать с половиной тысяч миль, или тридцать две тысячи четыреста десять лиг. За сутки каравелла проходит пятьдесят-шестьдесят лиг, до Сипанго осталось немного.

– Я не представляю, где мы сейчас плывем,  – не утруждаясь подсчетами, признался священник.

– Движемся к экватору на семнадцатой широте,  – уточнил штурман.

– А так как Молуккские острова находятся на экваторе, необходимо подняться еще на семнадцать градусов?  – вспомнил Антоний.

– Совершенно верно.

– Вы говорили, будто по экватору до островов недалеко. Почему же мы не поднялись до него вдоль материка и не поплыли по прямой линии к островам, как принято с похода Колумба пересекать океан?

– Капитан-генерал хотел воспользоваться пассатом, сократить расстояние.

– За эти дни мы могли оставить Молукки на северо-востоке?

– Не исключено.

– Тогда куда мы плывем?

– На Молукки.

– Либо вы обманываете меня,  – обиделся Антоний,  – либо я ничего не понимаю в навигации.

– Давайте начнем с начала,  – предложил кормчий.  – Двадцать восьмого ноября мы вышли из пролива Всех Святых. Держась в пятнадцати лигах от берега, поднимались на север до первого декабря, пока не уперлись в полуостров и второй раз не заметили Патагонские горы. Затем корабли повернули на северо-запад, отошли от материка на пятьдесят лиг. Ветер и течение несли нас на север, прижимали к побережью. Пятнадцатого декабря мы вновь подошли к берегу у сорокового градуса южной широты и в третий раз увидели покрытый снегом Патагонский хребет. За островком, у тридцать восьмого градуса, флотилия повернула на северо-запад, а двадцать первого декабря у тридцатого градуса южной широты и восьмидесятого градуса западной долготы, повиновалась пассату, легла на запад-северо-запад. С тех пор наш курс не изменился.

Карта морских течений в Тихом океане

(по В. П. Ланге).

– Значит, мы проплыли вдоль Патагонского побережья двадцать пять градусов, или восемьсот миль,  – подсчитал священник.  – Почему же, зная протяженность экватора, мы не торопимся повернуть на север? По расчетам Фалейры острова остались позади.

– Дело в том, что мы не можем определить долготу,  – сказал Альбо.  – С компасами творится что-то неладное, стрелки ужасно врут. Капитан-генерал объясняет это удаленностью от Северного полюса, сила которого здесь ослабла, не способна притягивать стрелки. Сан-Мартин говорит о магнитном склонении, но не знает его величину. Если бы она была известна, то, подобно Колумбу, мы бы нашли долготу по склонению. А пока приходится делать поправки к показаниям компаса: одни пилоты предлагают учитывать десятиградусную ошибку, другие – в два раза больше. Поэтому мы неточно отмечаем на карте положение кораблей. В таком случае разумнее идти к азиатским берегам и от них искать острова.

– Следовательно, мы плывем к Азии, а не на Молукки?  – догадался Антоний.

– Вероятно, так. Я бы сказал: плывем туда, куда несет пассат, ибо ориентиры исчезли.

– Разве нельзя определиться по звездам?

– Это небо неизвестно кормчим.

– Мы можем попасть в Клейкое море, к островам сирен, змиям, пожирающим корабли?  – испугался Антоний.

– Упаси Боже!  – перекрестился Альбо.  – На «Тринидаде» едва ли найдется две дюжины здоровых моряков, на «Виктории» дела еще хуже. Мы не выдержим шторм, а не то, что Клейкое море или битву с чудовищами. Птицы разорвут нас на части. Вы слышали о грифонах?

– Приходилось.

– Желаете послушать?  – штурман заметил неуверенность священника.

– В другой раз,  – запротестовал Антоний.  – Без них пакостно на душе. Вчера мне рассказали об огромных пиявках, высасывающих кровь из человека, а сегодня я видел одну из них.

– Где?

– Совсем близко. Она была темно-коричневого цвета величиною с бревно. Я не успел рассмотреть пасть, но хвост заметил.

– Это не к добру,  – покачал головою кормчий.  – Гады чуют мертвечину, поднимаются на поверхность, плывут за кораблями, пока не сбросишь труп.

– Нас ждет ужасная участь?  – воскликнул Антоний.  – Они не боятся креста?

– Ни молитвы, ни ладана… Одно успокаивает – душа отлетает на небо, не страдает с бренным телом. Вот и он тоже,  – Альбо кивнул на больного цингой,  – отправится кормить акул, а душа поплывет с нами, будет стонать по ночам на реях, вздыхать и всхлипывать в трюме.

– Я слышал, души моряков превращаются в чаек?

– Это потом, когда им наскучит жить на корабле, захочется свободы. Лишь мертвецы, погребенные на земле, сразу уносятся на небо.

– Я буду молиться за них,  – пообещал Антоний.

– И за нас тоже,  – попросил Альбо.

В трюме послышались возня, брань, крики. Делили крысу.

* * *

С утра на «Консепсьоне» Ричард Фодис пилил смолистые бревна. Козлы стояли на куске ткани, прикрывавшей черные проконопаченные швы с резким запахом серы. Плотник налегал на рукоять стального полотна, позеленевшего от соли и сырости, медленно резал древесину. Пила охала, плевалась опилками, падавшими двумя желтоватыми кучками на серую рваную тряпку Отсчитав десять жалобных вздохов, Ричард в изнеможении распрямил спину, отер рукавом испарину Юнга Педро собирал в пригоршню опилки, жевал, высасывал сок, глотал, втягивая голову в плечи и тяжело переваливая в горле комок.

– Не торопись,  – плотник сдерживал парня,  – испечем с мукой и сухарями – будут вкуснее.

– Невмоготу, дядя Ричард,  – пожаловался Педро.  – Червь сосет вот здесь,  – показал на впалый живот под распахнутой курткой.

– Знаю, сынок,  – облизывая пересохшие губы, ласково ответил Фодис.

– От сухарей сохранилась только труха с крысиным пометом, воняющая мочой. Черви сожрали лучшие куски,  – поглаживая кучу опилок, сказал Педро.

– Черви – тоже еда,  – вздохнул плотник.  – Плохо, если кончится и эта.

– Что тогда?

– Начнем есть мертвечину.

– Грех это!  – испугался юнга.  – Кто отведает человеческого мяса, тому не войти в Царство Божие.

– Капеллан запугал?

– Угу,  – прогудел Педро.

– Он сейчас так говорит, а потом забудет свои слова.

– Но ведь это ужасно?

– Умереть страшнее. Я видел, как люди на войне ели друг друга. Зимой мясо хорошо сохранялось. Его кромсали на мелкие части, чтобы не напоминало человеческое тело.

– Бальтасар с ребятами съели Амадиса,  – позавидовал парень.

– Жаль пса, умный был, помог нам выжить на реке,  – покачал головой плотник.

– Он подыхал от слабости. Матросы задушили его, чтобы не мучился.

– Так и людей передавим,  – угрюмо заметил Фодис.

– У нас есть бычья кожа,  – напомнил Педро.  – Капитан позволил снимать ее с реев, вымачивать, жарить на огне. Если пять дней за кормой подержать, то становится мягкой.

– Ерунда. Без зубов не разжуешь!

– Дядя Ганс с Глухим варят похлебку из ремней. Мелко-мелко нарежут и полдня кипятят. Подбирают крысиные шкурки…

Отдохнув, плотник принялся за работу. Опилки посыпались на парусину, юнга бережно собирал их в кучки.

– Окасио предлагал поохотиться на крыс,  – рассказывал Педро.  – Я не пошел. Моряки ложатся в трюме на спину с кусочком сала в зубах и ждут, пока твари осмелеют, забегают по ним. Тогда крыс хватают руками, ломают ребра, скручивают головы. Иногда надо долго не двигаться – крыс нелегко обмануть, они имеют разум.

– Почему ты не попробовал?  – нормандец отложил в сторону тонкий кружок распила.

– Страшно,  – признался юнга,  – а ну как пальцы откусят?

– Без рук пропадешь,  – согласился Фодис.

– Говорят, бывают размером с кошку.

– Не встречал.

– Если поймать крысиного короля, то грызуны кидаются защищать его, у них с людьми возникает война. Они запросто могут спящим морякам перекусить горло. Запоры – не помеха для крыс. Они перегрызают деревянные переборки, пожирают свинец для пуль, разрывают ванты, подтачивают мачты. Окасио видел двухголового короля и с тех пор не охотится в трюме.

– Трехголового,  – поправил нормандец.

– Нет, голов было две с золотыми коронами! А хвостов, может, три.

– Как он в темноте разглядел короны? Дело-то ночью происходило?

– После полуночи,  – подтвердил Педро.

– Окасио лежал со свечкой?  – улыбнулся плотник.

– Разве там совсем темно?  – растерялся парень.

– Сходи проверь!

– Так ведь загрызут?

– Зато увидишь крысиного короля,  – добродушно засмеялся нормандец.

– Да ну, его…  – отказался парень.

В тишине безветрия запричитала пила: «Ох-ты, ох-ты…» Заскрипели козлы. Поникшие паруса лениво шпалерами покачивались над головой. Ослабли ванты. Запутавшиеся в снастях вымпела заснули. Третий день стоял изнуряющий штиль.

* * *

Отливающая синевой блестящая поверхность океана замерла в усталой неге под теплым золотистым солнцем, выныривающим по утрам на северо-востоке и наполнявшим лазурью отражающееся в волнах бездонное небо. Голубизна опускалась вниз, растекалась по океану, заполняла видимый мир от края и до края. Куда ни глянь, везде буйствовала синь с переливами зеленого, желтого, розового, белого, прочих цветов. Она искрилась на солнце, светлела, набухала чернилами на юге, сливалась с небом на западе и на востоке. Каждый час океан и небо менялись, влияли друг на друга, но синий цвет сохранялся. К ночи он угасал, чтобы поутру вновь окрасить безжизненные просторы. Ни земли, ни паруса, ни знака человеческого бытия. Только три одиноких точки застряли во вселенной, завязли в синеве и безмерности пространства.

Когда Колумб пересекал Атлантику, то на второй неделе плавания навстречу стали попадаться стволы деревьев, обрывки тростника, лесные птицы. Из выловленного за бортом дерева, невиданного цвета и формы, люди вырезали крестики, выставили вперед и страстно молились на запад в надежде увидеть землю. Тридцать три дня пробыли они в пути, имея большие запасы продовольствия и здоровые команды, будучи уверены, что вернутся в Испанию, когда захотят.

Что же чувствовали посреди океана истощенные голодом и болезнью моряки, лишенные надежды искать спасение на Патагонском берегу? Для них не существовало дороги назад – они бы умерли, не достигнув материка. Каждый день люди видели картину, пугающую однообразием и безысходностью. Пустота вокруг. Голод и пустота рождали отчаяние. Впереди была неизвестность.

«Ветер, добрый странник, наполни паруса силой, вспень воду за кормой!  – ласковым голосом твердил у руля Баскито древнее заклинание.  – Подуй, милый, пригони к земле каравеллы!»

Магический заговор не помогал. Санчо скреб перышками мачты, Эрнандес с Родригесом взобрались на выбленки, пыхтели в паруса – бриз не приходил, корабли не двигались. На второй день можно решительнее призывать ветер, называть «собакой»:

«Ветер, небесный пес! Навались на мачты, чтобы задрожали и согнулись, как скрипичные смычки!»

Свист на палубе считался дурным предзнаменованием, «сдувал» ветер, а в штиль вызывал его. Поэтому все, кому ни лень, свистели, вскидывали головы, дули в паруса.

Раздавались требования наказать святых, искупать Антония Падуанского, что являлось самым испытанным средством для прекращения штиля, грозившего голодной смертью.

Капелланы денно и нощно молили Спасителя и Присноблаженную Божью Мать смилостивиться, наслать хоть бурю, только бы куда-нибудь двигаться, не сидеть в бездействии. Вырезанный Фодисом из старого полена, Антоний удивленно таращил глаза на дымящиеся кадильницы и не понимал, чего от него требуют. Просьбы становились настойчивыми, угрожающими. Непочтительно повернувшись спиной к святому, Вальдеррама грудью прикрывал статую.

Раздраженный Баскито поминал ветер последними словами, грозил капеллану кулаком. Моряки свистели, заглушали молитву. Санчо, ублажавший перышком мачты в надежде сдвинуть корабль с места, зло глядел на капитана. Запахло бунтом. Серран сделал вид, будто происходящее на палубе не интересует его, и с достоинством удалился в каюту. Это послужило сигналом к действиям.

Санчо пнул с досады бизань, которую ласкал, громко заявил:

– Хватит жечь свечки перед Антонием! Давай его в воду, ребята! Моряки загалдели, капеллан схватил статую, прижал к животу.

– Ты ему зад подставь,  – посоветовали в толпе.

Фодис отложил пилу, насторожился. Плотнику не понравилось непочтительное обращение с его детищем.

– Отдай подобру!  – потребовал солдат.

– Нет!  – завопил Вальдеррама.  – Не дам, богохульники!

– Мы не трогаем Господа,  – возразил Санчо.

– Уйди, старик!  – посоветовали матросы.

– Не позволю!  – закричал священник, но солдат легко отобрал у него святого.

Нормандец растолкал толпу, придвинулся к алтарю.

– Рыжий пожаловал…  – Санчо заметил Фодиса.  – Полезешь заступаться?

– Не тронь!  – сказал плотник, сжимая кулаки.

– Ох, напугал… Видали мы таких!  – запричитал Наварре.

Закончить он не успел, Фодис сгреб солдата в охапку вместе со статуей, повалил на палубу. Свист прекратился. Толпа закричала, зашевелилась, кинулась разнимать дерущихся. Баскито покинул бесполезный руль, забыл о ветре, прибежал на квартердек. Ричарда и Санчо растащили в стороны. Изрядно помятый святой валялся на грязных досках. Баскито подхватил его, поднял над головой.

– Пусть освятит воду и вызовет пассат,  – торжественно произнес матрос, примиряя поссорившихся.  – Мы искупаем его с молитвой.

– Правильно.

– Мы не грешники,  – поддержали в толпе.

– Где капеллан? Пусть поет псалмы!

Вальдеррама в суматохе исчез.

– Обойдемся без него,  – решил Баскито, расставляя народ в две шеренги от мачты до борта. Плотник и солдат оказались напротив друг друга.

– Давно пора утопить рыжую харю,  – шипел Санчо.  – Из-за рыжих на море происходят несчастья. Зимой налетели на камни, а сейчас подохнем с голоду!

– Заткнись!  – погрозил появившийся в проходе Бартоломео.  – Я тебя самого подвешу за ноги!

– Веревку давай!  – приказал Баскито, удерживая на руках статую Антония.  – Да не эту – тоньше. Святой ведь!

– Может, ему рясу заголить да по заду постегать?  – предложили в толпе.  – Вмиг ветер задует!

– У него нет задницы – Фодис не вырезал,  – засмеялись люди.

– Завязывай узлом посередине!  – велел Баскито.

Антония поверх парчового плаща перевязали линем, и он повис на веревке. Получилось некрасиво. Баскито предложил перехватить фигурку поверх горла вторым узлом, но тут плотник опять возмутился.

– И так не утонет!  – успокоил народ Баскито.

Привязанного к тросу Антония с пением псалмов понесли к борту. За матросами по коридору с почтением шествовал боцман. У борта процессия в нерешительности остановилась. Баскито не знал, сразу макнуть святого или придумать еще чего-нибудь. Он беспомощно оглядел народ, поискал в толпе священника. Моряки жаждали зрелища. Баскито почувствовал это, воздвиг статую на поручнях, пал перед нею на колени. Товарищи последовали его примеру. Санчо надулся, заворчал, его ударили кулаком в бок, и он плюхнулся на палубу.

– Ричард, читай молитвы!  – в тишине промолвил Баскито.

– Какую?

– «Отче наш» и «Аве Мария».

– Разве Антоний нам Отче?  – заспорил солдат.

– Читай, читай…  – напирали со всех сторон.

Запинаясь и путаясь, плотник вспомнил молитвы. Наступил возвышенный момент.

– Не сердись на нас, Антоний,  – подражая голосу капеллана, произнес Баскито.  – Гони ветер, либо мы тебя того… макнем.

Толпа задрала головы, уставилась на паруса. Прошла минута, вторая, третья.

– Ага, выкусили!  – злорадно сказал Санчо.

– Шевелятся…  – неуверенно возразили ему.

– Надо трижды попросить,  – подсказал вылезший из трюма Мартин.

– Опустись на колени!  – зашикали на него.

– Вот еще,  – хмыкнул стражник и пошел прочь.

– Проси второй раз!  – велели в толпе.

– Я тебе второй раз добром говорю,  – начал Баскито,  – гони ветер, а то худо будет!

– Чу, подул…  – удивленно и радостно воскликнул Педро.  – Дядя Ричард, дует!

– Тянет…  – нерешительно поддержал плотник.

– С какой стороны?  – деловито поинтересовался боцман.

– Кажется, с севера,  – засомневался юнга.

– С запада,  – поправили моряки.

– Вот гад, встречный вызвал!  – выругался Санчо.  – Смеется над нами!

– Гляди, и впрямь паруса заколыхались.

– Диво…  – зашумели матросы. Вздрогнув, полотнища повисли недвижно.

– Проси в последний раз!  – распорядился Бартоломео.

– Ну, Антоний, если сейчас не поможешь, пеняй на себя!  – напугал его обидевшийся Баскито.

– Не так,  – закричали моряки,  – вежливо, как в первый раз.

– Хватит с него!  – надулся Баскито.  – Мы читали молитвы, вставали на колени, а он издевался над нами!

– Надо по чину, по форме,  – поучали в толпе.

– Сам проси!  – огрызнулся Баскито.

– Пусть Фодис уважит, Антоний ему как сын родной!  – рассудили в народе.

Но и на сей раз, учтивые слова не возымели действия на святого – он не пожелал вызвать ветер. Тогда к всеобщему удовольствию его медленно опустили за борт, заставили поплавать корабликом вдоль борта. Несчастный Антоний перевернулся лицом вниз, безропотно сносил унижения.

– Захлебнется!  – всерьез испугался Педро.

– Хватит, вытаскивай!  – скомандовал боцман.

– Я бы его под килем протянул,  – сказал Санчо, не удовлетворенный купанием.

– Завтра снова опустим,  – пообещал Бартоломео.  – Для первого раза достаточно.

– Не дам,  – Фодис сгреб в охапку святого, отнес к алтарю.

Вода стекала с мокрой фигурки Антония. Румяна слезли со щек, он пожелтел и осунулся, будто простудился. Черные глаза обиженно глядели на людей. Он походил на мальчишку-несмышленыша, а не на падуанского чудотворца. Плотник по-отцовски расправлял ему золотисто-алый плащ, стряхивал заскорузлым пальцем капельки со лба. Дева Мария ласково смотрела на них.

Толпа разбрелась. Непобедимый солдат не отважился смеяться над Фодисом. Баскито возвратился к рулю и заголосил, призывая «небесного пса» раздуть паруса. Так маялись весь день, поминутно слюнявили пальцы, старались поймать малейшие движения воздуха.

* * *

Ночью на флагмане умер десятый по счету человек. К полудню в теплом климате труп под рогожей начал разлагаться и смердеть. Больные отползли от матроса, здоровые стороной обходили мертвеца, и не находилось желающих обмыть бродягу водой, одеть в чистое платье. Нотариус Леон де Эсплета издали удостоверился в смерти, составил соответствующий документ, пообещал добровольным помощникам выделить часть наследства покойного за последние услуги. Уродливо раздавшийся труп обдали водой, отерли от дерьма, завернули в кусок паруса.

Неторопливо и деловито Эсплета переписал имущество в сундуке, на которое уже давно зарились соседи, запер на ключ, прикрепил сургучную печать, выдал по денежке доброхотам. Грязный хлам, старая Библия, поржавевшее оружие, всякая мелочь остались семье, если «Тринидаду» будет суждено вернуться на родину.

Превозмогая отвращение, отец Антоний уселся у изголовья, принялся читать Евангелие. Его тянуло к покойникам, познавшим тайну конца, секрет перехода в иное состояние. Францисканец смотрел в застывшие лица, порою удовлетворенные, порою искореженные гримасой боли и отчаяния, стараясь понять, что они чувствовали и о чем думали в последний момент. Ему казалось, будто в этот миг к человеку приходит истинное понимание жизни и Бога, которое он уже не передаст живым.

Скорчившийся над трупом парусный мастер зашивал саван. Толстой иглой с суровой ниткой прострочил холстину в ногах, спрятал в тряпках два каменных ядра, подобрался к вздувшемуся животу. Мастер был молод, но угрюм и нелюдим, потому что товарищи чурались его, боясь человека, провожавшего в последний путь покойников. Шов перевалился через вздыбленный живот, прошел по связанным веревочкой рукам, задержался у тонкой восковой свечки с дрожащим живым огоньком. Парень вынул свечу из желто-синих пальцев, потушил, сунул огарок в саван на грудь мертвеца к позеленевшему медному крестику, развязал ему руки. Вскоре работа закончилась. Обрывки ниток с иголкой мастер засунул внутрь, чтобы матрос унес их на дно. Священник начертил на саване крест, пригласил капелланов для заупокойной службы.

Теперь, когда покойника зашили в парусину, люди подошли ближе. Струился запах ладана, зависал в безветрии, смешивался с гнилью разложения. Торжественно и чинно звучали голоса, потрескивали свечи. Словно Лазаря в пеленах, моряки разглядывали груду под серой тряпкой с черным смолистым крестом, но чуда воскресения не ждали. Превозмогая боль, Антоний читал над ним:

После отпевания труп положили на доски. В сопровождении офицеров вышел на палубу адмирал. Магеллан наравне со всеми переносил тяготы и лишения, это вызывало уважение. Осунувшийся, с резко обозначившимися морщинами и пожелтевшими белками глаз, он мало отличался от моряков. Фернандо построил команду, как при порке виновных, приказал начать похороны.

Мертвеца подняли на досках, понесли к борту. Раздалась команда приспустить флаги, канониры зарядили пушку. Доски с трупом положили поперек поручней, чтобы при наклоне он соскользнул вниз. Капелланы встали по сторонам.

«Сегодня умер наш товарищ,  – вышел вперед адмирал.  – Он честно служил императору,  – с трудом подбирая слова, говорил командующий.  – Господь воздаст его душе по заслугам и покарает предателей, обрекших тело на голод. Честь и слава матросу умершему в море! Здесь его дом и могила. Пусть не страшит вас эта смерть. Бог отмерил каждому дни, надо с достоинством прожить их. Приумножьте славу Всевышнего своими деяниями. Как питал Господь народ Моисея манной небесной, так не покинет и нас… Ждите чуда, оно обязательно произойдет. Не отчаивайтесь, Творец испытывает нас и воздаст во сто крат!»

Магеллан подал знак капелланам, им принадлежало последнее слово. Антоний готовился продолжить возвышенный слог адмирала, раскрыл рот, но неожиданно для себя лишь повторил фразу моряков, веками провожавшую их на дно: «Мы предаем тебя пучине». По знаку боцмана, Хинес и Леон приподняли доски. Цепляясь за сучки, труп покатился вниз. За бортом послышался всплеск, бухнула пушка.

* * *

– Я выменял у Эрнандеса крысу,  – сообщил Пигафетта священнику, когда они остались одни.  – Ты должен съесть ее живьем!

– Зачем?  – изумился францисканец.

– У тебя скорбут.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышал, как Моралес сказал сеньору Магеллану.

– Мне нездоровится.

– Есть только одно средство. Тебе будет противно, но ты пересилишь себя. Свежая кровь и мясо спасут от смерти.

– Они нечисты для Господа, я нарушу заповеди Всевышнего.

– Я возьму грех на себя.

– Нет,  – воспротивился священник,  – моя жизнь в руках Господа. Ни один волос не падет с головы без Его ведома.

– Не меньшее зло – сознательно лишать себя жизни.

– Правильно.

– Ты сделаешь это ради меня, пусть Спаситель осудит меня вместо тебя.

– Такое лечение придумал сеньор Магеллан?  – догадался Антоний.  – Откуда у тебя появились деньги?

– Выиграл.

– У кого?

– У Эрнандеса.

– Ты же сказал, что выменял крысу?

– Ну да,  – запутался Пигафетта.  – Сначала выиграл дукат, потом купил тварь. Эрнандес все равно не отдал бы деньги. У него нет золота. Капитан-генерал тут ни при чем. Он говорил с врачом, а я мимо проходил.

– Это я уже слышал.

– Так возьмешь?  – с надеждой спросил итальянец.

– Выкини!  – посоветовал священник.

– Ну и дурак!  – обиделся летописец.  – Зубы качаются, а все цепляешься за Библию.

– На том стою!  – с достоинством изрек монах.

– Ты не стой, сядь и подумай: жизнь сложнее Священного Писания.

– Знаю я ваше римское вольнодумство! Епископы устраивают маскарады с развратными девками, художники рисуют нагие тела, писатели строчат про монахов богохульства. Ваша вера гибнет, оттого захватчики рвут страну на части. Отойди от меня! Устал, не хочу разговаривать с тобой.

Вода слегка колыхалась у борта. Солнце жгло спины друзей, заворожено глядевших вниз. Лучи преломлялись в море, желтоватыми бликами мерцали на поверхности.

– Глубоко здесь?  – поинтересовался священник, любуясь изменяющимися переливами цветов.

– Альбо связал пять линей, но дна не достал. Сеньор Магеллан решил, будто здесь самое глубокое место в океане.

– Разумно,  – похвалил Антоний.  – Что еще говорил капитан-генерал?

– Если бы после выхода из пролива мы беспрерывно двигались в западном направлении, то объехали весь мир, но не открыли бы ничего, кроме мыса Дев. Он уверен, что земля имеет форму шара и на пятьдесят втором градусе южной широты пуста.

– Ты записал это в дневник?

– Конечно. А ты сомневаешься?

– Не знаю… Как можно утверждать то, чего никто не видел?

– Ого! Раньше ты все принимал на веру.

– Вера сильна знанием,  – убежденно произнес францисканец.

– Так говорят наши вольнодумцы,  – осторожно заметил Пигафетта.  – Как соединить знания и веру? У Моралеса – научный опыт, у тебя – Библия.

– Я не буду есть крысу,  – вспомнил Антоний.

– Чудак!  – засмеялся итальянец.  – Я не заставляю тебя. Мне тяжело видеть, как ты слабеешь.

– Бог даст – дотяну до островов.

– Я поменяю крысу на порцию сухарей,  – решил Пигафетта.  – Не откажешься от них?

– Спасибо, Антонио,  – растроганно поблагодарил священник.  – Я не забуду о том.

– Я легко переношу голод,  – обрадовался Пигафетта.